Под открытым небом. Том 2
- -
- 100%
- +
Ковальский и сам не понимал до конца, зачем согласился. Завораживало ощущение пути. И то, что в цехе такой набор процессов, будто иллюстрация к вузовской программе.
Однажды встретившийся на улице Скворцов – однокашник по институту, успевший уже защитить кандидатскую, спросил:
– Ты сам перешёл, зачем?
Александр ответил неуверенно:
– Понимаешь, кандидатский минимум сдал. Может, тему найду в цехе, диссертацией займусь.
– Да ты что! В пиролизе? На производстве олефинов? Там всё истоптано давно. Всё высосано. Безнадёга. Зря не посоветовался.
Ковальский пожал плечами.
– Куда вляпаешься, в том твоя и судьба, – глубокомысленно произнес «остепенившийся» приятель.
Он ушёл, Ковальский так и остался под мелким моросящим дождичком.
«Странно, я, по сути, оказался один на один с серьёзной проблемой, но не чувствую себя беспомощным, хотя ничего ещё не сделал. Пусть снимают за плохой характер, за неуступчивость. Но не за развал цеха. Опыты так опыты!»
…Прибыв на другой день в цех, отыскал крепенькую папку для бумаг и жирно надписал: «В защиту печей пиролиза».
А вечером, когда закончилось совещание, долго анализировал старые рабочие журналы, которые ещё днём попросил принести технолога цеха.
Получалось, что средний межремонтный пробег печей за последние два года был где-то около пятисот часов, то есть значительно меньше месяца…
Невеселые кружились мысли. Всё сошлось клином на этом цехе. И конструкция печей самая старая, давно уже новое поколение их работает на заводах, и самый короткий межремонтный пробег. И щёлочь в сырье при высоких температурах вызывает межкристалльную коррозию. Отсутствие резервных ёмкостей в парке вынуждает часто переключаться с одного вида сырья на другой. Деформируя трубы, эти переключения выводят из строя печи. При температурах около 500–800 градусов трубы быстро закоксовываются.
Рабочие опытны и исполнительны, а технология?.. С неё надо начинать! Но ведь в цехе эти причины известны. Но устранить их в нынешнем общем обвале непросто.
В тот вечер он вложил первый листок в свою ставшую позже знаменитой папку. Запись на нём была лаконичной:
«Межремонтный пробег печей в цехе за год увеличить в два раза, для чего:
1) сократить до минимума их внеплановые внезапные переводы с одного вида сырья на другой;
2) исключить попадание с сырьём щёлочи;
3) путём внедрения ряда мероприятий уменьшить отложения кокса в змеевиках;
4) модернизировать систему горения;
5) повысить общую культуру обслуживания технологии и оборудования».
«Только бы у меня было время на всё это. Не поторопились бы убрать. Год нужен!» – выходя с этой мыслью из кабинета, Ковальский усмехнулся. Он начал уже отчётливо понимать, какую глыбу взвалил на себя, приняв цех.
Ему не терпелось действовать.
XXIV
– Чтобы решались твои проблемы, надо сделать их достоянием всех! Ты намерен всё взвалить на себя? Не вытянешь. Пока ты – начинающий начальник, выворачивай всё наизнанку, потом поздно будет… Руководство завода должно знать все сложности. Вот послушай: был случай в жизни моего двоюродного брата. Он мне его однажды красочно рассказал… У них командир полка был большой матерщинник. И на плацу обычно гонял всех матом. Побаивались его, не связывались. Вёл себя надменно. Всем доставалось. «Что стоишь, как корова на сельхозвыставке? Соедини ноги!» Прапорщик отвечает: «Они у меня кривые, товарищ полковник». «Какой покойник? Я – полковник. И заметьте, действующий! И живой!»
Однажды на плацу он давал обычный разгон перед строем. А тут женщина шла мимо. К родне приезжала. Военный городок, всё рядом. Услышав отборную матерщину, она вначале оторопела. Но, на свою голову, «очнулась» и попыталась вмешаться: «Товарищ полковник, разве так можно? Сплошной мат…». «А как можно? – выпучил глаза ухарь-командир. – Ты как на плацу оказалась?». Женщина молчала. «Пошла вон! Корова!».
Потом она говорила капитану Седову, двоюродному моему старшему брату: «Ты… ты понимаешь, он перед всем строем назвал меня коровой! Разве это офицер?».
И вот идёт партийное собрание дивизии. Повестка дня: повышение боевой готовности. Собрание ведёт начальник политотдела дивизии. В зале около пятисот офицеров и прапорщиков. Когда начались прения, выступил и Седов. Рассказал всему залу с трибуны о случившемся и выдал: «Если командир не извинится перед женщиной, напишу о случившемся начальнику политуправления армии, в газету «Красная звезда» и в комиссию партийного контроля, товарищу Пельше. Моё слово твёрдое!».
Комдив – отец родной, не стал заставлять полковника извиняться. Только сказал внятно после собрания: «Полковник, если он напишет, мне не быть командиром дивизии, вам – командиром полка!». Полковник, набычившись, молчал. «А если напишет в газету – позор на всю армию». «И на все прилегающие к армии окрестности», – донёсся из окружения задорный голос.
Полковник извинился в присутствии капитана Седова…
Мораль в том, что надо проблему обнародовать, сделать достоянием окружающих. Тогда её так или иначе надо будет решать не тебе одному. И тебя не попытаются потихоньку придушить.
– Мудрый твой брат. Ты не в него ли?
– Не от мудрости мой брат так поступил, а от безысходности. Тогда, после случая на плацу, он подошёл и потребовал от полковника извиниться перед женщиной. Тот и его послал куда подальше и пригрозил, что ему выше капитана не быть…
– Ну и как? Стал майором твой брат?
– Он – полковник.
– Знаешь, в чём мораль твоего рассказа? – задумчиво произнёс Ковальский.
– Я же сказал.
Ковальский будто не слышал его, ответил не спеша:
– Мораль в том, что можно оставаться самим собой, несмотря на грязь вокруг тебя и унижение. В любых обстоятельствах. Может, это трудно. Порой даже гибельно. Но только так складывается значительная судьба!
Суслов долго молчал, потом раздумчиво произнёс:
– Ковальский, ты мне непонятен: то ты мечтатель, поэт. Весь в стихах либо в философии. То такой твёрдый и рациональный!
Ты кто вообще-то? Тебе мораль читать мне не под силу!
– Ты у нас поэтом становишься, – парировал Ковальский.
– Как это?
– Последняя фраза, которую произнёс, вполне сойдёт за стихотворную строку. Ритмично очень.
– Да? – неопределённо произнёс Владимир. – Надо же, я стал говорить стихами. Это к хорошему не приведёт…
…Рассказ Суслова запомнился Александру и вскоре пригодился.
* * *– Послушай, Борис, – обратился утром следующего дня Ковальский к мастеру Мошкову, – Николай Алексеевич Долгов работал в цехе заместителем начальника. Как получилось, что сейчас на этой должности Бузулукский?
– Очень просто. Бузулукский был начальником цеха в соседнем производстве. Там два цеха объединили в один. Он остался без должности. Тогда Долгова понизили, а его дали нам.
– Долгова переместили безо всяких причин?
– Чухвичёв упрекал Николая Алексеевича в мягкости и увлечении всякими экспериментами. Приструнить персонал некому. Приходится, мол, начальнику дисциплиной заниматься. Зато от Бузулукского одни накачки, но ни единой мысли. И дисциплины нет особой. Если что не клеится, все бегут к Долгову. Он все тонкости технологии знает. Ему беспрекословно и подчиняются. Это начальников, естественно, злит. Они как технологи слабы. Поэтому он обоим помеха. Но и между собой начальник и заместитель не дружат. Разные очень. Одинаковы в одном: сами первыми решения не принимают.
– Почему их до сих пор не развели?
– Загадка. Бузулукскому всё сходит с рук. Правда, он ничего не нарушает: раньше времени с работы на рыбалку либо на охоту не срывается. Даже не курит и не пьёт. Аккуратист такой. Он это… – Борис запнулся, – …и жён чужих не трогает… ага…
Такой положительный…
– И не работает! – добавил Ковальский.
– Точно – и не работает, как надо! Трудно зацепить его. Налицо безнаказанность бездействия. Ярмо для цеха этот Бузулукский.
Ковальский стал внимательнее наблюдать за своим заместителем и вскоре совершенно искренне удивлялся: «А зачем такой вообще нужен?». Все оперативные и рутинные дела вершились начальниками отделений. Перспективой, кроме Долгова, никто не занимается вообще. Ковальский стал легонько подталкивать Бузулукского, желая, чтобы тот вплотную занялся технологией. Делал это осторожно, щадя самолюбие своего зама. И почувствовал молчаливое, но упорное сопротивление. А вскоре всё прорвалось:
– Почему всё время меня учите, подсовываете мне работу? Я, в конце концов, на пятнадцать лет старше вас и уже был начальником цеха. А вы только начинаете!
Ковальский был ошарашен.
– Но ведь я говорю о ваших обязанностях: вот шестая печь постоянно коксуется раньше всех. Мы её уже замордовали с остановами. Разве системный анализ и поиск решения не ваши задачи?
– Там есть профессор Долгов!
– Он тоже обязан. Но пока не может чётко всё разложить. А вы в стороне.
– Я не должен подстраховывать каждого инженера в цехе!
– Это не подстраховка, суть в другом. Надо цех вывести из прорыва. Это можно сделать только всем вместе и под нашим руководством.
– Был тут до вас один руководитель – Чухвичёв, теперь вот вы. Я не мешаю – дерзайте!
«Какая дичь, – ужаснулся Ковальский. – Либо это вызов, либо не понимает, что делает. Переговорить его нельзя. То ли гипертрофированное чувство личного превосходства, то ли уверенность в безнаказанности. Но, в любом случае, он не намерен тащить цех из ямы ни лично, ни со всеми вместе… Чирикает, будто воробьёв наглотался…»
Так началась между ними, как её назвал Ковальский, «локальная дурильня». Он понимал, что противостояние обещает быть долгим и нудным. Видел, что может в цехе справиться вообще-то и без заместителя. Но он был. И часто его, Ковальского, распоряжения, начинания, проходившие через заместителя к персоналу, искажались так, что это корёжило Александра. Мириться с этим он не мог.
– Я это, тогда… – мялся Мошков, – не сказал до конца… Он, Бузулукский, не раз заявлял, что в начальниках Чухвичёву осталось ходить недолго и начальником цеха будет он. А тут вы, понимаете? Я и сейчас вижу у него такие намерения…
– Тараканы, – досадливо махнул рукой Ковальский.
– Не понял, кто и что? А-а… – стеснительный Борис мотнул головой, – я не хотел лезть в это дело!
* * *– Начальник, вот презент принёс, можно? – У Долгова под мышкой два солидных куска трубы от змеевика печи.
– Что это?
– Так называемые «калачи» – переходы от одной трубы к другой.
– Но к чему это?..
– Возьми и посмотри на свет.
Ковальский взял один из кусков легированной жаропрочной трубы, подошёл к окну. Внутри эллипсной поверхности её, на металле и на отложениях кокса, ясно виднелись небольшие жёлтые полосы.
– Щёлочь?
– Да, межкристаллитная коррозия. Выщелачивание легирующих добавок хрома и никеля. Труба становится как бы уже не жаропрочной. Добавки уносятся и появляется прогар. Печь выходит из строя.
– Откуда всё-таки берётся щёлочь? Я просмотрел все анализы сырья за последний год. Ни разу её не было. Анализы делаем раз в сутки. Проскакивает между отборами проб?
– Отчасти так, – Долгов завис над столом, наклонив голову и жестикулируя над ней правой рукой – такова его обычная манера говорить. Продолжил: – Думаю, щёлочь проскакивает часто, поскольку поставщики отмывают ей сернистые примеси. Потом удаляют щёлочь водой.
– Как зафиксировать? Нам надо быть доказательными! Дело серьёзное, – Ковальский вновь потрогал тяжёлые «калачи».
– Её в рабочем сырьевом потоке мало, скорости велики, а отстойников на пути движения нет. Вот и не улавливаем до печей. Если бы установить большую ёмкость! Но для этого надо ждать останова на капитальный ремонт всего цеха.
– А почему раньше не поставили ёмкость?
– Два раза говорил об этом с бывшим начальником, но он меня за чудака держал, отмахивался…
– А заместитель?
– Самодур. С ним вообще нет желания о серьёзных вещах говорить.
– Опять тараканы! – вспомнив разговор с Борисом, произнёс Ковальский. – В одной банке.
– Мало-мала, моя совсем не понимала… – ковыряя перочинным ножом в трубке кокс, отозвался Долгов. – Поясните?
– Да ну вас! Это мои дела… придёт время… Надо то, что наковыряли, в лабораторию отдать. Пусть скажут, есть ли хром, никель и щёлочь. Тогда поговорим.
– Если и не подтвердят, всё равно виновата щёлочь.
– Так уверен?
– Уверен. Почти во всех печах, которые выходили аварийно, были такие вот жёлтые разводы. У меня всё записано по датам.
…Когда Долгов ушёл, Ковальский вернулся к столу, сел в кресло.
«Что сделать, чтобы объединить Мошкова, Долгова, Бузулукского и молчальника, механика цеха Поспелова, который постоянно в тени? Если не будет слаженности, ничего не получится. Каждый сам по себе. И у каждого застарелые обиды друг на друга и на всех. Нужна общая цель! Она есть! Поднять цех! Но это не работает. Необходима конкретизация. «Поднять цех» – это сразу не осилить. Нужны локальные задачи. Они, как раздражители или, скорее, возбудители, должны заразить, разбудить интерес. Личный интерес – великий двигатель.
Унылое ежедневное топтание на месте изнурительно».
Он решил дважды в неделю заходить в заводскую библиотеку, в бюро технической информации и просматривать всё, хотя бы косвенно касающееся мировой практики производства этилена и пропилена.
«Надо искать и внедрять новое», – определил он себе стратегию.
* * *– Сколько печей аварийно остановлено за последние две недели? – голос директора суров. Зелёные его глаза блестят, голова с тёмно-русыми, слегка вьющимися волосами похожа на рысью.
Идёт общезаводская директорская планёрка. На ней, в присутствии более полусотни начальников цехов и отделов, вопросы, накопившиеся в цехе, с маху не решить. Но всё равно обидно: Белецкий каждому вначале даёт некоторое время на короткий доклад, а Ковальского поднимает вопросом. Что означает эта нарочитая суровость? Она должна мобилизовать всех в помощь злосчастному цеху? Или это принародное признание: в улучшение дел с приходом нового начальника верить пока не приходится?
– Две печи, Вадим Петрович, – поднявшись, отвечает Ковальский. – Две…
– Как – две? Я помню, что четыре. Вы должны в лицо каждую печь знать!
– Не договорил, извините. Две вышли из строя по вине цеха и две – по вине производственного отдела.
– Как так? За всё, что творится в цехе, отвечает его руководство, а вы киваете на заводоуправление! – Лица в зале оживились. – Захарычев! – директор обратился к начальнику производственного отдела. – Сколько печей сожгли и кто виноват?
– Ну, зачем наводить тень на плетень, Ковальский? У вас все печи аварийные. То, что мы даём распоряжение о переводе, не значит, что мы виноваты! Сами переключение делаете? Вы и отвечайте!
– Надо иметь либо достаточный сырьевой парк, либо стабильную бесперебойную подачу сырья. Тогда печи будут целы. Никто этим не занимается. Всё свалилось на цех. Цех загнали!
Обвинить проще, чем обеспечить стабильность подачи сырья.
– Григорий Андреевич, – обратился директор к Захарычеву, с невозмутимым видом вальяжно стоявшему у первого ряда кресел, – ответьте ещё раз: сколько изуродовали печей по вине цеха?
– Всем очевидно – четыре.
– Садитесь оба. Ковальский, вы не готовы сегодня отвечать за цех. Вам негоже будет выглядеть так в следующий раз. Многословны…
– У меня назрели вопросы, я готов…
– Вопросы задавать буду я. Вы обещали дать мне предложения, где они?
– Предложения есть.
– Тогда в чём дело? Подходите. А сейчас садитесь.
В зале захихикали. Не злорадно. Молодого начальника объезжали. Все в своё время прошли через это.
«Хорохорься-не хорохорься, а знай своё место. У начальника цеха всегда уйма неполадок и проблем. Его легче других посадить на крючок, – прошептал ему на ухо матерый Солдатенков, начальник отдела технического контроля завода. – Будь гибче, а то сломают».
После планёрки Ковальский зашёл к начальнику производственного отдела.
– Григорий Андреевич, вы же прекрасно понимаете: частые переводы с одного вида сырья на другой – смертельны. Сейчас практически все печи требуют срочного ремонта. Все!
– Садись, – предложил Захарычев. Ковальский послушно сел, лишь бы скорее начать разговор. – Видишь ли, поставщиков трудно одолеть. Годами привыкли работать в рваном ритме. А чтобы увеличить объём парка, нам надо иметь площади, а их нет. Есть склады твёрдых материалов. Их можно убрать, но ведь какие затраты!
– А на ремонт печей разве тратится меньше? По-моему, никто не хочет в заводоуправлении поднапрячься – оттого все и страдают.
– А ты попробуй скажи это директору!
– И скажу.
– Давай, говори!.. Посмотрим, что из этого выйдет…
– Раз понимаете, что вина не только наша, почему соврали, что печи угробили мы? – Ковальский уже не мог остановиться.
– Чудак! – хохотнул Захарычев. – Неужели при народе буду доказывать, что директор не прав? Ты что?
«Да этот такой же, как Бузулукский. Его не переговоришь. И совести ни на грош… Они и обедают в столовке часто вместе… Два сапога – пара…» – Ковальский в упор смотрел на собеседника.
Решение пришло неожиданно:
– Ну, вот что, ни одну печь теперь не смейте трогать без ведома начальника цеха. И все переводы только днём, до 18.00 часов. В выходные запрещаю все переключения. Будем учиться работать наново.
– Круто как! Ты знаешь хотя бы, что говоришь?
– Знаю, – уже спокойнее произнёс Александр. – Технологией должны заниматься специалисты, а не ловкачи…
– Голова садовая, ты хоть знаешь, кто такие специалисты? Вот Кузьма Прутков считал, что специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя.
– Всех балагуров в заводоуправлении не переговоришь! Вас тут сорок сороков – Ковальский резко закрыл за собой дверь.
– Ковальский, ты – чудак! Не понимаешь, что говоришь и делаешь! – громыхало за тонкой дверью.
…Вернувшись в цех, Александр написал соответствующее распоряжение начальникам смен, предупредив, что неисполнение его карается отстранением от занимаемой должности незамедлительно.
После вечерней планерки Долгов спросил:
– Александр, ты видел, как довольно ухмылялся Бузулукский?
– Да, он необычный сегодня какой-то был…
– Вот-вот… Понял, что ты подписал себе приговор. Не сегодня-завтра надо будет переключать печь – возникнет большой шум. Тебе не устоять – сомнут. Это – тупик! Неужели Бузулукский будет нашим начальником? Дурдом!
Ковальский промолчал. Долго после его ухода сидел в кабинете. В тиши после официального окончания рабочего дня думалось продуктивнее.
Заверещал телефон. Звонила аппаратчица Ксения Леонидовна Глушицкая. Манерная, она даже в рабочей одежде была похожа на невесть как попавшую в цех барыньку.
– Мы очень хотим, чтобы вы нас поняли и пошли навстречу.
– В чём дело? – произнёс, потирая висок, Ковальский. – Говорите.
– Не готовы так вот сразу…
– Вы о чём?
– Мы с Наташей Белозёровой не можем исполнить ваше распоряжение…
– Какое? – недоумевал Ковальский.
– О переводе из смены «А» в смену «В». Мы не можем…
– Что значит – не можете? Все же могут?
– А мы – нет.
– Почему?
– Мы завтра работаем, придём к вам в кабинет, там скажем.
– Приходите в девять утра.
– Хоро…
Ковальский положил трубку.
* * *«Одни заморочки! Хочешь жить – умей вертеться! Вот именно – «вертеться». И в этом верчении уходит главное», – уныло размышлял Александр.
– Ковальский, будь похитрее. В сущности, ты ведь не защищён, ибо не хитроумен. Это при такой-то должности! Тебя легко взять живым и схрумкать, – так говорил Суслов при их последней встрече.
– Почему же до сих пор цел? – не без иронии спросил тогда Александр.
– Всех обескураживает твоя работоспособность. И, как бы это сказать, прямолинейная самоотверженность – вот! Пожалуй, это! Рука не поднимается на такое. Но, если кто-то крепко тебя скушать возжелает, – будет сделано. Ты партизанишь, многое не согласовываешь, своевольничаешь. Прощается, пока не сделал ошибки! Понимаешь?
– Да уж куда мне?
– В сущности, ты, Ковальский, – ископаемое.
– Что?
– Ископаемое. Самородное. Мощное, но вымирающее.
– Не понял.
– Чего же не понимать-то. Ты и в этом весь, как на ладони.
Кто сегодня герой нашего времени, а?
– Ты о чём?
– О том. Кто больше лялякает, тот и герой. Демагог становится героем, понятно? А ты – молчун. Притом, упёртый такой.
– Да, я заметил: общественную активность развивает чаще всего посредственность. А что ей остаётся делать? Ей тоже хочется места под солнцем…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.