Осколки осени

Денис Проданов

Осколки осени

посвящается

моей матери

Мы идём по дороге, я и она. На улице холодно. Пустынная дорожка обледенела и вокруг нас всё покрыто снегом. Впереди нас, в отдалении, виднеются гигантские трубы. Я зачарованно смотрю на них и белый дым, поднимающийся из них к облакам. Те трубы – первое, что я помню. Они стоят неподалёку от нашего дома и дымят. Трубы такие большие, что видны отовсюду и даже самые высокие дома – карлики по сравнению с ними.

Мы движемся непонятно куда. Моя мать идёт рядом со мной. Моя рука лежит в её руке и я следую за ней вперёд, в неизвестность. Я маленький и не знаю сколько мне лет. Мать выше меня почти вдвое. Она идёт медленно, а я быстро, и когда я устаю, мы останавливаемся и делаем передышки. Иногда мы играем с ней в игру. Мать называет мне знакомое слово с буквой „Р“, а я его за ней повторяю.

Я стараюсь как могу, но выговорить „Р“ мне никак не удаётся. Она не получается у меня уже давно и звучит как хрипящая „Х“, совсем не раскатисто и не рычаще.

„Р“ – важная буква и жить без неё тяжело, поэтому сдаваться моя мять не собирается. Я повторю за ней разные слова с буквой „Р“ по многу раз в день пока это не входит в привычку. Вот и сейчас так же. Мать поворачивается ко мне и говорит:

– Давай попробуем ещё раз. Скажи „ворона“.

– Вох-х-она.

– Вор-р-рона.

– Вох-х-хона.

– Трактор.

– Тхактох.

– Друг.

– Дхуг.

Я люблю нашу игру и готов играть в неё с утра до вечера, хотя у меня и не получается. Иногда я выучиваю какое– нибудь новое слово и тогда мать добавляет его в наш список буквы „Р“, с которым мы игрем. Так мы и упражняемся.

– Метро, троллейбус, трамвай.

– Метхо, тхалейбас, тхамвай.

– Ворона, трактор, труба.

– Вохона, тхактох, тхуба…

В этот момент нас обгоняет мужчина. Он смотрит на меня и мои потуги и говорит моей матери с улыбкой: „какой у вас милый жидёнок“. И идёт дальше. Мать замедляет шаг, останавливается и смотрит ему вслед. Я спрашиваю у неё, что сказал дядя, но она молчит, только улыбается грустно. Мы продолжаем путь. Скоро мне становится скучно. Мне не хватает моей игры и я говорю: „Давай сыгхаем!“ Но мама не хочет играть. Она устала. Я начинаю дёргать её за руку и упрашивать.

– Ну пожалуйста, пожалуйста!

– Ладно, ладно, хорошо… – соглашается она наконец. „Ворона, трактор, труба.“

Я повторяю за ней снова и снова и неожиданно у меня впервые начинает получаться. Язык у меня во рту танцует как бабочка и рычит как лев. И с каждым разом я говорю „Р“ всё лучше и лучше. Нам обоим просто не верится. Мы улыбаемся друг другу и глаза моей матери сияют от радости. Она изумлённо смотрит на меня, а я на неё и мы оба чувствуем счастье.

Баночка

Баночка интересовала меня уже давно. О на стояла на столике в кухне и была наполовину наполнена таблетками. Таблетки были похожи на витамины. В середине они были пухленькие, а по краям плавно сужались и их так и хотелось потрогать. Иногда я брал баночку в руки, поднимал её и смотрел сквозь неё на свет. Стекло было тёмно-жёлтого цвета и по непонятной причине его тусклое сияние действовало на меня умиротворяюще. Я подносил баночку к уху, встряхивал её и таблетки весело позвякивали мне в ответ.

Бабушка как всегда была рядом. Её грузная фигура привычно суетилась по хозяйству около меня. Кажется, лекарства на столе принадлежали ей, но я был не уверен. Я сидел на табуретке и покачивал ногами над полом, то и дело поглядывая на заветную баночку. Бабушка собиралась готовить. Она всегда то-нибудь готовила и долгое время я был убеждён, что это её самое любимое занятие.

На плите стояла большая жёлтая кастрюля, в которой что-то булькало. Бабушка достала деревянную доску и принялась резать овощи. Потом отложила нож, вытерла руки о фартук и, сказав: „сейчас подойду“, вышла из кухни. Я повернул голову и успел увидеть, как дверь туалета за ней закрывается. Я остался один на один со своим сокровищем, и времени у меня было мало. Пора было решаться – действовать нужно было быстро. Я осторожно слез с табуретки, подошёл к двери туалета и застыл перед ней в нерешительности.

Маленькая защёлка на двери была последней преградой между мной и баночкой. Я не дыша протянул руку, ухватился за защёлку и повернул её налево. Раздался металлический щелчок и я, гордый собой, расплылся в довольной улыбке. Долго моя радость, правда, не продлилась, потому что бабушка с беспокойством начaла что-то верещать. Она говорила быстро-быстро, как пулемёт.

– Э-эй, ты что там делаешь? А ну выпусти бабушку. Диня… Диня! Замочек поверни. Ну давай – замочек… ну чего же ты ждёшь?

Бабушка схватилась за ручку и стала трясти её туда-сюда, но дверь всё никак не поддавалась. Я застыл перед дверью как вкопанный, не зная, что сказать. Слова застряли у меня внутри, и я решил не говорить ни слова.

Постепенно тон бабушки сменился с просительного на угрожающий, потом на жалобный, а потом снова на заискивающий. Она обещала не рассказывать маме и стала описывать подарки, которые будут ждать меня в комнате, если я только открою дверь. Подарки я любил и мне очень хотелось их увидеть, ещё больше мне хотелось поиграть с баночкой. Подарки казались такими далёкими, а она – невероятно близкой и манящей. Ждать больше не было сил.

Я отошёл от двери, вошёл в кухню и забрался на табурет. Протянул руку за баночкой, открыл её и заглянул внутрь. Пухленькие таблетки ждали меня. Я высыпал их на ладонь и осторожно погладил их пальцем. Они были беленькие и гладкие и походили на маленькие подушечки. Я с нежностью посмотрел на них в последний раз и стал класть их в рот одну за другой.

На вкус они были необычные, с каким-то горьковатым привкусом. Некоторые я проглатывал, а некоторые жевал. Скоро глотать стало тяжело, я вытянул голову и посмотрел вокруг. На другой стороне стола недопитая чашка с бабушкиным чаем. Я дотянулся до неё, притянул к себе и стал жадно из неё пить. Глотать стало попроще. Я высыпал содержимое баночки на стол и не торопясь доел оставшиеся таблетки. Из туалета продолжали раздаваться жалобные причитания бабушки.

– Внучек, внучек… выпусти меня отсюда, а? Ну пожалуйста… Хочешь, я тебе за это пельмени сварю? Которые тебе нравятся… большие такие, помнишь? Ты же их любишь, правда?

Дрожащий голос бабушки всё звенел и звенел, наполняя собой всё вокруг. Внутри у меня стало непривычно тепло – тепло разливалось по телу всё больше и больше. Я уже перестал различать слова бабушки – они стали сливаться в одно, перерастая в монотонный шум где-то вдалеке от меня. Мне захотелось спать. Глаза слипались сами собой, и всё вокруг стало медленно терять очертания.

Я с трудом ухватился за стол и стал потихоньку сползать с табуретки. Ощутив под ногами пол, я несказанно обрадовался, еле-еле вышел из кухни и на ощупь дошёл до комнаты. Потом кое-как отыскал в ней свою кровать и плавно осел в неё. Моё лицо погрузилось в мягкую подушку, и тьма приняла меня в свои тёплые объятия.

Я стал приходить в себя от звука голосов. Их было несколько, они настойчиво звенели где-то под ухом и, казалось, назло не дают мне спать. Неимоверным усилием я разлепил отяжелевшие веки и различил перед собой три силуэта. Один из них проговорил: „Кажется, приходит в себя.“

Перед глазами у меня всё по-прежнему плыло, но, напрягшись, я сумел разглядеть мужчин, одетых в белое и пристально на меня посматривающих. Я лежал на кушетке в какой-то незнакомой комнате, не понимая, что со мной происходит и как я там оказался.

Меня вдруг охватила паника, и страх моментально пронизал меня насквозь.

На мгновение человек передо мной отвернулся и взял что-то из рук другого. Потом повернулся ко мне и приблизил к моему лицу огромный резиновый шланг. При виде шланга меня охватил такой дикий ужас, что стало трудно дышать. Я отчаянно хватал ртом воздух, но он всё никак не лез внутрь. Между тем, тот, что со шлангом склонился надо мной и произнёс:

– Открой рот, скажи: „а-а“.

– А-А!!! А-А-А!!! – заорал я что было мочи.

Вслед за этим двое других за его спиной подошли ко мне вплотную. Один из них осторожно положил руки мне на ноги пониже колен, а второй – на живот. Тот, что был ближе всех, продолжал на меня смотреть, тыкать мне шлангом в лицо и говорить: „а-а“.

Капельки пота медленно сползали одна за другой из моих подмышек. Сердце бешено колотилось, а серая трубка продолжала зловеще смотреть на меня в упор. Страх всё никак не отпускал, и когда человек в белом взял меня за челюсть и попытался открыть мне рот, я обречённо подумал: это конец.

Неожиданно я стал яростно отбиваться и дёргать ногами, пытаясь освободиться. Какой-то древний инстинкт подталкивал меня. Я дрался за свою жизнь из последних сил, нанося удары наотмашь, а когда это не помогало, царапаясь и кусаясь. В какой-то момент я достиг цели и залепил одному из силуэтов кулаком в глаз. Человек, стоящий надо мной, ославил хватку и взвыл от боли. Его друг ошарашенно посмотрел на него, потом на меня и прокричал: „за ноги его держи – быстро!“

Тот кинулся в конец кушетки, и пока я боролся с двумя другими, отчаянно пытаясь вырваться, схватил меня за ноги. Я ёрзал на кушетке, брыкаясь и тяжело дыша и силы медленно покидали меня. И прежде, чем я успел что-либо сделать, фигуры в белом навалились на меня, придавливая мои руки и тело своим весом. Сопротивляться было бесполезно – я был совершенно обессилен под грузом тяжёлых тел и даже не пытался больше драться.

Мне быстро зажали нос, дождались, пока я приоткрою рот, чтобы вздохнуть воздух и вставили мне что-то между зубов. Потом достали всё тот же пугающе длинный шланг и стали заталкивать мне его в горло. Тошнота подступила мгновенно. Я дико вращал глазами и издавал захлёбывающиеся, хрипящие звуки. Шланг загоняли всё дальше и дальше – по щекам у меня текли слёзы, а перед глазами всё опять куда– поплыло.

Комнату наполнил тревожный, вибрирующий шум. Тьма снова стала наваливаться на меня и у меня больше не было сил ей противиться. Я отдал себя в её власть. Огни в комнате как по команде стали гаснуть, и вокруг меня вдруг стало совершенно темно.

Когда я очнулся, мама была уже рядом. Она сидела возле меня на кушетке и слушала человека в белом халате. Потом посмотрела на меня, улыбнулась и ласково погладила меня по голове.

– Всё хорошо, милый, не волнуйся. Всё уже позади.

Я с благодарностью смотрел на неё, не понимая откуда она появилась и что я делаю в этом странном месте. Но это было уже неважно – мама была рядом, и я был наконец в безопасности. В одночасье все мои волнения как рукой сняло. На меня снизошёл полный покой, и даже человек в белом халате меня больше не пугал. Мама поговорила с ним ещё немного, помогла мне приподняться и слезть с кушетки. Мы вышли из комнаты, добрались до выхода в конце длинного коридора и выступили в солнечный свет.

По дороге домой я вдруг вспомнил про баночку. Мысль о ней словно током меня ударила: я вздрогнул и сразу же вспомнил всё.

– Бабушка… – сказал я. „Мы должны её освободить!“

Мама засмеялась. „Освободили уже! Пока ты спал.“

Она рассказала мне о том, как они с папой вернулись домой с работы, выпустили бедную бабушку из туалета и нашли меня спящим в своей кровати. Они подумали, что я просто утомился и решили меня не будить. Но прошёл час, другой, а я всё никак не просыпался. Как родители не пытались, им никак не удавалось меня разбудить и, лишь найдя пустую баночку, они пришли в ужас и немедленно вывали скорую.

– В больница тебе сделали промывание желудка – сказала мама. „Это когда тебе через горло вставляют такую длинную трубочку в живот…“

Она прикоснулась пальцем к моему животу и медленно повела его вверх. „А потом – пшщщи-и-ить – и высасывают все таблетки, которые ты проглотил… Как пылесосом. Слава богу тебя спасли, а то мы тут уже с ума начали сходить от волнения“.

Мы пришли домой и там меня заставили пообещать даже близко не подходить к таблеткам и никогда больше никого не запирать. Потом мы сели есть, а после ужина я как всегда устроился на полу перед телевизором и стал играть со своими игрушками. Родители сидели за моей спиной в ожидании вечернего выпуска новостей. А я, забыв обо всём на свете, погрузился в свою игру.

Скоро что-то привлекло моё внимание, и я поднял голову чтобы посмотреть на экран. Там, в правом верхнем углу виднелись два фото – мужчины и женщины – и оба они показались мне на удивление знакомыми. Я завороженно смотрел на чёрно-белые фотографии, потом на диктора, который что-то говорил озабоченным тоном. Лицо у диктора было очень строгое, даже строже, чем обычно, а такое случалось не часто. Что-то было явно не так, и пока он говорил, я ловил каждое его слово:

– Безответственные родители, подвергнувшие опасности жизнь своего собственного, единственного ребёнка… Подобное поведение недостойно Советских граждан… Мы требуем ответных мер по борьбе с преступной беспечностью… Необходимо дать решительный отпор злостным нарушителям и недопустимому разгулу родительского бессердечия…

Я изо всех сил пытался понять, о чём говорит диктор, но не мог. Непонятных слов было слишком много, и я решил сосредоточиться на фотографиях. Женщина на экране невероятно походила на мою маму, а дядя – на отца. Всё это казалось совершенно невероятным, но я был уверен – ошибки быть не могло.

– Ма, па – вы в телевизоре! – закричал я.

Я обернулся к ним, предвкушая, как они обрадуются, но они совсем не были рады. Их лица как-то напряглись и осунулись. Оба они с тревогой смотрели на экран, не говоря при этом ни слова. Наступила нервная тишина. Я непонимающе смотрел на родителей, ожидая взрыва веселья, но ни взрыва, ни веселья не было.

– Вот здорово! – не выдержал я. „Теперь вся страна о вас узнает…“

– Да… – задумчиво проговорила мама. „Это уж точно.“

Я озадаченно посмотрел на неё несколько мгновений, перевёл взгляд на притихшего отца и, не дождавшись ответа, вернулся назад к своей игре.

Золото и багрянец

Стояла осень, моё любимое время года. Красно-жёлтые листья летели повсюду. Они осыпались с ветвей деревьев и кружились в воздухе в безмолвном танце. Ветер подхватывал их и нёс за собой всё дальше и дальше. И они следовали за ним, отдавая себя в его волю, доверяя ему до конца. Дворники шли по улицам и дворам и мели листья, но скоро на их место прилетали новые, а за ними ещё и ещё.

Листопад всё никак не кончался, и в этой вечной битве дворники неизменно проигрывали и уходили домой побеждёнными. Иногда, словно пытаясь отомстить за потраченные впустую дни, они собирали сухие листья во дворе и поджигали их. Весёлое пламя поглощало всё без разбора. И дым от него поднимался вверх, к самым крышам домов, уносясь всё дальше в небо.

Мы жили на севере города. Мой мир ограничивался нашей маленькой квартирой, двором у дома и школой, в которую мне предстояло пойти в первый раз. Наш дом стоял на бульваре Матроса Железняка. Тот находился где-то в районе Войковской, но что располагалось дальше, за его пределами я не знал.

Раньше мысль о школе пугала меня и наполняла предчувствием беды. Я боялся, что в школе всё будет так же, как в детском саду, куда меня отдали в три года и где я был так несчастлив. Я постоянно плакал и просился домой, но домой меня почему-то не забирали. Время тянулось бесконечно долго, и тоскливые, серые дни заполнялись сном и едой, указаниями нянек и прогулками во дворе.

Я скучал без моей матери, и часто сидел у окна, наблюдая жизнь за бетонным забором в ожидании, что она придёт и заберёт меня к себе. В конце концов, спустя целую вечность, она пришла, и я смог спать в своей собственной постели, а не на одной из двадцати скрипучих коек, стоящих друг за другом в ряд.

Когда я узнал, что мне больше не придётся возвращаться в детский сад, я был вне себя от счастья. Дом по сравнению с ним казался раем, а возможность оставаться в нём – настоящим чудом. Мне было жаль всех детей, которые остались жить в его холодных стенах и иногда, вспоминая о них, я чувствовал себя самым везучим ребёнком на земле.

Я вернулся к своим игрушкам и книгам, детской площадке во дворе и прогулкам с мамой. Всё снова вошло в привычный ритм, и скоро воспоминания о детском саду поблекли и стали казаться далёким страшным сном.

Я успел привыкнуть к нашему новому дому. До этого мы часто переезжали с места на место, и я не раз слышал, что за свою короткую жизнь я успел сменить двенадцать квартир. Я не понимал, для чего нам нужно было постоянно переезжать, но число двенадцать почему-то наполняло меня тайной гордостью, и я не возражал.

Читать я научился очень рано, незадолго до детского сада и лихорадочно пожирал одну книгу за другой, готовясь к поступлению в первый класс. Первое сентября в школе было большим событием, и я много раз пытался представить себя, как всё будет. Я не знал точно, что от меня меня будут ждать в школе и на всякой случай решил прочитать, всё, что только было можно.

Когда первое сентября наконец наступило, я с лёгким волнением собрал тетради и учебники в ранец и отправился с мамой в школу. Школа моя находилась совсем рядом, на другой стороне бульвара, и у входа в неё собралась большая толпа детей и их родителей. Там же стояли и учителя, державшие в руках таблички с номерами классов. Настроение у всех было радостное и оживлённое – люди махали красными флажками, воздушными шарами и транспарантами.

Всё это было для меня в новинку: раньше я видел подобное только на празднованиях Великого Октября и на Первомайских демонстрациях. Но я быстро освоился и начал осматривать своих будущих одноклассников.

Атмосфера в этот день была на редкость волнующей. Нас разбили на классы и построили в линейку. И после окончания торжественных речей директора и завуча мы попрощались с родителями и пошли в класс вслед за своими учителями. Наша учительница сразу мне понравилась. Лицо у неё было добрым и приветливым и она нисколько не походила на воспитательниц в моём детском саду. Моя учительница также была молодой и красивой, и я был ей настолько очарован, что уже первого дня готов был остаться в школе навсегда.

Когда нас рассадили по партам, каждого ребёнка попросили представиться и рассказать немного о себе. Я смотрел по сторонам и слушал – всё было интересно и необычно и мне не терпелось узнать всех поближе и поскорее начать учиться. Я так долго ждал этого дня, что не мог дождаться минуты, когда можно будет наконец показать, как быстро я умею впитывать знания.

Потом настал мой черёд говорить о себе. Я рассказал, как меня зовут и что мне шесть, но скоро исполнится семь. Я также рассказал о том, как люблю читать, рисовать и слушать пластинки. А ещё поэзию Серебряного Века.

– Поэзию Серебряного Века? – удивлённо спросила учительница.

– Да… Ахматова, Цветаева, Блок… Есенин, Мандельштам, Гумилёв…

Учительница недоверчиво посмотрела на меня, потом сказала:

– И какое же стихотворение тебе нравится больше всего?

– „Бессонница“ Цветаевой, не задумываясь ответил я.

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может – пьют вино,

Может – так сидят.

Или – просто рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое…“

Учительница улыбнулась мне своей тёплой улыбкой и сказала: „хорошее стихотворение… Мне оно тоже нравится.“ Глаза у меня загорелись, и я чуть не растаял на месте от удовольствия. Теперь ради неё я был готов декламировать стихи часами. Я быстро проговорил: „я ещё люблю Маяковского“ и выдохнул на одном дыхании:

И вот,

Громадный,

Горблюсь в окне,

Плавлю лбом стекло окошечное.

Будет любовь или нет?

Какая -

Большая или крошечная?

Откуда большая у тела такого:

Должно быть, маленький,

Смирный любёночек.

Она шарахается автомобильных гудков.

Любит звоночки коночек.

В этот раз учительница рассеянно улыбнулась и посмотрела на меня, словно задумавшись о чём-то. Она помолчала мгновение, другое, неуверенно окинула взглядом класс и перешла к следующему ученику, сидящему за мной.

К концу дня я понял, что все мои волнения были напрасны – я знал всё, что нужно было знать для начальной школы и даже гораздо больше. Я давно прочитал всё, что было написано в учебниках и хотел поскорее узнать, что будет дальше. Я с головой ушёл в учёбу, и всего за пару недель настолько привык к школе, моей новой учительнице и занятиям в класе, что едва мог представить свою жизнь без них.

У меня появились друзья, и на переменах я носился с ними по коридорам как угорелый. Мы вместе играли с ними после уроков у здания школы, и я испытывал огромную радость, проводя с ними всё своё время. Мы смеялись, бегали друг за другом в листве и наслаждались жизнью.

Учёба удавалась мне на удивление легко. Не прилагая никаких усилий, я успевал по всем предметам. Энергия била во мне через край, и каждый день казался невероятно красочным и полным событий. У меня впервые были одноклассники, которые с радостью ждали моего прихода каждый день. И порой я и сам не мог поверить в свою удачу. Я любил осень, и она словно специально для меня стояла и никак не кончалась. На занятиях физкультурой наш класс бежал стометровку по бульвару, и я неизменно приходил первым. Я был без ума от своей учительницы и она тоже души во мне не чаяла, выделяя меня из остальных.

И так было во всём. Я был словно на гребне волны, и это казалось магией. Мне больше не нужно было мечтать, потому что жизнь сама превратилась в мечту, и всё в ней было так, как надо. Не знаю почему, но мне вдруг и этого стало мало. По какой-то необъяснимой причине мне захотелось всерьёз заняться спортом. И не просто спортом, а лёгкой атлетикой. Откуда это взялось, никто не знал, но я с неуклонной настойчивостью стал просить маму отдать меня на вечерние занятия в спортивную секцию.

Я твердил об этом без умолку изо дня в день. И скоро я настолько достал мать своим нытьём, что она наконец согласилась. На следующий день после этого мы отправились с ней в спортивную школу, здание которой находилось неподалёку от нашего дома. Я едва мог дождаться того момента, как мы войдём внутрь и нетерпеливо шёл навстречу своей судьбе, проворно передвигая ногами.

Наконец мы дошли до аккуратно отделанного здания и вошли внутрь. Справа от прихожей была дверь и, пройдя сквозь неё, мы оказались в гигантском зале с высоченным потолком. Повсюду стояли спортивные тренажёры: козлы, турники и другие, назначения которых я не знал. На полу лежал батут, а вдоль стены стояла огромная шведская лестница. Рядом с тренажёрами стояли группы детей, а возле каждой из них – их тренер.

Все вокруг были чем-то заняты, пока я, не отрываясь, следил за происходящим, мама спрашивала у людей, к кому именно нам следует обратиться. Ей показали пальцем на одного из тренеров и, оставив нашу одежду на скамейке, она повела меня к нему и его группе. Мы подошли ближе, и после недолгого разговора с матерью тренер сказал:

– Мне очень жаль, но приём на этот год уже закончен.

Он произнёс это таким твёрдым тоном, что внутри у меня всё похолодело. Я растерянно посмотрел на маму. Она медленно кивнула головой, но не сдвинулась с места. Казалось, она неторопливо что-то обдумывала и даже не собиралась никуда уходить.

– Он очень настойчив – наконец сказала она. „Испытайте его… и если он не справится, мы вас больше не побеспокоим“.

Несколько секунд тренер пристально смотрел на мою мать, потом на меня. Затем он шумно вздохнул, указательно вытянул руку по направлению к центру зала и сказал мне:

– Видишь тот чёрный канат? Я хочу, чтобы ты снял обувь и быстро забрался по нему под самый потолок. Время пошло.

Я мгновенно скинул ботинки, подбежал к мягким матам, и, ухватившись за черный канат, и с проворностью обезьяны стал карабкаться вверх. На полпути наверх я услышал окрик тренера: “теперь одними руками!“ и продолжил уже без ног. Это было тяжелее, но я не останавливался ни на секунду, продолжая подтягиваться всё выше и выше. Забравшись на самый верх и, глянув вниз, я я чуть не упал – настолько высоко я был над полом.

На мгновение меня пробила холодная дрожь. Я зажмурился, стремительно соскользнул по канату вниз и, подбежав к тренеру, с надеждой заглянул в его глаза.

– Ты принят – сказал он, чуть помедлив и заговорчески мне улыбнулся.

Я был на седьмом небе от счастья. Большего от жизни и требовать было нельзя. Уже на следующей неделе я стал регулярно ходить на занятия в спортивную секцию и скоро стал делать большие успехи. Тренер стал хвалить меня и прочить мне большое будущее. Я согласно кивал головой, уверяя его, что всё это пустяки и я могу ещё лучше.

Я шёл домой, делал уроки и ложился спать. И, засыпая, я ждал наступления завтра – так, словно оно готовило для меня что-то незабываемое. Словно каждый новый день был моим днём рождения.