По грехам нашим

Два доктора, биолог Яровой и химик Ледякин, вольготно устроившись на старомодном резном диване, для начала дегустировали что-то из маленьких баночек. Обоим было за пятьдесят, и на здоровье они не жаловались.

– А что с Илюшкой, уже? – поинтересовался Ледякин. – Или шутки гения?

– Моисей Казбекович, что-нибудь попроще! Хо-хо…

– Одно могу сказать: юноша отменно одарённый. Я вёл его и наблюдал в университете – и говорю с ответственностью: всё для него слишком просто. Но это возрастное…

– Не дать опустить руки, – подвёл черту Яровой, и Ледякин в знак согласия качнул головой.

Илья с улыбкой изучал гостей, хотя все они были давно знакомы.

Сестра Татьяна ушла к себе в комнату от излишней суеты, чтобы сосредоточиться и решить, стоит ли сегодня заводить разговор с Особиным о дальнейшем обогащении кандидатской…

Словом, все шевелились на своих местах, переговаривались, о чём-то думали и рассуждали, не задаваясь делом, ради которого и призваны.

Выпили по рюмочке винца, началась вялая необязательная перекличка, когда вопрошают в неопределённость, но ответ с одной из сторон получают.

– А Танечка, я вам доложу, защитилась очень даже достойно. – Виктор Николаевич причмокнул губами. – Даже, как руководитель, я доволен – главное, без дураков…

– А вьюноша, значит, решил, минуя аспирантуру?.. И так бывает: нет-нет – и доктор! – Яровой вяло посмеивался, он и не надеялся на ответ. Но ответил Борис Аврамович:

– Нет, Михаил Львович, так не бывает. Точнее, может быть и так, но если и подумать не успел, а крыло самолёта или пенициллин уже на столе. А когда ничего, так ничего и не будет.

– А что делать, если слишком… чтобы идти в аспирантуру?

– Заняться тем, чего не достаёт, – спокойно ответил профессор Калюжный. И наверно потому, что так это уверенно было сказано, все обратились в его сторону, помня, что с Калюжным нечто подобное уже давно происходило.

– А что, вполне, вполне, – щурясь сладенько, отозвалась Козловская. – Я всю молодость нацеливалась в юристы, а заблудилась в языках…

– Растрата времени, – сурово не согласился Борис Аврамович.

– Да, время – деньги, – со вздохом и в то же время с усмешкой поддержала мужа Рута Яковлевна.

– А если перепрофилировать аспирантуру? – лениво спросил Солодин. – К нам на философию?

– Ефим Петрович, вы знаете: аспирантура хоть для барабанщиков – лишь бы защититься, – чирикнула Козловская. И каждый понимал, что прочирикала она выверенно и точно.

– А не сварить ли нам кофейку? – предложила Рута Яковлевна, и, освобождая сына из-под опёки, поднялась со своего места.

Борис Аврамович понял жену и тотчас холодно сказал:

– А то мы и не отдохнём, а всё будем решать родительские проблемы, не задумываясь и не зная, а дети – что же они хотят?.. Ты хоть скажи, сын, перед лицом друзей нашей семьи, а ты – что сам ты хочешь?

Как будто смутившись, Илья тихо засмеялся:

– И до меня доехали… А то всё мимо да мимо. Я ведь и не думал, что собрание и для разборки… Я, папа, ничего не хочу. Два искусствоведа в семье – много, а если ещё два биолога, то и вовсе перебор. Ну защищусь, ну буду доктором биологии; какую-нибудь новую классификацию насекомых предложу – ну и что? Что из этого? Вот я и не знаю, в какую сторону бежать…

– Ты сначала защитись, а потом – в любую, – проворчал отец.

– Только гении умирают за своё дело, но прежде это дело необходимо обрести и полюбить, – поучительно заметил Яровой. – Если же нет ни того ни другого, принимают то, что идёт в руки. Или расчетливый выбор – иного нет.

– Лишь бы не принципиальная уравниловка. – Солодин и губы скривил.

Добродушно запосмеивались.

А между тем появился запашистый кофе. Калюжный попросил зелёного чая. Рута Яковлевна предложила брусничной воды – Павел Осипович согласился.

Когда переключились на кофе, естественно, отвлеклись от Крона младшего. Приспело время высказывать практические предложения. Калюжный и подсказал Борису Аврамовичу – увести сына на какое-то время. Сам и вызвался организовать это.

– Подскажите ему, что временем сорить не следует… Вы знаете, что подсказать.

И действительно, Павел Осипович знал, что подсказать, а вот Борис Аврамович об этом даже не догадывался.

* * *

Удивительно, но совет принял неожиданное решение: одарённому Илюше следует предоставить время на самостоятельный выбор. Он не сможет долго бездельничать. Следовательно, передышка поможет найти себя. Пусть отдохнёт. Хорошо, если заведёт непродолжительный флирт. В конце концов, университетское образование он уже получил. Не беда, если полгода подумает.

Расчёт был верный. Так и случилось бы, не затворись Калюжный с Ильёй в его комнате.

* * *

К тому времени Павел Осипович уже десять лет в духовной семинарии читал курс лекций по Священному Писанию. Был он образован, начитан и сам по себе человек решительный и непредсказуемый. В своём кругу о нём даже ходили всевозможные небылицы. Все знали, что, будучи еще юношей-школьником, он настоял на своём крещении. А в течение года принудил не только родителей и сестру, но и родного дедушку принять православие.

После школы он поступил в педагогический институт и в то же время на заочное отделение духовной семинарии. Затем духовная академия, после чего и начал читать лекции по православной педагогике.

Старания и способности его были замечены, ему предложили читать лекции по Святому Писанию…

Ничего странного друзья в этом не видели – свои люди должны быть всюду. Крайностей за Калюжным не наблюдалось. Он обзавёлся семьёй, и только тогда в нем начало вызревать собственное духовное направление. До этого он был преподаватель, учёный, теперь же определилась и духовная личность.

* * *

Когда они уединились в комнате Ильи и прикрыли за собой глухую дверь, то оба вдруг восприняли радость тишины, так что недоумённо улыбнулись.

– А ведь хорошие люди, заботятся друг о друге, помогают, – имея в виду гостиную, одобрительно заметил Калюжный. – Ни у кого такой озабоченности нет.

– За то и брови на нас хмурят, – согласился Илья, выкатывая к столику кресло для гостя.

А гость с усмешкой глянул на хозяина и сказал с нажимом, как, наверное, только он и умел:

– Не за то, но и за это, – и обвёл взглядом кабинет Ильи. – Знаешь ли ты, что в России нет еврея, который бы не имел в квартире личной комнаты. А вот такой кабинет редкий доктор имеет… Впрочем, хмурятся, но и всего.

– А ещё-то что? – Илья искренне удивился.

– Об этом сам подумай и реши…

Они удобно разместились возле журнального столика – в окружении книг и живописи было спокойно и уютно.

– Я понимаю, но нам иначе нельзя. Мы в пути – и всюду необходимы.

– Верно говоришь: иначе и нельзя… А вот скажи, почему тебя от всего отворотило?

– В этом я не силён – не знаю… Понимаете, Павел Осипович, как будто задачи не нахожу. Солодин, Ефим Петрович, сказал бы: идеи не хватает. И я мог бы с ним согласиться, только мне и идея не нужна.

– Ага, вот здесь пусто – вакуум. – Калюжный постучал согнутым пальцем по своему внешнему сердцу, прикрыл глаза, помолчал и пояснил: – Душа отмирает.

– Так уж и отмирает?! – Илья капризно поджал губы.

– Хоть так, хоть иначе… Наша общая трагедия: живём без Бога, в промежутке. От Своего ушли, к Чужому – не пришли. А если и приткнулись, то слишком формально или расчётливо. И в девятнадцатом веке принимали крещение, чтобы освоить территорию, получить место… Взять хотя бы вашу фамилию: третье поколение в православии, но ведь формально! Помнишь ли ты, когда на исповеди был, причащался когда? У тебя даже иконы в кабинете нет. А почему? Потому что в гости приходят друзья иной веры или вовсе без веры. Чтобы их не смутить, самому не смутиться, да и нет нужды. Вот и получается: без Бога… Потому и вакуум, разочарование – зачем и жизнь?! В конце концов, пленит идея золотого тельца, карьера ради этого. Всё и обомнётся, да только вакуум останется. И тогда хоть по барабану лупить, лишь бы доллары выскакивали.

Илья напрягся… Хотелось ответить резко, с достоинством, но сказал он, скорее, примирительно:

– А вы, Павел Осипович, верите в Иисуса, как в Мессию?

– Я верую… А ты сомневаешься во всём, и полагаешь: время рассудит, кто прав, но от своих удаляться нельзя, погибнем в разрозненности… Действительно, так, но надо любить и помнить – ни эллина, ни иудея… Ты получил знания, частично заполнил знаниями голову, а сердце твоё, душа твоя остались нетронутыми. И ничего толкового тебе голова твоя не подскажет; и они, кстати, не подскажут, хотя и умные добрые люди. Естественный выход у тебя один: получить духовное образование – окончить, скажем, духовную семинарию, пережить суровую аскетическую школу, насытить сердце иными знаниями и верой – только после этого и определиться на всю дальнейшую жизнь. Ты в младенчестве крещёный. Тебе Господь указывает путь, а ты не разумеешь. Не воспринимаешь указующего перста.

– Почему же? – тихо возразил Илья. – Что-то и разумею…

* * *

Когда они вышли в гостиную, здесь уже никого не было – всё убрано, стол сложен. И показалось странным: уж не мистика ли, да и был ли кто-то здесь?! Тишина.

Они переглянулись в недоумении, Илья невольно потянулся к часам: «Боже мой, два! Это же четыре часа вдвоём!» И наверно испуг отразился на его лице. Калюжный снисходительно улыбнулся:

– Засиделись… У меня мотор. И пробок на улицах нет. Пятнадцать минут – я дома. А тебе и ехать не надо… Значит, договорились: подумай неделю. Звони в любое время – на мобильный надёжнее.

Калюжный подал руку – и холодно глянул ему в глаза:

– Договорились – никому об этом.

Илья попытался улыбнуться, но губы его как будто ссохлись.

3

Тяжёлой оказалась неделя раздумий. Освоить и решить то, что оставалось нетронутым и неподвижным всю жизнь. Но если до этого жизнь представлялась прозрачной, все вопросы – разрешимы, то теперь ни проблеска, ни решений. А закручивалось всё очень просто: Калюжный – прав… «Человек не скот, поэтому должен быть духовно образованным и зрячим», – сказал – и прав. Если ты разумный человек, если не валяешь дурака, то отвергнуть этот постулат не сможешь. Ты волен – принять, не принять, но не отвергать…

И звон в пустой душе – вакуум.

Поэтому и отворотило от академических обогащений… Наверно и здесь он прав – кризис. Что предпринимать, если в тупике?

Находить незатейливую службу – и заниматься духовным самообразованием; или вместо аспирантуры – духовная семинария… Просто сказать, но ведь это не детский сад. Как расценят такой шаг свои?.. А прежде всего необходимо будет войти в связь с церковью, с Богом, признать, что ожидаемый Мессия был распят предками. И это не всё… Понятно, об этом пока можно не объясняться – семинария не прямое священство, но лишь обогащение духовными знаниями, обретение утраченного опыта. Ведь остаётся же своим Калюжный. Но это – в общем. В частности – быть или не быть. Прежним из семинарии не выйдешь – факт.

И начиналось распутывание узлов: что приемлемо, а что нет.

«Действительно, в третьем поколении Кроны в православии. Родители никогда не вспоминали об этом. Но ведь родной дедушка принял православие не до революции по расчету, а при советской власти, так что мог и слева и справа получить такую заушину, что и память отшибло бы. Следовательно, дедушка был убеждённый христианин: он верил в распятого. Для меня, стало быть, не обретение, а возвращение к деду… Не хочешь к деду, иди в синагогу. Вот и весь выбор. Иначе – вакуум…» – так Илья прежде никогда не думал.

Он целыми днями не выходил из комнаты, неподвижно просиживал за рабочим столом, выхаживал в думах по ковровой дорожке от двери к письменному столу и обратно… За полночь засиживался над Евангелием, причём с удивлением помня сказанные Калюжным слова: «Божия Матерь иудейка – и этим надо гордиться. Мы не предаём веру, но продолжаем её».

И не только Богородица, но и Апостолы – евреи. И все они, за исключением Иоанна Богослова, приняли мученическую кончину – подвиг, которым тоже можно гордиться… «Так в чём же дело?» – неизбежно задавал себе вопрос Илья, но ответа не находил…

Евангелие смущало, чему надо было верить даже не как себе, а как Богу. Но веры-то и не было. Даже через голову вера не приходила. И случалось, Илья стонал, повторяя: «Господи, вразуми…»

«А он преподаёт в семинарии, у него нет сомнений. Он мирно сосуществует со всеми: читает лекции по Священному Писанию для будущих священников и епископов… У него нет сомнений – он верит, что хлеб и вино становятся телом и кровью Христа, что Господь в душе его; что смерти нет, что дух вечен. Он согласен, что иудеи утратили своё избранничество и первенство среди народов… Вот этому я и не могу поверить. В таком случае, почему же евреи в России, впрочем, как и в других государствах, где они присутствуют, являются собранием привилегированных. Нет еврея землепашца, нет еврея рабочего – о чём-то и это свидетельствует!»…

В конце концов, Илья запутывался в доводах и противоречиях, и ему представлялось, что такое распутывание узлов – бред. Не надо ничего определять и предопределять… А то вдруг представлялось, что сейчас он стукнет кулаком себе по лбу и очнётся: аспирантура – и никаких семинарий…

Но преследовала тоска пустоты – Илья сознавал, что теперь душа его изнывает без духовной полноты. И вновь уныние, причём уже при ясном понимании: без Бога жить нельзя.

Для родителей страдания сына были очевидны, но они не тревожили его, полагая, что Илья вот так и перестрадает, после чего спокойно пойдёт по верному пути.

Лишь на пятый день поздно вечером Илья позвонил Павлу Осиповичу. Они поздоровались, и Калюжный неожиданно сказал:

– Ты хочешь спросить, с чего начинать?

Илья кашлянул или поперхнулся, помолчал и ответил кротко:

– Да…

– Я ожидал этого… А начинать надо с исповеди в храме – это я организую. И рекомендацию от священника тоже помогу. Собрать документы, а перед подачей объясниться с отцом, а затем с мамой… Если ты не против, при этом я могу присутствовать, потому как причастен к делу… Завтра утром и встретимся…

– Хорошо, – сухо ответил Илья.

4

Было ясно: первичное – духовное, религиозное пробуждение. А этому никто не поможет. Всё чаще он мысленно повторял: «Бог мой, если это Твоя воля, направь меня по пути верному, помоги». Но как в цыганском таборе – вокруг толпились сомнения. Уже через месяц предстала необходимость объясниться с родителями. Само объяснение не смущало, смущал целенаправленный шаг, за которым должен последовать следующий, не менее ответственный – а это уже дело, духовно, однако, не подкреплённое.

На помощь был призван Павел Осипович.

Какое-то время они оставались в комнате Ильи. Родители ожидали в кабинете Бориса Аврамовича. Нет, Илюша не трепетал, не робел, но ему хотелось бы заранее обдумать и решить, а кто что скажет и как с достоинством ответить на вопросы родителей. Видимо, разгадав его мысли, Павел Осипович усмехнулся и спокойно поднялся на ноги:

– Не надо загадывать, что сказать или что ответить. Господь вразумит, если дело праведное. А нам следует лишь помолиться.

И не дожидаясь ответа или согласия, Калюжный обратился к иконе Божией Матери и перекрестился:

– О Всемилостивая Госпоже, Дево Владычице Богородице, Царице Небесная!..

Пристроившись за спиной, Илья тоже перекрестился, и, слушая молитву, в душе своей повторял: «Господи, помоги, пусть будет так. Боже, помоги».

Закончив молитву, Калюжный улыбнулся, приобнял Илью за плечо и подбодрил:

– Не сомневайся. Веди…

Родители сидели на диване. Рядом были приготовлены два кресла. На круглом столе чайные чашки на блюдцах, а под колпаком большой фарфоровый чайник, в вазочке сладости к чаю.

Борис Аврамович то шевелил бровями, то как будто усмехался; Рута Яковлевна, болезненно-расслабленная, улыбалась застенчиво – и это был первый признак, что настроена мать решительно.

Меняясь в лице, Илья, еще не присев в кресло, несколько запальчиво сказал:

– Папа и мама, вот я подумал, решил и явился доложить…

– Ты, милый, как персонаж Островского: явился доложить… Ты садись и без докладов скажи, что решил…

Борис Аврамович вздёрнул голову. Калюжный добродушно улыбнулся Руте Яковлевне, как обычно отмечая её прозорливость и деловитость. Илья сел в кресло и неожиданно громко засмеялся:

– Действительно, как приказчик или мелкий чиновник!.. В общем, так: прошу, в обморок не падать и громко не возмущаться. По-прежнему аспирантура отменяется. Взамен аспирантуры – при условии, если так сложится – духовная семинария…

И выждал паузу.

Борис Аврамович тотчас и сник. Казалось, сейчас он и вскрикнет возмущённо, но отец молчал.

Рута Яковлевна капризно сложила губы и манерно закатила глаза.

– Значит, в попы? – с усмешкой спросила она.

А тем временем Калюжный, поднявшись из кресла, налил себе в чашку чая, и теперь с чашкой в руке как будто угрожающе сверху наблюдал за происходящим.

– Пока не в попы, – спокойно, но в то же время твердо ответил Илья. – Для начала выучу хотя бы язык, я имею в виду наш исторический язык.

У отца и челюсть отпала, он наверно подумал вслух:

– Вот и я всё собирался, да так и не собрался, не дошёл…

– Я и решил, чтобы успеть… А ещё надо знать… нельзя без конца промежду болтаться.

– А кто это промежду болтается? – тихо осведомилась мать, и это уже означало: перехожу в атаку. Однако Рута Яковлевна сдержала себя, напротив, беспечно усмехнулась. – А промежду прочим и с чужим языком, коим ты пользуешься, следует обращаться аккуратнее… В целом понятно: вот и Павел Осипович – профессор духовной школы, а ничего: жив, здоров и ум свой не растерял. К какой же службе ты будешь готовить себя?

– Пока не знаю…

Отец подхватил:

– А надо бы знать! Знать надо! Чтобы идти к известному!

– Борис Аврамович, не отведав, трудно говорить о вкусе, – сверху надавил Калюжный. – В общем – вилка: или обретёшь веру и духовные знания – для себя; или будешь иметь право преподавать в семинарии и вузе; или рукополагаться в клирики. Выбор есть, но загодя трудно определиться.

– Наверно так, – как будто прожевал Борис Аврамович, вновь склонился и замолчал.

Зато Рута Яковлевна нанесла, казалось бы, прицельный удар:

– И как же ты сможешь без веры?..

Тихая пауза. Звучно дрогнуло сердце сына – и он резко выпалил:

– А как же вы промежду без веры?!

– А вот так и не следовало бы, сын, грубить, – неожиданно в свою обычную силу непримиримо сказал отец. – Мы ведь можем и обидеться очень и адекватно ответить.

Илья смутился.

– Простите меня, – клоня голову, ответил он. – Дело такое, необычное… Ведь не я же вас крестил, а вы меня. – Помолчал и с горькой усмешкой добавил: – И забыли об этом… Так что, если глубже заглянуть, ничего странного. Да и собрались мы не судить, а чтобы обговорить вопрос…

Какое-то время молчали. Думали, оценивая в целом известие.

Павел Осипович, по-прежнему на ногах, легонько прикладывался к чаю и внимательно следил за Рутой Яковлевной, понимая, что именно эта квёлая на вид женщина является семейным двигателем. Поджав губы, она молчала.

И вновь заговорил отец:

– Если смотреть реально и здраво, глазами крещёных евреев, то никаких отклонений от нормы уже и нет. Даже более чем закономерно: иудею в прострации находиться не по закону. А в частности, родители думали одно, а сын, решив другое, пришел за советом. Только ведь не в мусульманство он нацелился. Так что надо бы серьёзно обдумать перспективу – и только.

– И я думаю, – поднимаясь с дивана, спокойно сказала мать, – всё может быть даже к лучшему: коридоры и приёмные станут шире.

– Пожалуй, – согласился Калюжный. – И возможностей больше – с плюсом.

– Если уж так, то давайте пить чай, иначе подогревать придётся.

Поднялся и Борис Аврамович.

– Илюша, принеси из холодильника тортик, – сказала мать, и когда сын вышел из комнаты, она повела взгляд на Калюжного: – А вы, оказывается, опасный человек. – И погрозила пальчиком, невесело усмехнувшись…

* * *

Илья ушёл проводить Калюжного, родители из прихожей возвратились в комнату Бориса Аврамовича.

– Что, Рута, как это ты освоила?

– Совершенно спокойно, – ответила жена. И по лицу её было видно, что она не только спокойна, но и равнодушна к событиям в семье. – Мне куда как труднее было принимать крещение, когда мы сходились. Говорят же, теряя голову, по волосам не плачут. А мы, на сей раз, не теряем ни головы, ни волос.

Они сидели за столом, чистые, гладкие, не по годам молодые, с достоинством в высшей мере, как люди, жизнь которых проходит под надёжным прикрытием, и они заведомо знают, что провалов впереди не может быть, только неожиданности.

– Я согласен с тобой. Но меня беспокоит одно: среда – не уподобили бы. Нажмут коллективно – и куда что денется, не он первый. А ведь мы всё-таки отличаемся. Хотя бы не ленивы и не пьём, да и в способностях отличны. Так вот не растерял бы…

Рута Яковлевна самодовольно усмехнулась:

– Значит, «дурной жид», если растеряет – туда и дорога… Нет, Боря, ничего подобного с Ильёй не случится, лишь бы по научной стезе пошёл… Тебе всё представляется, что он малыш, а он уже взрослый муж с университетским образованием.

– Спасибо, Рута, ты всегда умела рассудить – и поддержать. Действительно, Павел Осипович тому живой пример. Спасибо.

Рута Яковлевна поднялась со стула, обняла мужа за плечи и поцеловала в голову. Слёзы благодарности выкатились из его глаз.

* * *

Проводив Калюжного до машины, Илья затворился в своей комнате. Состояние было подавленное, и он не мог понять, отчего так. Намеченный путь открыт: предстояло работать и работать, чтобы там, при зачислении, доказать свою состоятельность. Но по-прежнему обступали сомнения, по-прежнему – страдающий вакуум. Илья хмурился, сжимал кулаки, напрягался, но понять прямых причин своего состояния не мог. Семинария сама по себе даже увлекала инакомыслием, искусственных преград не будет – обещал Павел Осипович. Родители не против – так в чём же дело? В себе. Но в чём? И надвигались сомнения. Хотел ли он того или не хотел: укоренившееся безбожие не уходило из души, истязало и язвило её…

Глаза его вдруг расширились, губы задрожали – он увидел и воспринял собственную смерть, отвратительную и конечную. Вот в неё-то он твёрдо верил, стараясь лишь не вспоминать о ней.

«Тогда зачем всё? Ничего не надо – ни аспирантуры, ни семинарии, ни правды, ни лжи». – Как всегда при этом его охватило дрожью, он умалился до пресмыкающегося. Обычно если и задумывался о смерти, то всегда с учетом, что по любой религии человек неистребимо-вечен, а там – пусть и судят, пусть разбираются, куда и что делать. Так беззаботно и думал. А тут вдруг представилась собственная тленная смерть и, как мотылёк, неведомая абстрактная душа – охватил страх беспомощности и омерзения.

«Ну, умру, умру – так ведь все умирают… все подряд – и президенты, и нищие. Но почему?! Почему и мне доля червя? Я не хочу этого… я протестую! Не могут, не должны быть одинаковыми гений и бомж, талант и пьяница – не могут!»… – «Могут».

Илья вскинул голову, замер, прислушался. Наконец настороженно спросил:

«Кто это?»

«Это я, которому ничего не надо, но который всё может».

«Так зачем ты, если тебе ничего не надо?»

«А ты зачем – и что тебе надо?»

«Мне? Наверно тоже ничего…»

«А что можешь?»

«Я? Наверно ничего не могу…»

«Вот и сравни – я всё могу!»

«А я не хочу умирать…»

«Не умирай – ты волен в этом. Но так не интересно».

«Если я волен, что надо, чтобы не умереть?»

«А ничего, самую малость: не замышляй – и подчинись мне».

«А кто ты?»

«Я? Вечный… Гога».

«Пошёл ты вон, идиот!» – выкрикнул Илья и заплакал…

Сердце его как будто разрывалось от беспомощности. Он задыхался, ему казалось, что он умирает – и тогда, зажав голову руками, он закричал:

«Бог мой! Если Ты на самом деле существуешь, если слышишь меня, ответь мне! Почему я должен умереть?! Или сделай так, чтобы я не умер. Ты слышишь меня?! И веры во мне нет, и пусто в моей душе – помоги! Я не могу так жить!»

И слёзы задушили его, он перестал дышать – и погрузился в тишину без звона, без шороха и сердцебиения. Тогда же вдруг и почувствовал ласковое прикосновение к голове, и уже иной голос тихо произнёс: «Успокойся и верь – смерти нет»…

Илья очнулся: он лежал одетым на диване лицом в подушку – и подушка была мокрая от слёз. Тотчас он не мог понять: реально или во сне? И не было сил поднять голову.

«Что это? Ведь я не спал, я только прилёг… Не знаю, не знаю, ничего не знаю!» – мысленно вскрикнул Илья, резко повернулся на бок и сел на диване.

И в то же время без стука в комнату вошла сестра Тата.

– Ты что без света? – вяло, на манер матери, сказала она и щёлкнула выключателем. – Ты что, братец, спал? – Она прямиком прошла к дивану. – Фи, какой измятый и встрёпанный…