Цена на боль

Глава 15. Закон сохранения

Мы возвращались в лабораторию. Снаружи было серо и липко. Солнце то выглядывало, то снова пряталось, словно не могло решить, светить ему или нет. Такая погода была совсем не характерна для Стэнфорда, где большую часть года стояли ясные дни. Я включил обогреватель.

— И всё равно я не понимаю, — вдруг сказал Артур, глядя вперёд. — Если вы можете извлечь болезнь, и она уже вне организма… почему её просто не уничтожить?

Я почувствовал раздражение. Не потому, что вопрос был глупым — как раз наоборот. Он раздражал, потому что я сам задавал его себе сотни раз. Теоретически это казалось разумным решением. На практике же ничего не получалось. Как будто природа с присущим ей спокойным равнодушием напоминала нам: «А вот нет. Энергия не исчезает, она превращается из одной формы в другую». И каждый новый способ приводил нас к тому же результату.

— Это был первый вопрос, который мы себе задали, — произнёс я, стараясь говорить ровно. — Если можно вынуть — значит, можно и уничтожить.

И мы пытались. Мы были молоды и полны энтузиазма. Никто ещё не говорил об «обмене». Все верили, что избавление возможно. Мы разработали капсулу переноса — герметично закрытый контейнер, в который вводилась извлечённая патология — вирус, опухолевые клетки, мутированные нейроны. Всё шло хорошо. До тех пор, пока мы не попытались удалить содержимое. Первый метод — классическое уничтожение: высокотемпературная обработка, кислотная нейтрализация. Результат: почти всегда образовывались вторичные биоактивные соединения. Некоторые — устойчивые. Один раз мы случайно запустили мутацию в лабораторном фильтре, которая потом жила в колонии грибов полгода. Это был первый тревожный звонок.

Я набрал воздух и продолжил:

— Дальше — замораживание, криогенный распад. Думали, это остановит деление. Не вышло. Некоторые структуры адаптировались к экстремальным температурам. Одна из них продолжала слабое биогенеративное поведение даже при семидесяти градусах Цельсия. Мы назвали её «живая тень». Дальше пошли по пути генной дезактивации. Идея была — стереть маркеры, сделать патологию «невидимой» для биосистемы. Но через пару недель наблюдали самую жуткую картину: патология «переписывала себя», включались дремлющие фрагменты РНК, которых не должно было быть. Снова провал. Как только мы стирали геномную активность, в 30% случаев включались запасные участки РНК, как будто система была запрограммирована на выживание. Мы не знали: это защита природы или результат её безразличия. Но это было устойчиво.

— Как будто болезнь… не хочет умирать? — переспросил Артур, нахмурившись.

— Да, — сказал я. — Как будто ей не нужно умирать. Её функция — существовать. Она не «живёт», не «думает». Она просто есть. Пока есть биологическая система, способная её поддерживать, она вернётся.

Я бросил взгляд на Линфорда, стараясь понять, понимает ли он, и продолжил:

— Мы начали понимать, что болезнь — это не изъян природы. Это не паразит, которого можно поймать и раздавить. Она — процесс, встроенный в логику самой жизни. Пока есть живая система, болезнь может к ней адаптироваться.

Артур молчал, но я чувствовал — он смотрит на меня пристально. Слишком внимательно.

— Значит, вы сдались? — спросил он осторожно.

— Нет. Мы сменили подход.

— И решили передавать её другим?

Я сжал руль сильнее, чем нужно.

— Это не сразу стало тем, чем стало. Сначала идея была в балансе. Если кто-то может нести тяжесть, а кто-то — нет, может быть, система найдёт равновесие. Добровольный выбор. Осознанный. Этика, основанная на согласии.

— Но это ведь не работает так.

— Знаю.

И вот тут я почувствовал, как внутри, словно мутная вода со дна, поднимается чувство, которое я всё это время глушил в себе.

— Я знал, — продолжил я сухо, стараясь не выдать своих эмоций, — что рано или поздно всё это выйдет из-под контроля. Что контракты станут оружием, а справедливость — утопией. Но я продолжал искать. Потому что… а что ещё делать? Мы не смогли уничтожить болезнь. Не смогли избавиться от неё. Место, которое она занимала, словно не хотело оставаться пустым — оно требовало заполнения. Значит, остался только вариант «перенести». И тогда началась эра обмена.

Он ничего не сказал.

— Знаете, — добавил я уже с лёгкой усмешкой, — иногда мне хочется вернуться в ту первую лабораторию. Просто сесть посреди пустого зала и написать на стене: «Мы пытались».

— Это было бы честно, — сказал Артур.

— И бесполезно, — ответил я.

А потом я замолчал. Потому что больше нечего было сказать. Ни себе. Ни ему. Ни этой чёртовой системе, в которой вместо излечения мы стали перекладывать боль с одного плеча на другое. И только боль почему-то всегда остаётся прежней.

Я разозлился на себя за своё откровение перед ним. Бросил на него взгляд. Быстрый. Усталый.

— А вы что бы сделали?

Он не ответил. А я продолжил:

— Остановить уже было нельзя. Слишком интересная была идея. Чересчур соблазнительная для сильных мира сего. Я знал, чем это закончится. Это станет бизнесом. Что однажды вместо равного обмена будет рынок. Что бедные будут «продавать» своё здоровье. Что кто-то придумает, как превратить болезнь в капитал. И так и случилось. И, возможно, мой самый большой грех в том, что я не ушёл, а остался, стал частью этого… — я попытался подобрать подходящее слово, — преступления.

Какое-то время мы ехали молча. Впереди маячили огни лаборатории.

— Мне кажется, вы разочарованы не в науке, — прервал тишину Артур. — А в людях. А остались вы потому, что ещё верите и надеетесь найти решение, как её победить.

Я фыркнул.

— В науке тоже. Но в людях — да. Особенно когда видишь, как они используют знание. Как вырезают из него удобные фрагменты и продают на вес.

Артур ничего не сказал. Он, казалось, что-то анализировал, сравнивал, проверял. И это злило меня. Он не имел права приходить в мою реальность и так спокойно выносить суждения. Он не был в том начале. Не видел того ужаса, когда ты понимаешь, что проиграл природе, этике и здравому смыслу одновременно. И вот теперь сидит рядом, щурится, делает вид, что понимает и поддерживает меня и, возможно, записывает каждый мой ответ. Я не доверял ему. Он был частью системы, жадной и преступной, которой плевать на людей. А я просто жалкая и бесполезная лабораторная крыса, которая ничего не может изменить.

А ещё он раздражал меня тем, что напоминал меня самого — того, кем я когда-то был. Только с ещё не сожжёнными мостами.

Глава 16. Допуск

Эмма проснулась за десять минут до будильника — редкая роскошь, когда просыпаешься сам. Дом ещё спал. Пол безмятежно дышал рядом, обняв подушку. Где-то в детской девочки ворочались в своих кроватках, но ещё не начали громко требовать мультики, какао или надеть носки другого цвета.

На кухне пахло кофе — автомат отключился по таймеру. Она налила себе чашку, подошла к окну. Стекло было чуть запотевшим, похоже, моросило. Лёгкие капли чуть попугали, но так и не переросли в дождь. «Ну и хорошо. Значит, день будет тёплый», — подумала Эмма. В такие моменты ей казалось, что город замирает, решая, согласиться ли с ней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.