Хайди
- -
- 100%
- +
– Да, – подтвердил Петер, – и вот эти два больших куска тоже твои, а когда выпьешь молоко, тебе положена ещё одна чашка от Лебедушки, а потом уже я буду пить.
– А ты от кого пьёшь молоко? – Хайди не терпелось всё узнать.
– От моей козы Улитки. Давай уже ешь, – снова напомнил Петер.
Хайди начала с молока, и, как только она отставила пустую чашку, Петер надоил для неё вторую. Хайди отломила хлеб от своей краюхи, а оставшийся кусок, который всё ещё был больше того, что припас себе на обед Петер и что уже почти закончился, протянула пастушку вместе со своим нетронутым сыром:
– На, мне этого хватит.
Петер смотрел на Хайди с немым удивлением, потому что сам бы никогда в жизни не смог так поступить. Он немного помедлил, всё ещё не в силах поверить, что Хайди не шутит; но та по-прежнему протягивала ему эти два ломтя, а поскольку Петер не брал, она положила их ему на колени. Тут он понял, что она и вправду делится с ним своей едой; он схватил хлеб и сыр, кивнул в знак благодарности и принялся за такой богатый обед, какого ему ещё не перепадало за всю его пастушескую жизнь. А Хайди уже снова смотрела на коз.
– Как их всех зовут, Петер? – спросила она.
Это Петер знал точно и помнил тем более крепко, что запоминать ему приходилось не так уж и много. Он начал перечислять и назвал всех без запинки, на каждую показывая пальцем. Хайди внимательно следила за его указаниями, и ей не понадобилось много времени, чтобы научиться отличать животных друг от друга, потому что каждое имело свои особенности, которые сразу запоминались; для этого достаточно было к ним присмотреться, а Хайди присматривалась. Вот крупный Турок с крепкими рогами, которыми он так и норовил пободаться с другими, а те разбегались от него прочь, как только он приближался, и знать не хотели грубияна-забияку. Один только дерзкий Щегол, стройный, проворный козлик, не сторонился его, а нападал первым так бойко, что большой Турок озадаченно стоял, растерявшись перед воинственным Щеглом с его острыми рожками. А вот маленькая, беленькая Снежинка – она блеет всегда так настойчиво и с такой мольбой, что Хайди уже не раз подбегала к ней, чтобы утешить и погладить по голове. Вот и сейчас её жалобный молодой голосок опять призывал на помощь. Хайди побежала к ней, обняла козочку за шею и участливо спросила:
– Что с тобой, Снежинка? Почему ты всё время зовёшь на помощь?
Козочка доверчиво прильнула к Хайди и затихла. Петер – всё ещё с набитым ртом – крикнул:
– Это она потому, что Старая больше не ходит с ней на альм, её позавчера только продали в Майенфельд, теперь она больше не в стаде.
– А кто это – Старая? – спросила Хайди.
– Да её мать, – ответил тот.
– А где тогда бабушка?
– Нету у неё бабушки.
– Ну, тогда дедушка? – искала выход Хайди. – Ты моя бедняжка, Снежинка, – сказала она и нежно прижала к себе животное. – Ну не плачь так жалобно. Ты же видишь, я теперь с тобой и каждый день буду с тобой, тебе уже не будет так одиноко. Как только станет плохо, сразу беги ко мне.
Снежинка довольно потёрлась головой о плечо Хайди и перестала жалобно блеять. Между тем Петер покончил со своим обедом и снова подошёл к стаду, где Хайди уже накопила множество наблюдений и соображений, которые ей нужно было обсудить.
Намного красивее и чище остальных в стаде были две козы – Лебедушка и Медведушка, которые и вели себя с особым аристократизмом, ходили по большей части наособицу, а назойливого Турка встречали холодным презрением.
Животные опять стали расходиться по склону, взбираться к кустам, и у каждого была своя повадка: одни в стремлении к цели легкомысленно пропускали всё менее интересное, другие неторопливо прибирали по дороге всякий вкусный стебель, Турок то и дело устраивал пробные нападения. Лебедушка и Медведушка грациозно и легко карабкались наверх, тотчас находили там самые лучшие кусты, ловко пристраивались к ним и изящно их обгладывали. Хайди, заложив руки за спину, стояла и взирала на происходящее с большим вниманием.
Сытый Петер вновь разлёгся на траве.
– Петер, – заметила Хайди, – а ведь Лебедушка и Медведушка – самые красивые среди них.
– Ещё бы, – ответил тот. – Дядя Альм и чистит их, и моет, и даёт им соль, и держит в самом обустроенном хлеву.
Но тут Петер неожиданно вскочил и бросился к козам. Хайди побежала вслед за ним: должно быть, там что-то случилось, не могла же она остаться в стороне. Петер прорвался сквозь стадо на ту сторону луга, где голые скалы отвесно обрывались вниз и какая-нибудь неосмотрительная козочка, забравшись туда, легко могла оступиться и переломать себе ноги. Он заметил, что туда ускакал любопытный Щегол, и подоспел как раз вовремя, когда тот подскочил к самому краю обрыва. Тут Петер споткнулся и упал на камни, но уже в падении дотянулся до ноги животного и вцепился в неё. Щегол заблеял от неожиданности и возмущения, что помешали продолжению его весёлого рейда, и упрямо рванулся вперёд. Петер кликнул Хайди на помощь, потому что сам не мог встать и чуть не вывихнул Щеглу ногу. Хайди была тут как тут и мигом оценила бедственное положение обоих. Она быстро сорвала пучок душистой травы и, поднеся его к носу Щегла, стала мягко его урезонивать:
– Пойдём, пойдём, Щегол, будь умницей! Смотри, ты же можешь сорваться вниз и сломать ногу, тебе же будет ужасно больно.
Козлик быстро обернулся и стал поедать траву из рук Хайди. Тем временем Петер поднялся на ноги и ухватил Щегла за верёвку, на которой висел колокольчик, а Хайди взялась за верёвку с другой стороны, и они повели беглеца назад, к мирно пасущемуся стаду. Теперь, когда козлик был в безопасности, Петер замахнулся на него своей хворостиной, чтобы как следует наказать виноватого, и Щегол пугливо отпрянул, сообразив, что сейчас будет. Но Хайди громко закричала:
– Нет, Петер, не бей его, видишь, он боится!
– По заслугам, – прорычал Петер и уже хотел стегнуть, но Хайди бросилась наперерез и возмущённо закричала:
– Не бей, нельзя, ему больно, отпусти его!
Петер удивлённо глянул на заступницу, чёрные глаза которой сверкнули на него так, что он невольно опустил свой прут.
– Ладно, пусть идёт, но только если завтра ты снова дашь мне сыру, – уступил Петер, ведь надо же ему было получить возмещение за пережитый страх.
– Заберёшь весь сыр, и завтра, и всегда, мне он совсем не нужен, – согласилась Хайди. – И хлеба тебе дам, как сегодня. Но за это ты никогда не будешь бить Щегла, совсем никогда, и Снежинку никогда, и вообще ни одну козочку.
– Да плевать мне на них, – буркнул Петер, и это было с его стороны чем-то вроде согласия.
Провинившегося козлика он отпустил, и радостный Щегол, высоко подпрыгнув, умчался в стадо.
Так незаметно прошёл день, и вот уж солнце готовилось закатиться за горы. Хайди снова сидела в траве и, притихнув, смотрела на голубые колокольчики и цветы ладанника, они сияли в золотом закатном свете, позолотилась и вся трава, а скалы наверху вдруг начали мерцать и поблёскивать. Тут Хайди вскочила и завопила:
– Петер! Петер! Горит! Горит! Все горы горят, и снежная шапка вон там горит, и небо. Смотри! Смотри! Скалистая гора вся пылает! Ой, какой красивый огненный снег! Петер, посмотри, огонь добрался до орла! Посмотри на скалы! Посмотри на ели! Всё, всё в огне!
– Так всегда и бывает, – благодушно отозвался Петер, выстрагивая себе новый прут, – только это не огонь.
– А что же это? – воскликнула Хайди. Она металась с места на место, чтобы посмотреть со всех сторон, потому что не могла выбрать, откуда лучше видно. – Что это, Петер, что это? – снова крикнула Хайди.
– Это просто так, само по себе делается, – объяснил Петер.
– Ой, смотри, смотри, – ещё больше разволновалась Хайди, – они вдруг порозовели! Смотри, что творится со снегом и с теми высокими скалами! Как они называются, Петер?
– Горы никак не называются, – ответил тот.
– О, какая красота, розовый снег! А на скалах наверху цветут розы! Ох, они посерели! Ой-ой, всё погасло! Всё кончилось, Петер! – И Хайди опустилась на землю с таким напуганным видом, как будто действительно настал конец света.
– Завтра опять будет всё то же самое, – заявил Петер. – Вставай, нам пора домой.
Он созвал коз – свистом и криком, и начался спуск под гору.
– И что, так будет всегда, всякий день, когда мы на пастбищах? – спросила Хайди, с трепетом ожидая подтверждения.
– В основном, – ответил тот.
– Но завтра-то будет точно? – Хотя бы в этом она должна была удостовериться.
– Да-да, уж завтра точно будет! – заверил Петер.
Хайди повеселела. За этот день она получила столько впечатлений, в голове у неё пронеслось столько новых мыслей, что теперь она притихла, обдумывая их, и молчала, пока они не дошли до хижины и не увидели дедушку. Дед сидел под елями, где тоже пристроил скамью и вечерами поджидал своих коз, возвращавшихся с этой стороны. Хайди бросилась к нему, а вдогонку ей уже скакали Лебедушка и Медведушка, потому что козы знали своего хозяина и свой хлев.
Петер крикнул Хайди вслед:
– Тогда завтра опять с нами! Спокойной ночи! – Петеру было далеко не всё равно, пойдёт с ним завтра Хайди или нет.
Хайди быстро вернулась к нему и протянула руку на прощание, заверяя, что завтра снова пойдёт, и успела ещё раз прыгнуть в гущу удаляющегося стада, чтобы обнять за шею Снежинку и доверительно шепнуть ей:
– Спи спокойно, Снежинка, и не забывай, что завтра я снова приду и тебе больше не придётся жалобно блеять.
Снежинка благодарно посмотрела на Хайди и побежала догонять стадо.
А Хайди побежала под ели.
– Ах, дед, как там было хорошо! – крикнула она ещё издали. – Огонь и розы на скалах, и голубые и жёлтые цветы… И смотри, что я принесла! – С этими словами Хайди вытряхнула перед дедом всё своё цветочное богатство из свёрнутого передника. Но что за вид был у бедных цветочков! Хайди их не узнавала. Они стали похожи на сено, а все цветки как один закрылись. – Дед, что это с ними? – испуганно вскричала Хайди. – Они были не такие, почему завяли?
– Им надо стоять на воле, на солнышке, а не лежать в свёрнутом переднике, – сказал дедушка.
– Тогда я больше не буду их рвать. А ещё, дед, – вдруг вспомнила она, – отчего так кричал беркут?
– Иди-ка мыться, а я пойду в хлев и надою молока, а потом мы пойдём с тобой в дом и поужинаем, вот тогда я и расскажу тебе всё по порядку.
Так и сделали, и, когда потом Хайди сидела на своём высоком табурете перед чашкой молока, а дедушка рядом с ней, ребёнок снова напомнил:
– Отчего беркут так кричит, дед?
– Это он смеётся оттуда над людьми за то, что они в деревнях живут в тесноте и злобствуют друг на друга. Вот он и каркает издевательски: «Вам бы разойтись, пусть бы каждый пошёл своим путём и поднялся вверх, как я, – вам бы стало гораздо лучше!» – Дедушка произнёс эти слова, подражая крику орла, и Хайди ещё больше впечатлилась.
– Почему у гор нет имён, дед? – перешла Хайди к следующему вопросу.
– Почему же нет, есть, – ответил тот, – и если ты мне сможешь описать каждую так, чтобы я её опознал, то я скажу тебе, как она называется.
Тут Хайди описала ему скалистую гору с двумя высокими башнями так, как она их увидела, и дедушка с удовлетворением сказал:
– Правильно, эту гору я знаю, она называется Фалькнис. А ещё какую ты видела?
Хайди описала ему гору с большой снежной шапкой, на которой весь ледник горел огнём, потом порозовел, а после вдруг поблёк и стоял словно потухший.
– И эту гору я знаю, – сказал дедушка, – это Чезаплана. И что, понравилось тебе на выпасах?
Хайди рассказала ему обо всём, что было днём, а было всё чудесно, особенно вечернее пламя на вершинах. Она попросила дедушку объяснить ей про огонь, потому что Петер не знал, откуда он берётся.
– Видишь ли, – объяснил дедушка, – это делает солнце, когда прощается на ночь с горами. Оно машет им последними, самыми красивыми лучами, чтобы они не забыли его до следующего утра.
Объяснение Хайди понравилось, и она не могла дождаться, когда же наступит следующий день, чтобы снова можно было пойти на пастбища и опять увидеть, как солнце желает горам доброй ночи. Но вначале нужно было лечь спать, и опять она сладко спала до утра на своём ложе из сена, и ей снились сверкающие горы и красные розы на этих горах, среди которых весело скакала Снежинка.
У бабушки
Наутро опять взошло ясное солнце, а там и Петер подоспел со своими козами, и снова они все вместе двинулись на пастбища. Так и пошло изо дня в день, и Хайди от такой жизни на приволье загорела и окрепла так, что не знала нехватки ни в чём, жила себе счастливо и радостно, как живут беззаботные птички в зелёном лесу. А когда приблизилась осень и ветер начал свистать в горах всё громче, дедушка однажды сказал:
– Сегодня останешься дома, Хайди: такую малышку, как ты, ветер в одночасье понесёт по скалам и сдует в долину.
Но когда об этом услышал Петер, сильно опечалился: без Хайди он не знал, куда деваться от скуки; кроме того, пастушок лишился своего обильного обеда; вдобавок ко́зы в эти дни стали такими строптивыми, что требовали от него двойного внимания: ведь они тоже привыкли к обществу Хайди и не хотели идти без неё на пастбище, разбегаясь во все стороны. Хайди никогда не унывала, потому что всегда находила причину для радости. Больше всего она любила подниматься с козами и пастушком на горные луга к цветам и орлам, где всегда случалось много приключений с козами из-за их разных характеров. Но и около деда Хайди находила немало интересного, ведь он беспрестанно что-нибудь пилил, стучал молотком и плотничал; а когда ей выпадало оставаться дома в те дни, когда дедушка готовил круглые козьи сыры, для неё особым удовольствием было смотреть на эту примечательную работу, при которой дедушка закатывал рукава и орудовал голыми руками в большом котле.
Но притягательнее всего в такие ветреные дни для Хайди было волнение и шум трёх старых елей позади хижины. Время от времени она не выдерживала и убегала посмотреть, что там творится, потому что не было ничего прекраснее этого таинственного гула в макушках деревьев. Хайди стояла внизу, задрав голову, и не могла наглядеться и наслушаться, как ветер гудел, с размахом раскачивая ветки. Солнце уже не пекло так, как летом, и Хайди достала свои чулки и башмаки, а ещё кацавейку, потому что становилось всё свеже́й, и, когда Хайди стояла под елями, её продувало, как тонкий листочек, но она всё равно бежала туда, едва заслышав шум ветра, не в силах усидеть дома.
Потом стало холодно, и Петер согревал руки дыханием, поднимаясь по утрам из долины. Но холода продлились недолго. Однажды за ночь выпал снег, и наутро весь альм побелел, не стало видно ни листа, ни зелёной травинки. Петер-козопас больше не появлялся со своим стадом, и Хайди удивлённо выглядывала в оконце, потому что снова пошёл снег, и густые хлопья валились и валились, пока не завалили землю так, что окна уже не открывались и люди оказались взаперти. Это развеселило Хайди, и она бегала от одного окошка к другому, чтобы посмотреть, что будет дальше и не укроет ли снегом всю хижину так, что придётся зажигать свет средь бела дня. Но до этого дело не дошло, и на следующий день дедушка вышел на улицу – поскольку снег перестал идти – и откопал хижину, откидывая снег в высокие сугробы, которые теперь громоздились вокруг дома. Зато окна и дверь снова освободились, и это было хорошо, потому что, когда под вечер Хайди с дедушкой сидели у огня, вдруг что-то застучало о деревянный порог, и дверь отворилась. То был Петер-козопас; это он стучал о порожек, отряхивая снег с башмаков. Вообще-то Петер был весь в снегу, потому что пробирался сквозь высокие сугробы. Но он не сдавался – так рвался к Хайди, которую не видел уже восемь дней.
– Добрый вечер, – сказал Петер, войдя, и тут же направился к огню; всё его лицо сияло довольством оттого, что он наконец добрался.
Хайди смотрела на него удивлённо, потому что он стоял к огню так близко, что снег на нём начал таять и Петер весь превратился в небольшой водопад.
– Ну, полководец, как дела? – спросил дедушка. – Остался без армии, приходится грызть карандаш?
– Почему он должен грызть карандаш, дед? – тут же спросила любознательная Хайди.
– Зимой он должен ходить в школу, – объяснил дедушка. – Поскольку там учатся читать и писать, а это порой бывает трудно, немножко помогает, если погрызть карандаш. Не правда ли, полководец?
– Да, это верно, – подтвердил Петер.
У Хайди мгновенно родилось очень много вопросов к Петеру про школу и про всё, что там бывает, что там видно и что слышно, а поскольку беседа, в которой принимал участие Петер, всегда требовала много времени, он успел высохнуть с ног до головы. Ему всегда было очень трудно облечь в слова то, что он хотел передать; а на сей раз это давалось ему особенно тяжело, потому что едва он успевал подобрать нужные слова для одного ответа, как Хайди уже забрасывала его двумя или тремя новыми вопросами, да ещё такими, которые требовали ответа в целую фразу.
Дедушка не участвовал в беседе, но улыбка всё чаще появлялась в уголках его рта, и это означало, что он слушает.
– Так, полководец, ты вышел из огня, и тебе необходимо подкрепление, идём! – С этими словами дедушка поднялся и достал из шкафа ужин, а Хайди пододвинула стулья к столу.
К этому времени дед уже давно приладил к стене лавку; раз уж он был теперь не один, он тут и там соорудил сиденья для двоих, поскольку Хайди имела привычку всюду следовать за дедом, куда бы он ни шёл, где бы ни стоял, где бы ни сидел. Они втроём удобно устроились за столом, и Петер выпучил глаза, увидев, какой изрядный кусок вяленого мяса Дядя Альм положил на его ломоть хлеба. Петеру давно такого не перепадало. Когда приятный ужин подошёл к концу, уже стало темнеть, и Петер собрался в обратный путь. Уже стоя в дверях и сказав «доброй ночи» и «спаси вас Бог», он добавил:
– В воскресенье я опять приду, это будет ровно через неделю, а ещё бабушка велела сказать, чтобы ты к ней зашла.
Для Хайди было совершенным открытием, что её где-то ждут, но эта мысль в ней укоренилась, и уже на следующее утро она первым делом заявила:
– Дед, мне же надо вниз, к бабушке, она меня ждёт.
– Снег слишком глубокий, – отговорился дедушка.
Но намерение прочно засело в голове Хайди: раз уж бабушка велела ей прийти, то так тому и быть. И не проходило дня, чтобы ребёнок не напомнил по нескольку раз:
– Дед, мне же надо идти, ведь бабушка там меня ждёт не дождётся.
На четвёртый день, когда на улице всё трещало и скрипело от мороза, а снежный покров застыл прочным настом, но солнце при этом весело заглядывало в окно, Хайди вновь завела свою шарманку:
– Дед, мне надо идти к бабушке, а то она устала, наверное, ждать.
Тут дед встал из-за стола, принёс с сеновала рядно, которое служило Хайди одеялом, и сказал:
– Идём.
Радостный ребёнок поскакал за ним вслед из дома. В старых елях на сей раз было тихо, на еловых лапах лежал снег, и солнце сверкало и вспыхивало в деревьях с таким великолепием, что Хайди от восторга прыгала, то и дело выкрикивая:
– Иди сюда, дед, иди сюда! Сплошное серебро и золото на ёлках!
А дед тем временем достал из сарая широкие салазки с приделанной впереди штангой. Направлять движение таких салазок приходилось ногами, опустив их и скользя по земле. Дед, оглядев ёлки по настоянию Хайди, сел на салазки, взял ребёнка к себе на колени, укутал его в рядно и крепко прижал к себе одной рукой, чтоб не выпал при спуске с горы. Потом ухватился другой рукой за штангу и оттолкнулся обеими ногами. Санки понеслись по склону вниз с такой быстротой, что Хайди почудилось, будто она летит по воздуху, словно птица, и ликующе завопила.
Санки остановились прямо перед лачугой Петера-козопаса. Дедушка поставил девочку на землю, выпростал её из рядна и сказал:
– Ну, теперь иди в дом, а как начнёт темнеть, поторопись в обратный путь.
И он развернул свои салазки и повёз их в гору.
Хайди вошла в тесную комнатку, где ей всё показалось чёрным. Там был очаг, на полке стояло несколько чашек. «Это кухонька», – догадалась Хайди. Дальше снова была дверь, Хайди открыла её и вошла в комнату. Эта лачуга не походила на горную пастушью хижину, как у деда, с одним просторным помещением и сеновалом наверху, а представляла собой старый домишко, низенький, тесный и скудный. Войдя в комнатку, она сразу очутилась перед столом, у которого сидела женщина и латала фуфайку Петера; эту фуфайку Хайди сразу узнала. В углу сидела старая, согбенная бабулька и пряла шерсть.
Хайди сразу разобралась, кто есть кто; она прямиком двинулась к пряхе и сказала:
– Добрый день, бабушка, вот я и пришла к тебе. А ты думала, я не скоро приду?
Бабушка подняла голову и на ощупь стала искать руку, протянутую ей для приветствия, а наткнувшись на неё, некоторое время задумчиво ощупывала в своей ладони, потом сказала:
– Никак, это дитятко сверху, от Дяди Альма. Ты Хайди?
– Да-да, – подтвердил ребёнок, – я только что приехала с дедом оттуда на санках.
– Как такое может быть? У тебя такая тёплая ладошка! Что, Бригитта, Дядя Альм сам привёз ребёнка?
Мать Петера, Бригитта, латавшая фуфайку, встала из-за стола и с любопытством оглядела ребёнка с головы до ног, потом сказала:
– Не знаю, мать, приехал ли с ней сам Дядя Альм. Это вряд ли. А ребёнку почём знать?
Но Хайди с недоумением посмотрела на женщину и уверенно произнесла:
– Очень даже хорошо знаю, кто завернул меня в одеяло и привёз на санках вниз, – это дед.
– Видать, правду говорил всё лето Петер про Дядю Альма, а мы-то думали, он сам не знает, что несёт, – сказала бабушка. – Кто бы мог поверить, что такое возможно. Я-то боялась, что ребёнок там и трёх недель не протянет. Как она выглядит, Бригитта?
Та уже успела рассмотреть Хайди со всех сторон.
– Она такая же изящная, как была Адельхайд, – ответила Бригитта. – Но у неё чёрные глаза и курчавые волосы, какие были у Тобиаса и какие у старика наверху. Я думаю, она похожа на обоих.
Между тем Хайди стояла без дела. Она крутила головой по сторонам, всё как следует разглядывая, и наконец сказала:
– Смотри, бабушка, у вас там ставня болтается туда-сюда и стучит. Дед бы мигом забил гвоздь и всё закрепил, а то ещё разобьёт вам стекло. Смотри, смотри, что делается!
– Ах, деточка, – вздохнула бабушка, – видеть-то я не могу, а вот слышу хорошо, и слышу не только ставню. Всё у нас расшаталось и стучит-скрипит, когда подует ветер. А он поддувает отовсюду, всё так и ходит ходуном. Ночью мои-то оба спят, а я лежу и боюсь, что однажды всё обрушится и придавит нас всех насмерть. Ах, и некому починить избушку, Петер пока ничего не умеет.
– А почему ты не можешь посмотреть, что делает ставня? Посмотри-ка туда, вон туда. – И Хайди показала пальцем.
– Ах, деточка, я ведь ничего не вижу, не только ставню, – пожаловалась бабушка.
– А если я выйду наружу и открою ставню, тогда будет светло – и ты увидишь?
– Нет-нет, я и тогда не увижу, светло мне уже никто не сделает.
– А если ты сама выйдешь наружу, на белый снег, тогда ведь тебе будет светло. Пойдём со мной, бабушка, я тебе покажу. – Хайди взяла бабушку за руку и хотела вывести её из избушки, испугавшись, что старушке нигде нет света.
– Лучше я посижу, деточка. Мне всё равно будет темно, хоть на снегу, хоть на свету, свет уже не пробивается в мои глаза.
– Тогда, может, летом, бабушка, – Хайди лихорадочно искала выход, – знаешь, когда солнце припекает целый день, а потом говорит «спокойной ночи», и горы начинают гореть огнём, и все жёлтые цветы сверкают, тогда-то тебе будет опять светло?
– Ах, детка, я больше никогда не увижу ни огненных гор, ни золотых цветочков наверху, мне уже не будет света на земле, нигде.
Тут Хайди горько расплакалась. Сквозь рыдания она то и дело повторяла:
– Кто может сделать тебе светло? Неужели никто? Совсем никто?
Бабушка пыталась утешить ребёнка, но это удалось ей не так скоро. Хайди почти никогда не плакала, но если уж начинала, то долго не могла остановиться. У бабушки от её рыданий разрывалось сердце, и она пробовала и так и этак успокоить дитя. Наконец сказала:
– Иди сюда, моя славная Хайди, подойди ко мне, я хочу тебе что-то сказать. Видишь ли, когда человек не видит, то он очень рад слышать всякое доброе слово, и мне так приятно слышать, когда ты не плачешь, а говоришь. Иди сюда, сядь рядом и расскажи мне, как ты живёшь там, наверху, что делаешь и что делает дедушка. Раньше я его хорошо знала, но вот уже много лет я о нём ничего не слышала, разве что от Петера, но Петер у нас не очень-то разговорчив.
Тут в голову Хайди пришла новая мысль. Она быстро вытерла слёзы и сказала:
– Погоди, бабушка, я всё расскажу деду, он тебе сделает светло и починит избушку, чтобы она не развалилась, – он всё умеет.