- -
- 100%
- +
– Этому я его научил, – пуша ус, пропыхтел содержатель, – переход границ – моя специализация. Выход в астрал, движение через границу в астрале, потом возвращение. Моим козырем была также перекраска аур в коричневый, черный и трупно-серый цвета.
– А у Карнизова какая аура? – спросил Предыбайлов.
– У него черно-зеленая с красными полосами. Я ж тебе говорю, дерьмо оно и есть дерьмо!
– И что же он будет делать со своими магами? – спросил Предыбайлов.
– С теми, что работают, не знаю. Может, продаст, может, подарит кому. Они же все и так работают на стороне. Возле себя он ни магов, ни колдунов терпеть не может. Кого заподозрит в колдовстве, так кидает в яму, без еды и питья, и там они, бедняги, погибают!..
Решив, что не тактично спрашивать о том, почему же маги и колдуны не могут сами, используя волшебство, выбраться из ямы, Предыбайлов пожелал содержателю гостиницы спокойной ночи и поднялся к себе в номер, где проспал почти сутки.
На следующую ночь, которая, как на заказ, случилась с грозой, ветром и сильным дождем, Предыбайлов отправился к поместью Карнизова. Поместье окружал забор красного кирпича, не забор даже, а крепостная стена. За стеной, освещаемые вспышками молний, угадывались строения из того же кирпича, огромный дом самого Карнизова, дом охраны и флигель с высокой крышей.
Предыбайлов закинул на стену веревку с крючьями, стену перемахнул, чтобы проникновение на территорию не было замечено, перетянул веревку за собой и двинулся дальше. Гроза была его союзницей – разряды повредили систему наблюдения, и Предыбайлов потрусил по поместью Карнизова никем не обнаруженный. Ловко и споро он достиг дома Карнизова, заглянул в большое, ярко освещенное окно: сам Карнизов сидел в кресле, перед ним стояли трое человек, по осанке которых и по выражению лиц было видно, что трое эти в чем-то очень провинились.
– О-хо! – выдохнул Предыбайлов, заметив в руках Карнизова большой черный пистолет, и порскнул в темноту.
Три выстрела большого черного пистолета Карнизова прозвучали глухо, сразу вслед за ними в очередной раз громыхнул гром, вспыхнула молния. Предыбайлов успел прыгнуть за угол флигеля, успел вжаться в стену. Все вокруг стихло, и он услышал тяжелые шаги: мимо него на расстоянии вытянутой руки прошел сутулый охранник в плаще с капюшоном. Предыбайлов дал охраннику удалиться и ловко, используя специальные перчатки с когтями, вскарабкался на стену, заглянул в окно, из которого медово сочился мягкий желтовато-голубоватый свет.
То горел ночник. На огромной кровати, накрытый простыней, кто-то спал. Изгибы тела позволяли предположить, что это была женщина.
Использовав стеклорез и резиновые присоски, Предыбайлов вырезал в оконном стекле отверстие, открыл шпингалет, распахнул створки окна. Когда же он перенес ноги вовнутрь, когда ступил на пол, то оказалось, что он наступил на лежавшего под самым окном охранника. Охранник вскрикнул высоким голосом – Предыбайлов слышал, что такие, как Карнизов, возродили институт евнухов, – но был схвачен железной рукой за горло. Пальцы Предыбайлова одним движением разорвали трахею незадачливого евнуха, а другой рукой Предыбайлов закрыл сразу и рот его и глаза – уж очень жалобным был взгляд умирающего.
Женщина не проснулась. Предыбайлов тихо положил мертвого евнуха на его подстилку, закрыл за собой окно, подошел к постели. Это была она, его единственная, Лизка Долгозвяга. Он сел у изголовья. Он не мог оторвать взгляда от спящей. Мечты обуяли Предыбайлова.
Он взял край покрывала, приподнял его. О, какое тело было у нее! Совершенство! В свете ночника оно словно пульсировало. Её ягодицы круглились и розовели, они были что персик, в них хотелось впиться, вгрызться, ими хотелось утолить голод, тоску, страсть. Предыбайлов вытащил нож, нажал кнопку, лезвие с сухим щелчком выскочило. И тогда Предыбайлов, наклонясь, быстро ударил ножом Долгозвягу в ягодицу.
Та, конечно, проснулась, но, увидев перед собой Предыбайлова с окровавленным ножом в руках, не осмелилась кричать: кто его знает, может, это маньяк и убийца, ему только и надо, чтобы все вокруг кричали? Она посмотрела на Предыбайлова и вдруг вся сжалась, натянула на себя простыню, закрывая бедра и грудь.
– Возьми вон эту шкатулку, – сказала Долгозвяга голосом единственной. – В ней мои собственные драгоценности и подарки Карнизова. Тебе нет пользы убивать меня, а драгоценности тебе пригодятся.
Предыбайлов взял шкатулку и, как и пришел – через окно, – покинул комнату Долгозвяги. Также никем не замеченный, Предыбайлов выбрался из поместья Карнизова, вернулся в гостиницу, где лег спать.
Утром он был разбужен необычайной суетой. Не только в гостинице, не только в городке, где гостиница располагалась, не только в окрестностях городка, а казалось, во всем мире, на всех его пространствах и во всех его закоулках, под землей и в воздухе, тысячами сновали и рыскали карнизовские люди. Они были не одиноки. Вместе с ними розысками злоумышленника, посмевшего нарушить покой Карнизова и убить служившего Карнизову евнуха, занимались и сотрудники правоохранительных органов, пожарники, воины нескольких армейских частей, Министерства по чрезвычайным ситуациям, работники разведки и контрразведки.
Конечно, никто из них и не подозревал, что действует непосредственно по карнизовской указке. Конечно нет! Каждого искавшего двигал его собственный начальник, а иногда – начальник его собственного начальника, который уже был с Карнизовым связан: одному карнизовские маги помогли убрать с дороги конкурентов, другому – наслать порчу на вредную тещу, третьему – избавиться от въедливого начальника и так далее.
Все клубилось и кипело. Тем не менее, позавтракав в одиночестве и спокойствии и тем удивив содержателя гостиницы, не находившего себе места из-за возможности найти злоумышленника и тем самым вернуть расположение Карнизова, Предыбайлов вышел на улицу и ненавязчиво так, ненадоедливо узнал, что про ранение в ягодицу Лизки Долгозвяги ничего никому не известно. Крякнув удовлетворенно, Предыбайлов отправился в поместье Карнизова.
Карнизов был страшен в гневе. Со времен своей комсомольской юности, с тех дней, когда его в первый раз упекли за совращение малолетних учеников техникума связи, он вряд ли еще так бушевал. Он крушил все вокруг, ломал. Он плевался и брызгал слюной. Его смазливые черты лица были искажены, водянистые глаза горели огнем. Однако слуги Карнизова решились доложить о том, что некий путешественник просит его принять: они рассчитывали, переключив внимание господина, хоть как-то снизить накал его гнева. И действительно, Карнизов тут же успокоился, приказал Предыбайлова ввести.
Предыбайлова ввели. Предыбайлов огляделся. Он был в том самом зале, в который заглядывал прошлой ночью: вот оно кресло, вот камин и золотые канделябры. Все было на месте, только отсутствовали хозяин и тела трех провинившихся. Предыбайлов машинально посмотрел на ковер. Никаких следов.
Послышался шум спускаемой воды, и из двери появился застегивающий ширинку Карнизов.
– Чего надо? – садясь в кресло, сказал Карнизов.
– Я человек не местный, – начал Предыбайлов, – я как есть путешественник и искатель приключений. К тебе я приехал, ибо наслышан о твоих справедливости и силе. Мне захотелось быть под твоей опекой и направляться твоей рукой. Я остановился в гостинице, где все мне нравилось и все меня удовлетворяло. Но сегодня ночью случилось нечто, из-за чего я решил отправиться к тебе немедля.
– Да-да… – рассеянно выговорил Карнизов. – Бикицер, твою мать!
– Когда я еще был между сном и бодрствованием, я вдруг обнаружил, что в комнату мою через открытое окно влетело несколько обнаженных женщин верхом на помеле. Все они начали кружить по комнате, громко переговариваться, явно собираясь содеять что-то недоброе, а одна, самая из них бойкая и смелая, налетела на меня, пхнула меня ногой, ударила палкой. Мне стало больно, я рассердился, схватил нож и ударил ее…
– Убил? – поинтересовался Карнизов.
– Ранил.
– Куда? – поинтересовался Карнизов.
– Сюда, – несмело показал Предыбайлов.
– А, в жопу… Хорошо, продолжай!
– И когда я ее ударил, то она закричала, и все бывшие с ней закричали тоже, и все они бросились вон, а та, которую я ранил, улетая, выронила эту шкатулку, – Предыбайлов достал шкатулку и протянул ее Карнизову. – В шкатулке этой очень дорогие украшения. Возьми их, мне они не нужны, я изгоняю из своего сердца жизнь обычных людей, стремлюсь к высям и вершинам.
Карнизов мигнул, его человек взял шкатулку из рук Предыбайлова и передал хозяину. Предыбайлов поклонился и, пятясь, вышел. Карнизов же был уже совсем в другом измерении: среди всего прочего в шкатулке лежали цепочка и кольцо, что он подарил Лизке Долгозвяге.
– Лизку! – заорал Карнизов.
Бросились за Лизкой и её, несмотря на то что она царапалась и кусалась, притащили к Карнизову.
– Снимите с нее трусы! – приказал Карнизов.
Приказание было настолько необычным, что слуги замешкались. Карнизов нажал курок, и один из слуг ткнулся прострелянной головой в ковер. Все остальные набросились на Лизку, задрали ей юбку, стянули с нее трусы.
– Поверните ее ко мне жопой! – приказал Карнизов.
Лизку повернули, наклонили. Лизка, понимая, что решается её судьба, затихла в руках карнизовских слуг. Карнизов подошел, наклонился. На левой ягодице был наклеен пластырь. Карнизов рванул пластырь, Лизка охнула.
– В яму эту ведьму! – приказал Карнизов. – Пусть сдохнет в яме!
И Лизку утащили прочь и бросили в яму, где догнивали останки еще нескольких ведьм и ведьмаков.
Предыбайлов же вернулся в гостиницу, никому ничего не говоря, собрался, запаковался. Он почистил пистолет, автомат, проверил гранаты, надел бронежилет.
В полной амуниции Предыбайлов провел остаток дня и начало ночи, а когда луна начала клониться к горизонту, отправился к яме, куда бросили Лизку Долгозвягу.
У ямы сидел грустный бывший капитан, курил дешевые сигареты и натужно кашлял.
– Здорово! – сказал обрадовавшийся Предыбайлову капитан. – Ты откуда? К нам, что ли? Или просто мимо едешь?
– А ты почему здесь сидишь? – спросил Предыбайлов.
– А понизили меня опять, – горестно отвечал капитан. – За пьянку.
Предыбайлов вытащил из кармана пачку долларовых купюр, показал капитану:
– Отдай мне Долгозвягу и это – твое!
Капитан думал не долго. Махнув залихватски рукой, он отпер крышку ямы, спустился в яму по лестнице и вскоре появился наверху с Долгозвягой. Предыбайлов одной рукой подхватил Долгозвягу, другой столкнул капитана обратно в яму и крышку закрыл.
Предыбайлов усадил Долгозвягу в машину, сел сам. Единственная была его! Она была с ним! Она, стараясь не травмировать порезанную задницу, сидела чуть бочком, от нее несло тяжелым запахом ямы, её всю трясло.
С проселка он подъехал к большой дороге. И налево, и направо путь был открыт. Он остановился.
– Куда? – спросил Предыбайлов у Долгозвяги.
– Все равно! – ответила она.
Предыбайлов поехал направо. Через полкилометра он понял, что впереди его ждут: там, освещая друг друга ярким светом фар, стояли машины с карнизовскими людьми. Он развернулся, поехал в противоположном направлении, но и там был кордон.
– Я же говорила, всё равно! – сказала Долгозвяга.
Предыбайлову в её голосе послышались необычные нотки. Он несмело посмотрел на неё. Рядом с ним в машине сидела самая настоящая ведьма с жутким, синюшным лицом, в лохмотьях, с вылезающими из-под кроваво-красных губ клыками. Ведьма-вампироборотень. Все в одном лице, полная программа.
– Лизочка! – промямлил Предыбайлов.
– Ам! – выдохнула Долгозвяга и проглотила Предыбайлова вместе с пистолетом, автоматом, гранатами, бронежилетом, мечтами о единственной и даже английскими ботинками.
А потом, вырастая и ширясь, изнутри разломала машину, шагнула кривыми венозными ногами по тут же расплавившемуся асфальту к обочине, спустилась по обочине в лес. Деревья расступились перед Лизкой Долгозвягой. Внутри неё Предыбайлов принимал позу эмбриона. На него снисходило умиротворение. В его кулаке была зажата граната. Оставалось рвануть чеку.
Надежды и разочарования Кочешковой
Сам удивляясь и других удивляя, Тебеньков сберег в себе то, что иные в тех же годах и положении безвозвратно теряют: пылкий был человек. А ещё Тебеньков – потому, наверное, что в юности долго присматривался: сделать бы жизнь с кого? – в возрасте зрелом сохранил втуне сонмище талантов. Среди них талант педагога. И когда Кочешков, один из его бизнесменов, вдруг женился, Тебеньков получил возможность педагогический талант свой проявить. Со всей пылкостью, что характерно.
Внешне Тебеньков решение Кочешкова одобрил. Слегка пожурил – мол, что ж ты сам! я бы тебе сосватал такую профуру! что за спешка! ладно, ладно, не дуйся! будет верной женой! – а потом, отпустив Кочешкова, приказал подготовить подарок. Тебеньков не знал ещё какой – знал лишь, что подарок будет грандиозным, ибо, щедро одаривая своего бизнесмена, он все более и более возвеличится сам.
Он понимал: отговорив Кочешкова, вряд ли привяжешь его к себе крепче. Надо было дать тому волю, но, держа под контролем, за каждым шагом следя, ждать момента, с которого тот, благодарный, навсегда станет слушать Тебенькова во всем. Или самому создать положение, в котором его бизнесмен поклонится и спросит: «Что делать? Прошу – научи!»
Вечерело. Тебеньков сидел в полумраке, размышляя, что независимость сама по себе не так уж плоха. Если подопечный решает, куда вкладывать деньги или кого принимать на работу, то с этим можно вполне разобраться, эти вопросы вполне можно снять, подопечному кое-что подсказав или даже от него кое-чему научившись. Угроза возникает тогда, когда подопечный моет руки, даже сходив помочиться, а ты и похезавши рук не моешь; когда ты любишь телок рыжих, а подопечный – брюнеток. «Бойтесь различий глубинных!» – думал так Тебеньков, отпивая глоток за глотком из стакана, зная при этом: человек научаем! Научаем! Не тому, не вовремя, слишком медленно, но опыт как-то в нем оседает, словно в браге мутная взвесь. Чтобы это понять, необязательно было штудировать Павлова и фистулы направо-налево вживлять: на зоне, где Тебеньков университеты прошел, можно освоить и не такую науку.
Стемнело совсем. Распорядившись подбросить дровишек в камин, Тебеньков продолжал размышлять о своем бизнесмене. Тот имел два диплома, говорил на трех языках, щипчиками лобстеров ел, никого не убивал, никогда не сидел, даже свидетелем не привлекался: школа – институт – райком – горком – НТТМ – кооператив – своя фирма и в конце 90-х под крыло Тебенькова, которого смог урезонить, смог убедить, что мочить его вовсе не нужно, а с ним нужно только работать, оставляя ему даже больше, чем оставлять могло государство: по всему Кочешкову было лучше платить толстомясому пахану с геморроем, что виноградная гроздь, могущему выбить должок, разобраться с конкурентом, везде договориться, любившему жаренное на сале да тупую дочку, которую и за тебеньковские деньги не хотели брать учиться в Йель, и не платить государству, чему-то неясному, ничем не болеющему, никого не любящему и ни от чего защитить не способному. Таким образом, двойное дно и в бизнесе, и во всем было сутью Кочешкова, а над сутью своей люди не властны, ибо, когда обретут они подобную власть, людьми в тот же миг быть перестанут.
Тебеньков нажал кнопку звонка. Вошел Кынтиков. Сверкали белки его глаз.
– Звал? – спросил хозяина Кынтиков.
– Нет… – прохрипел Тебеньков.
Кынтиков вышел.
Особые женщины есть в офисах наших. Они заметны не сразу и не талантами и умениями, нет. Они проявляются в другом, вдруг, исподволь. Их стать, их повадки что повадки молодой луны, вставшей над кипарисами, прочертившей зыбкий след по маслянистой поверхности моря, осветившей лица людей дрожащим светом, вливающей в кровь биение желаний. Их взгляд, поворот головы, изгиб шеи пленяют нежданно, пронизывают очарованием до самых глубинных жил, наполняя истомой, заставляя иных забыть биржевые котировки, других – дом в родном Нью-Джерси, третьих – собственное имя.
Среди кипарисов Кочешков и сблизился со своей будущей женой. Договоренность с Тебеньковым о продлении сотрудничества отмечал он на курорте в южной, прежде не то чтобы далекой, но ставшей вдруг очень близкой стране, куда выехал всей фирмой. Раньше он не замечал, что референтка одна так на луну-чаровницу похожа. Здесь же, на юге, празднуя жизнь, две луны, одну пред собой, другую – на небе, увидев, он обнял земную.
Для референтки жадные руки шефа не значили чего-то из ряда вон. Даже о прибавке к зарплате она не подумала той душной, потной, соусом к бараньему мясу пахнущей ночью. Референтка отвела Кочешкова к себе в номер, раздела, разделась сама, а утром его разбудила, налила стакан апельсинового джуса. Он вышел из её номера, дабы из своего сделать пару звонков. И к ней не вернулся.
Обычный расклад, референтка другого не ожидала. Весь день Кочешков на неё не обращал внимания, даже вечером в ресторане был спокоен и ровен. Знать бы ей, как желал Кочешков вновь скользить по лунной дорожке, вновь потеть и вновь обсыхать, сигарету куря, попивая легкий, приготовленный референткой коктейль. Знать бы ей, что собирался он вот-вот подойти, в танце её закрутить, а у метрдотеля в белых перчатках заказать для неё орхидею. Но за минуту, за секунду до срока в ресторане отеля, среди смокингов и платьев вечерних, появился жирный мужик в бермудах и шлепках, в стираной майке, с толстой цепью желтого металла на шее, с Кынтиковым и двумя быками на полшага за ним. Тебеньков! Сам! Приехал! Решил подкрепить свое слово! Кочешков в этот вечер к ней не подошел. Не подошел и на следующий день.
А потом они сели в самолет и полетели в февраль: Тебеньков с Кочешковым и Кынтиковым – в бизнес-классе, тебеньковские быки и фирма кочешковская – в хвосте самолета. Референтка ловила недобрые взгляды: «Поматросил и бросил! Плачешь? Утрись!» Но утирать было нечего. Плакать она давно разучилась. Самолет ухнул вниз, выровнялся, пошел на снижение. Они прилетели домой.
В понедельник Кочешков её вызвал.
– Возьми с собой! – бросила ей на стол упаковку презервативов подруга, завистливая дрянь.
Она даже не изменилась в лице, только повела плечиком, повела так, что подруга подумала: «Я потом пожалею!»
Кочешков стоял у окна, смотрел на бульвар. Там гуляли с собаками. Бомж замерзал на скамейке. Бонна вела детей на занятия по истории изящных искусств в музей за углом.
– Да! – разрешил войти Кочешков, продолжая смотреть на бульвар: бомж сполз в сугроб, задралась штанина, чей-то питбуль надкусил его сизую ногу, но бомж не проснулся.
– Вызывали? – спросила.
– Ты замужем? – Кочешков коснулся бронзовой ручки окна.
– Нет!
– Завтра выйдешь за меня? – Вопрос Кочешкова прозвучал как приказ.
– Во сколько? – Она взяла блокнот на изготовку.
Кочешков – туманная тень на фоне серого московского неба, гений покупок-продаж, финансовый туз, пожинатель плодов и организатор побед – обернулся:
– Швейцарцы уедут в двенадцать. После трех!
– Да! – сказала она.
Кынтиков вот ревновал: он давно с кочешковской референткою спал и кормил её сладко, как, впрочем, и многих других референток из фирм тебеньковских. Это была его, кынтиковская часть дани из той, что снимал Тебеньков. Кынтиков так показывал всем, что, если босс уйдет на покой или ухреначат его, только он сможет прийти на замену. Ибо не сила кулака, не мощь ребят-молотильщиков, не завязки на самом верху, не тугой кошелек в конечном счёте все решают на свете. Если всерьез разобраться, главный, самый главный вопрос: стоит – не стоит? Все остальное вторично. Так Кынтиков думал, но его стремление всем и каждому если не показать, то рассказать, как у него, вонючего козла, стоит, в конце концов раздражало. На курорте, пока Кочешков с Тебеньковым обсуждали ночами дела, Кынтиков в номер к референтке заходил, показывал ей, и она его не гнала, потому, что, несмотря на ночь со своим боссом, боялась и понимала: что захочет Кынтиков, то ему лучше отдать, что он показывает, на это лучше смотреть и не дай Бог не ухмыльнуться. Референтка видела многое, а Кынтиков слишком уверовал в свою силу, мощь, красоту.
Но свадьбу сыграли. Референтка сменила фамилию Утешева на фамилию мужа. Подруга уволилась. Настала весна.
Сурмак появился на вилле в Напуле. Вид с балкона был чудесный – скалы и море, закругленье залива, – на балконе стоял телескоп, и в него было видно, как по каннскому променаду проползают козявки: каждая четвертая – миллионер, каждая седьмая – знаменитость, каждая двенадцатая – что-то вроде Тебенькова. Сурмак просил работы – до конца сентября, ему были нужны деньги на обратный билет, – но Кочешкова сразу и не поняла, что Сурмак – соотечественник! Это ей объяснила служанка-алжирка, ведшая переговоры с Сурмаком через решетку калитки.
Кочешкова рванула за Сурмаком. И догнала:
– Эй-эй, подожди! – Кочешкова схватила Сурмака за рукав. – Что ж ты сразу не сказал?! Что умеешь делать? Ничего? Наплевать! Поживи, там что-нибудь придумаем! – Она запыхалась, возвращаться надо было в гору. – Муж у меня бизнесмен…
Сурмак внимательно смотрел на неё. Его несколько раз проверяли ажаны – земляки служанки-алжирки не ко времени начали бомбы взрывать, а Сурмак был темен лицом и в движениях походил на магрибца, – однажды арестовывали, якобы за попытку изнасилования уборщицы в отеле, не в отеле даже, скорее в доме свиданий. Он всего лишь, проходя по коридору мимо, чуть задел уборщицу плечом, а извиняясь, дотронулся до локтя. Перезрелую суку раздражал его акцент, то, что Сурмак был единственным постоянным жильцом, то, что не давал и двух евро за смену белья и не водил к себе женщин. Тогда Сурмака после долгих разборок отпустили, один полицейский, карикатурно усатый, проводил до вокзала, посоветовал, пока не кончилась виза, податься на юг – может, повезет устроиться на сбор винограда, – даже дал адрес, но юг был достигнут до сбора, денег не осталось ни гроша.
От взгляда Сурмака дыхание у Кочешковой перехватило ещё сильнее. «Что-то будет!» – подумал Сурмак, приготовившись к худшему, но очень хотелось есть, алжирка, как оказалось, любила организовывать интрижки, Кочешков и не подумал спросить, кто этот новый садовник и нужен ли действительно он. Для Кочешкова лето на Лазурном Берегу и не было летом – на вилле, часто вместе с Тебеньковым, он появлялся наскоками, очень уставал, и всё ему было не в жилу.
Ну, а жена его с Сурмаком много болтала: о современных средствах связи, булочках с корицей, шампунях, способах подачи угловых, переименовании московских улиц, компьютерных играх, удовольствии от катания на водном мотоцикле и от того, что тебя понимают, о красоте невозможного, книгах, цветах, запахах и вкусе поцелуя. Кроме этого, о музыке, конечно, о ней! Сурмак был осторожен, даже слишком, сначала, но потом осторожность оставил. Их любовь расцвела, если только есть в безумии страсти любовь. Правда, Кочешковой хотелось скандала, к Сурмаку она любила приходить незадолго до возвращения мужа и его покидала, когда муж уже шел от машины к дверям. И выходила к Кочешкову, вся горя, вся в истоме, обнимала, к мужу прижималась и целовала. Взасос. Ей хотелось сожрать Кочешкова. Поглотить, переварить, выплюнув, вернее, при дефекации исторгнуть из себя только маленький ключик от цюрихского сейфа: номер она знала давно. Ключик, очертаниями напоминавший анк, Кочешков носил на шее. О ключике Кочешкова пару раз порывалась сказать Сурмаку, но запиналась на полуслове. Её обладание ключиком предполагало кончину прежнего обладателя: Кочешков никогда ничего своего, кроме семени и доли Тебенькову, не отдавал. Не потому запиналась, что боялась впутать Сурмака в смертоубийство, не потому, что Кочешкова почитала и была благодарна тому за заботу. Просто она сама ещё не созрела. В то лето Кочешкова цвела.
В Москву Сурмак вернулся лишь поздней осенью, позвонил Кочешковой, они встретились, погуляли, выпили кофе. Сурмак был напряжен, неловок, грыз ногти, порывался что-то сказать, но в последний момент умолкал, додумывал какую-то очень важную мысль и смотрел на Кочешкову с усмешкой. Словно упрекал. Ей наскучило, Кочешкова довезла Сурмака до метро: что было – то было, грусти и так здесь хватало, а от упреков она ещё с детства бесилась.
Тебеньков знал об этой встрече. Он вообще знал всё, всё умел и всё крепко держал. Врачи предлагали операцию, но Тебеньков гордился перебитым носом, тем, что он не говорил, а гундосил. Он любил сморкаться, зажимая крылья носа пальцами с перстнями, любил стряхивать сопли и счищать их с перстней. Он хотел всего лишь одного – чтобы его, бизнесмена, уважали! – но кто уважать его будет, если какой-то вечный студент, катавшийся по Европе автостопом, жену бизнесмена беззастенчиво драл? Тебенькову казалось, дерут его самого.
И на этом фоне тебеньковский талант педагога стал скукоживаться, меркнуть под тяжелым прессом обиды.