Путешествие в Закудыкино

IX. Странная деревня

…за спиной с грохотом закрылись двери, и состав, стремительно набирая ход, стуча колёсами о стыки рельс, исчез, растворился во мраке, унося с собой последнюю ниточку, связывающую одинокого пассажира с прежней, привычной жизнью. Над бездной ночи полыхали холодным бледно-голубым неоновым пожаром четыре нуля, означающие одновременно конец и начало, некий краткий стык времени между прошлым, которое уже никогда не вернётся, и будущим, которое, Бог ведает, может никогда не наступить. Чисто символический, ничего не значащий, не имеющий под собой никакой реальной основы ввиду своей скоротечности и мимолётности миг, так ничтожно дёшево оцениваемый человеком, размениваемый на всякого рода пустяки и мелочи. Не он ли, этот миг, придя однажды внезапно как снег на голову, словно тать, нежданным, негаданным гостем, станет вдруг тем, чем, в сущности, всегда являлся – огромным и неиссякаемым как вселенная океаном, никогда не проходящей вечностью? Тогда не будет больше ни будущего, дарящего надежды и чаяния, ни прошлого, дающего неоценимый, ни с чем несравнимый опыт – сын ошибок трудных. Тогда всё будет только настоящее. Миг и вечность – одно. Каким оно будет, то настоящее?

Зачем я здесь? Что ищу я, что потерял на этой старой станции в самом центре огромной страны, носящей такое странное, не связанное ни с каким прошлым, не имеющее никакого будущего, экзотическое название Эрэфия? Не этот ли вопрос, не поиск ли ответа на него привёл меня сюда, за тридевять земель, за сотни сотен вёрст от родного дома? И почему именно сюда? Неужто ответ здесь, в глухом таёжном городке, до которого поезда-то ходят раз в неделю? Неужели он притаился за стенами этого старого, покосившегося от времени здания вокзала, на фасаде которого, как автоматическая коробка передач на «четвёрке» Жигулей, притулились огромные электронные часы, с пылающими в темноте ночи неоновыми нулями? Неожиданно один из нулей вздрогнул и обернулся единицей. Настал таинственный миг, за которым пошёл новый отсчёт нового времени. Ещё несколько мгновений назад этот миг казался далёким, почти несбыточным будущим, а через секунду уйдёт в безвозвратное прошлое, шаг за шагом неумолимо покрываясь, как снегом, тяжёлой, непроницаемой пеленой забвения. Что ж, такова природа вещей, таков порядок, господствующий в безраздельном царстве смерти. Есть ли сила, способная нарушить, поломать этот порядок, разбить эту безысходность и бессмысленность бытия? Есть ли власть сильнее власти смерти, забвения и тлена? Есть! За этим я здесь, поэтому я проехал, прошёл, если будет нужно, проползу ещё сотни вёрст от родного дома. Время летит, оно неумолимо. Вот уже двойка на часах сменила единицу, и дальше будет так же, всё ближе и ближе к смерти. Пора. Надо идти вперёд, прочь от смерти.

– Ндравится? – неожиданно прозвучавший голос вывел меня из состояния раздумья. – ХорОши часы, правда? Большия такия, яркия, из далёка видать. И само главно, оченно точныя, тютелька в тютельку, никода не отстають. Это подарок от Президента нашему городу в честь дня его …, это, как его…, ну, когда его построили-то.

Оглянувшись на голос, я увидел низенькую, кругленькую женщину лет восьмидесяти, в железнодорожной форме, увенчанную невероятного размера фуражкой, и с громадным фонарём в руке. Весь её вид настолько напомнил мне гриб-боровик, что я не смог сдержать улыбку.

– Ндравится? – повторила она и тоже удовлетворённо растянула рот до ушей.

– Здравствуйте, – наконец отозвался я, ничего не отвечая на прямой вопрос, чтобы не обидеть женщину-гриб.

– И тебе здравствовать, милок. Погостить к нам приехал, али по делу какому? В командирохкву чё ли, али как?

– Нет, не по делу. Просто так… путешествую. А вы тут…

– Правильно, милок, правильно. Дело-то молодо. Чё дома-то сидеть? – перебила она меня. Впрочем, вовсе не грубо, а по-хозяйски обстоятельно, с характерными для глубинки нотками собственной патриархальной значимости и представительности. – Походить надобно, погулять, мир посмотреть, чё, где да почём. Правильно, молодца! Дома-то сидючи разе чё узнашь? А я вот всю жизню тута. Давно-о уж! Никуды не ездила из городу-то, хоча и на вокзахле работаю. Так и состарилась – ничёго не видала, нигде не бывала.

– Так вы, наверное, всё здесь знаете? Не подскажете мне…

– Всё! Всё знаю, милок, кажный закоулочок, кажный камушок, кажну травинку-былинку, – снова не дала она мне завершить мой вопрос, и какая-то особенная старческая гордость за себя и свой край засияла в ней пуще её огромного фонаря. – А как же, я чай выросла здеся, никак девятый десяток уж разменяла! И всё тута, никуды не выезжала! Я те прямо скажу, город у нас славный, оченно хороший. Шибко древний, аж при царях ещё поставлен тут. Ну, конечно, не Москва ваша. А я те так скажу, люди у нас – ни в каких Москвах не сыщешь, во как! И девки уж больно хороши – румяны, ядрёны, заводны… Ты, часом, не женатый ишо?

– Нет, не женатый. Мне бы узнать…

– Всё расскажу! И покажу, и объясню. Я здеся всё знаю. И хоча достопримечательностев у нас не особо шибко, но кое чё есть тако, чего и в Москвах-то ваших нетути! Пойдём со мной, милок, покажу уж. Следушший поезд всё одно токмо через неделю будет. Ну, пойдём, чё стоишь-то?

Я повиновался. Мы сошли с перрона, прошли через здание вокзала, такое же обшарпанное изнутри, как и снаружи, и вышли на привокзальную площадь.

– Во, смотри! – гордо, с чувством какого-то особенного достоинства, свойственного всякому кулику, хвалящему своё болото, произнесла старушка-гриб. – Ну, чё я те говорила?! В Москвах-то ваших есть чё-нито тако, а?!

А гордиться действительно было чем. Я, во всяком случае, ничего подобного в жизни не встречал. Прямо посередине довольно обширной площади, окружённой со всех сторон старыми покосившимися зданиями, высилось грандиозное сооружение. И не просто сооружение, а самый настоящий фонтан. В центре его чуть выше поверхности воды располагалась гладкая мраморная площадка, из которой, как символ плодородия, рос невиданных размеров и невероятной реалистичности гранитный фаллос. Рядом, застыв в откровенной позе эротического танца, как бы возле шеста, красовалась обнажённая девица пышных мясистых форм. Всеми прелестями танцовщица обращалась к вокзалу, будто бы призывая гостей города к открытости и демонстрируя им особое, нелицемерное гостеприимство. Самому же городу от щедрот её оставалось лицезреть только большой аппетитный зад дивы. По периметру фонтана располагались четырнадцать русалок, сжимающих сильными, мускулистыми руками свои перси, из которых прямо на фаллос извергались разноцветные нити воды. Сам же символ плодородия время от времени выплёскивал из недр своих мощную, высотой в пятиэтажный дом струю, рассыпающуюся в апогее разноцветными брызгами.

– Ндравится? – в третий раз спросила старушка-гриб. – В Москвах-то ваших такого, небось, не видывал?

– Да-а! – ответил я двусмысленно. – Такого действительно я ещё не видывал.

– То-то уж! Красиво, правда?

– Да чего же тут красивого? Пошлость какая-то! И кто же эту гадость слепил?

– Тише, тише ты, охальник… расшумелси тут… – зашептала старушка-гриб, прикрывая рот ладошкой. – Оно, конечно, страмно, чаво уж, – произнесла она совсем тихо, стараясь дотянуться к моему уху. И вдруг, как будто осмелев, заговорила в полный голос, озираясь по сторонам. – Это же сам Президент велел! Это ж… как его… искусство, во!

– Как? Президент? Какой президент?

– Как это, какой? Во какой! Настояшчий! Нашенский! Он когда приезжал к нам в город по случаю освящения храма святого Вафлентина…, с патриархом вместях приезжали, да-а…, то тако вот прямо и сказал: «А чёй-то у вас, – говорит, – площадь-то пуста совсем? Нехорошо, – говорит, – непорядок! Грязюка везде, – говорит, – надобно, – говорит, – тут построить чё-нито. Хочь вон хвонтан чё ли, в честь праздника святого ентого, ну, Вафлентина стал быть». А у нас и взаправду хвонтанов-то энтих отродяся не было. Жили себе как-нито без них, жили, не тужили. А тут как приспичило! Чувствуем – надо! Ну, нельзя же так! Нехорошо! Как-нито Ивропа! Надо же растить над собой, не при царях же живём! Свободы надо и ентого, как бишь его, ну, чтобы у каждого было право своё, во как! Вот начальство-то наше покумекало-покумекало и решило – будем строить хвонтан ентот. Президент-то самолично прислал к нам сюды сваво…, ну, архитехтура…, да как бишь его, горемычного? … ну, главный там у них по статУям… грузинец чё ли, али наоборот, армян. Вот он ентот хва… хво… – слово иностранно тако, не припомню – ну, в общем, член ентот с бабой и слепил. А чё, красиво получилося, жизненно тако, – и снова тихим шёпотом, еле слышно, – хочь, конечно, и страмно. Тьфу! Да людям ндравится. Ввечеру-то весь город сюды ломится. Всё боле молодёжь, но и в возрасте есть тож. Целуются тута, трутся, слышь ты, титьками дружка о дружку – прямо теахтур. Мне с вокзахлу-то хорошо всё видать.

Некоторое время мы молчали, слушая, как вода журчит в фонтане.

– Я те, милок, так скажу, у нас теперя всё как у людей. Не то, что раньше, при коммунистах-то ентих, али при царях. Эксплаватировавали нас все кому не лень, а мы знай себе – терпи и пикнуть не моги. А щас жизня-я, как парно молоко на киселе. У нас уже, если хочешь знать, как в ваших Москвах. Во как! И четырнадцато хвевраля выходной тож! Вот! Народно гулянье, праздник, вафлентиновки енти дружка дружке дарим. А чё, как положено, всё по закону, как у людей.

Она вдруг замолчала, задумалась и продолжила, заговорщицки хихикнув.

– Хи-хи. Слышь, милок, раньше-то, давно уж, при царях ещё дело-то было, день такой был, Юрьевым звался. Мне бабка моя сказывала, а ей еёйна бабка. Так вот, в ентот самый Юрьев день послабление выходило мужику-то. Он, мужик значить, мог от барина сваво уйтить куды хошь и найтить себе другого, получшее. А теперя вот, хи-хи, ентот Вафлентинов день заместо того учинили. Стал быть и бабы, значить, и девки даже, могут от своих мужиков уйтить и других себе сыскать. Да-а! Право тако имеють! А коли, у кого мужика-то не было вовсе, ну, девки там незамужни ишо, дык гуляй с кем попало, под кого душа ляжет. Не возбранятся! Закон теперя такой.

– А мужики что ж?

– А чё, мужики? Они тож могут. Все могут. Равноправие!

– А как же семья, дети?

– Дык не насовсем ведь уходють-то, дурилка. Погуляють маненько и домой вертаются. А как же ж? Мы закон-то знам. Честь надобно беречь смолоду! Чё баловаться-то? Чай не в Америках там разных. Ты как знашь, а я тебе так скажу, святой Вафлентин ентот – воистину наш, рассейский святой, не какой-нито американец, али эфиоп. У нас даже икона его висить в церкве, прямо рядышком с Президентом. Вот!

– С кем?! С президентом?! А его-то за какие подвиги повесили?

– Што ты, што ты, милок, а иде ж ему ещё висеть-то как не в церкви? Он же главный тута, чай не мужик какой-нито. Вот так тебе Вафлентин ентот, а тута вот, посерёдке Президент. Здаровай такой, с саблей. А как же ж, закон-то знам. А бабы наши и девки тож потихоньку всё ему свечки носють и молются.

– Президенту?

– Да не, Господь с тобой. Президент-то живой ишо. Вафлентину ентому. Как помрёть, сердешный, так ему тож будуть свечки таскать.

– Валентину?

– Не-е, якось ты глупой. Вафлентин уж помре, давно ишо. А то чё ж ему свечки-то? Президенту! Ну, ты, на чё меня, старую, подбивашь? Чё тако говоришь-то? Ты, енто, как его, не крамольничай тут, не в парлахменте чай.

Я решил сменить тему, перевести её в другое русло, более значимое для меня.

– Так ты, бабушка, говоришь, всё тут знаешь?

– Яка я табе бабушка? – обиделась моя собеседница. – Я ишо старушка хочь куды! Мне сам мер наш вафлентиновку присылал, вот! Почётну! За безупречну работу на вокзахле. Бабушка! Ты хошь, не хошь, а я табе так скажу, нонче всяк имеет своё право на личну жизню, и мужики, и бабы. А я ишо пока, как-никак, женшина.

– Ну, простите меня ради Бога, я не хотел вас обидеть.

– Да ладно, чаво уж там, – подобрела она сразу, – али я не вижу, парень ты хорошай, вежливай. Только я табе так скажу, ты приезжай к нам на четырнадцато хвевраля – девку табе сыщем. Девки у нас хороши, ядрёны, заводны. А нито ступай взавтре в церкву, прямо с утра, тамо девок много будет и молодух тако ж. Все глазёнками так и зыркають, мужуков сабе ишшуть. Мер наш строго следит за ентим, ну чтоб народ в церкву-то ходил, Президенту кланялси, и каждой девке мужика штоб. Эта, как его, дерьмографическа политика, во! А сичаса ночь. Ночью у нас тихо, спят усе, порядок-то знам.

И правда, на улице не было ни души, всё дремало, покоилось недвижно и безмятежно. Только вода в фонтане ласково журчала, убаюкивая, навевая сладкие цветные сны.

– Спасибо вам, – поблагодарил я, насытившись данной темой, – только не за тем я приехал. Мне надо найти деревню одну здесь, в вашем районе. Старая деревня, известная, должно быть. Вы тут всё знаете, может, подсобите мне, подскажете, как до неё добраться.

– А чё, помогу, чё ж не помочь-то. Ты как хошь, а я табе так скажу, лучшее баб… тётки Клавдии тебе никто не поможет! Я тута всё знаю, родилась недалече, всю жизню прожила. Так что ты не сумливайся, помогу. Яка деревня-то?

– Закудыкино.

Старушка-гриб вдруг изменилась в лице, даже, как мне показалось в темноте ночи, побледнела. Она подняла свой фонарь, так чтоб он лучше освещал меня, и долго, напряжённо всматривалась в мои черты цепкими, пытливыми глазками.

– Как говоришь, Закудыкино? А на што воно табе? Чёй-то ты там потерял? Али ищешь кого?

– Ищу, тётка Клавдия, дело у меня очень важное.

– Како тако дело? Уж не удумал ли ты чаво?

Она продолжала осматривать меня пристальным, испытующим взглядом, как будто подозревала в чём-то и искала в моём лице, во взгляде, в одежде подтверждение своих подозрений. От былой её весёлости и приветливости не осталось и следа.

– Нет. Не похожий, вроде, – проговорила она еле слышно после некоторой паузы и опустила фонарь. – Како тако Закудыкино? Не знаю ничё такого.

– Как не знаете? Тётка Клавдия, вы же всё здесь ведаете, сами говорили. Что с вами стряслось-то?

– Всё знаю. И сичаса говорю, всё знаю! А я табе так скажу, мил человек, коли, говорю, что не ведаю, стал быть, и нет ничё такого. Закудыкино ему подавай, ишь, – ворчала она, не глядя более мне в глаза, а смотрела куда-то себе под ноги, будто, смущаясь. – Вот Первомайское есть, или посёлок Слава Труду, а хошь, Новопрезидентское…

– Тётя Клава, я же знаю, что есть Закудыкино. Зачем вы меня обманываете? Вы же не умеете врать. Совсем не умеете.

– Сынок, – она снова подняла на меня свои глаза, полные сожаления и даже какого-то сострадания. – На кой табе то Закудыкино? Не надобно табе туды. Хошь, в церкву взавтре вместе пойдём, с девками познакомлю? Есть у меня одна на примете – прямо для табе, хочь всю землю исходи, а другу таку не сыщешь. И работяша, и грудаста, и ласкова, любить тя будет, деток тебе нарожат, чаво ишо надо-то, – теперь она даже, как будто, умоляла меня, словно охраняя от чего-то страшного и опасного. – Ну, на кой воно табе, то Закудыкино? Нельзя туды, нехорошо там.

– Значит, всё-таки есть такая деревня, и вы её знаете? Помогите, тётя Клава, мне очень туда надо.

– Не знаю никакого Закудыкина! Нету здеся такого, и не было никогда. Да и некогда мне тута с тобой лясы точить. У меня вона поезд скоро… через неделю… недосуг мне….

Старушка-гриб снова опустила голову, как-то поникла будто от большого тяжёлого горя и, отвернувшись, медленно поковыляла на коротеньких ножках к своему вокзалу, напевая грустно и протяжно не то молитву, не то плач, но почему-то, как мне показалось, по-немецки. Уже почти у дверей она вдруг остановилась и обратила ко мне полное слёз лицо.

– Как звать-то тебя, сынок?

– Уже никак. Или ещё никак. Что вам в имени моём, я и сам его не знаю теперь. Ну, всё равно, спасибо вам, и простите ради Христа, если обидел.

– Бог простит. Ты меня, старую, прости, – она собралась, было, открыть дверь, но приостановилась, – и помолися тама за меня, можа и простит старую.

Она вошла в здание вокзала и тихо закрыла за собой дверь. Я остался один на площади незнакомого ночного города, не зная куда податься, у кого спросить, разузнать дальнейшее направление моего пути.

Как вдруг рядом со мной, страдальчески скрипя тормозами и грохоча крыльями, как подвыпившая ворона, резко остановился видавший виды Жигулёнок шестой модели с оранжевым фонарём на крыше. От неожиданности я шарахнулся в сторону и собрался, было, используя весь свой немногочисленный запас ненормативной лексики, объяснить товарищу водителю, насколько он неправ. Но дверца машины отворилась, из салона показалась сначала лысина, а затем улыбающаяся круглая физиономия.

– Куда едем, командир?

После реакции на Закудыкино тётки Клавдии я почему-то не решился назвать цель моего путешествия, но и отпускать водителя – единственную в данной ситуации возможность что-либо разузнать о странной деревне – мне не хотелось.

– Ну, чего мнёшься, как невеста на выданье? Или забыл, куда едешь?

– Да нет, не забыл, просто думаю, как сказать. Я ведь только что приехал, ничего ещё здесь не знаю.

– Ну, садись, разберёмся.

Я не хотел заставлять себя уговаривать и послушно залез в машину. Она недовольно заурчала, потом захрюкала, зарычала, но с места не стронулась.

– Дверь закрой, мОлодец, чай не в пещере.

Я закрыл ещё раз, потом ещё, в конце концов, закрыл так, что задрожали стёкла в доме напротив. Жигулёнку видимо третья попытка понравилась, во всяком случае, он не стал дожидаться четвёртой, а удовлетворённо фыркнул и, яростно скрипнув покрышками об асфальт, помчался по прямой как стрела улице прочь от вокзальной площади.

– Так куда едем, командир? – заговорил таксист, когда мы миновали грандиозный памятник воину-освободителю. – В гости к кому приехал, или в гостиницу? Ты, я вижу, не местный?

– Вы угадали, я здесь впервые. Но мне не в гостиницу, мне за город. Вы тут окрестности хорошо знаете?

Ещё пару минут мы, молча, неслись по ночному городу, как вдруг резко, не сбавляя скорости, свернули на узкую тёмную улочку. Водитель неожиданно спросил.

– Пиво будешь? Вон в бардачке возьми. Свежее! Местный пивзавод не хуже ваших, Московских! И сервис туристический у нас тоже не хуже вашего. Ты ведь из Москвы? Турист?

– Да, из Москвы. Вы снова угадали.

– А чего тут угадывать, оно и так ясно.

– Что, Кремль видать?