Моя тюрчанка

Отдельная песня – с европейской кухней. Условный «русский человек» не первое столетие ломится в Европу. То «прорубает окно», то руками и ногами бьется в наглухо запертую дверь, то подыскивает отмычку к замку. При всем своем славянском национализме, квасном патриотизме и вере в «особый путь» Расеи, русский обыватель мечтает быть принятым в джентельменский клуб к англичанину, французу, немцу, испанцу и прочим. Ради этого и меховую шубу сменил на камзол, и бороду сбрил, и курить научился. А главное, как апостол Петр от Христа, отрекся от своих действительных братьев: тюрка, таджика, сибиряка, бурята, с кем связан узами общей исторической судьбы. Но и предательство не помогло: рафинированные западноевропейские сахибы морщат носы и шарахаются от русского: «Фу, отойди, лапотник!.. От тебя воняет кислыми щами!». Русский может быть принят в «содружество цивилизованных наций» только на тех же птичьих правах, что и прибалт с поляком. Т.е., в качестве «белого негра», за грош берущегося за самый унизительный труд; поставщика дешевой силы в Лондон и Марсель.

Сколько бы ни бил себя русский интеллигент пяткой в грудь: «Я тоже, тоже культурный мистер, в пиджаке, с тросточкой и в шляпе-котелке, и с корнями, уходящими в античность!» – а господа «настоящие европейцы» видят в дураке Ваньке только скифа, сармата, гунна; азиатского варвара в тулупе и шароварах, жарящего на костре огромный кусок конского мяса, поднятый с унавоженной земли. И у русского не хватает гордости, чтобы выпрямить спину и со сверкающими глазами заявить: «Да, скифы мы!..» Нет – он уподобляется псине, скулящей и лижущей бьющую хозяйскую руку.

Вот и на рынке расейского общепита отразились все эти «европейские» и «скифо-сарматские» страсти. Восточную кухню – позакрывали. А западная – расцвела пахучей ромашкой. Ни один торгово-развлекательный центр не обходится без уютного итальянского ресторанчика, где подают спагетти и ризотто, а когда спускаешь воду в туалете – включается музыка Пуччини. У каждой станции метро можно найти французскую кофейню, где к кофе и горячему жидкому шоколаду подают круассаны с разной начинкой. Не отстают и немцы: с помощью баварского пива, жареных сосисок и колбасок повара из Германии сделали то, что не удалось Гитлеру с авиацией, танками и линкорами – покорили несгибаемый русский народ.

Немецкий, французский, итальянский бизнесмены искренне считают расейских мужика и бабу дикарями и свиньями, но охотно греют руки и дорисовывают нули на своих банковских счетах, кормя этих «дикарей» своей национальной едой. Среди «свиней» немало таких, которые готовы вывернуть карманы и щедро заплатить за аутентичную (ну и заковыристое словцо!) европейскую кухню. Когда дело касается получения прибыли, все чопорность и этнические предрассудки отодвигаются в сторонку.

К европейцам тесно примыкают корейцы и японцы. Русский стыдится своей генетической связи с Востоком, но заносчивым господам и дамам из стран Восходящего солнца и Утренней свежести благоговейно заглядывает в рот. Ну конечно!.. Японцы и корейцы – это не такие азиаты, как тувинцы, якуты, буряты, эвенки. Нет, что вы!.. Это про чукчу можно рассказывать анекдоты, а про японца нельзя – разве что шепотом. Вопреки географической и исторической реальности, русский готов даже поверить, что корейцы и японцы вовсе не азиаты. Потому что как-то обидно, что у азиатов и небоскребы выше, чем у нас, и роботы «умнее», и авто круче. А корейцы с японцами знают: на раболепии русского косолапого медведя можно заработать, в том числе в сфере общепита. Так что в желудки расеян, забывшие вкус чебурека и беляша, протаранили путь сырая рыба с соусом васаби, суси и суп мисо; а гурманы-экстремалы с толстыми кошельками могут побаловать свой вкус блюдом «танцующий осьминог» и собачатиной.

Насколько я был в курсе, в столице есть ресторан индийской кухни «Брахмапутра», занимающий целое здание. Козырек парадного входа подпирают колонны с капителями в виде львов, а стены расписаны замысловатыми картинами: тут вам и небесные танцовщицы апсары, и идущие сквозь заросли бамбука слоны, и кобры с алмазами на капюшонах, и тигры. А над самой крышей, привязанный тонким, но крепким, шнуром парит надувной бог со слоновьей головой Ганеша. Говорят (и пишут в интернете), что в ресторане два зала: один – для вегетарианцев, другой – для не брезгающих мясом. Благо, что индийская кухня, насчитывающая тысячелетия истории, способна удовлетворить самого взыскательного едока. Вегетарианцам подают рис с пряностями, завернутый в лепешки, кушанья из бобов и чечевицы. А «плотоядным» – жареную рыбу на пальмовом листе и курицу, приправленную соусом карри. Впрочем, для нас: что есть индийский ресторан – что нету. Цены там кусачие, рассчитанные не на хранимые в шерстяном носке сбережения бедняка, а, как минимум, на бумажники обросшей солидным жирком верхушки среднего класса. Плюс к тому, я был уверен, что если захочу рису с овощами, Ширин приготовит мне это блюдо ничуть не хуже, чем выписанный из Калькутты потомственный повар-брахман. И на ингредиенты мы потратим раз в пятьдесят меньше денег.

И вот ведь что интересно: в европейских, японских и «этнически-нейтральных» кафе и бистро почти все продавцы и подсобные рабочие – это приезжие из презираемой Средней Азии, с Урала и из Сибири. Ведь прикормленные граждане-расеяне-славяне не согласны стоять за кассой, подавать кушанья на пластиковых тарелках и получать за это ту ничтожную зарплату, на которую соглашаются так называемые «гастарбайтеры.

В таком бистро работала Ширин, когда я впервые увидел мою нежную тюрчанку. И подобного рода уютное местечко я, как ястреб, высматривал сейчас – чтобы мы с любимой поели, попили и перевели дух. Но пока что мы топали по деловому кварталу, где кафе и рестораны были ориентированы на «белых воротничков», которые и не понюхают непритязательный пирожок с капустой, сходу отдав предпочтение какому-нибудь гамбургеру с бараньим сердцем, мраморной говядиной или нижегородской свининой.

Наконец, ближе к метро, мы увидели сквозь пелену гуще посыпавшегося снега грязно-желтую вывеску, не слишком заметную на фоне пылающих реклам, с черными кривоватыми буквами: «Бистро – круглосуточно». Мы зашли в как бы вытянутое, будто нора крота, узкое помещение со стенами, выкрашенными в неприятный салатово-болотный цвет; местами, впрочем, краска облупилась. На витрине, за мутноватым стеклом, была грубо навалена разнообразная выпечка. Не понятно, какой ценник (заполненный фломастером от руки) к какому пирожку относился. Продавец – тюркский мальчик еще младше нас – стоял у кассы, а голову повернул влево, приклеил глаза к маленькому телевизору. Нам не видно было, что показывает экран, но мы слышали голос диктора, комментирующего футбольный матч: «Иванов уверенно завладел мячом… Так, вы только посмотрите, как этот парень профессионально обходит Петрова!.. Сидоров на воротах весь напрягся. Опаснейший момент…»

Мы взяли четыре пончика в сахарной пудре и с кремовой начинкой и по стаканчику зеленого чаю. Когда, с пончиками и стаканами на не блещущим чистотой подносе, мы двинулись к единственному столику, дорогу нам перебежал здоровенный черный таракан с длинными растопыренными усищами. «Хорошо, хоть не крыса», – с кислой усмешкой подумал я.

Голубой столик не то что б слишком часто протирали. Проведешь по нему рукой – испачкаешься жиром. Под столом рассыпаны крошки, которые никто и не думал вымести. Чего уж удивляться, что такое вавилонское изобилие привлекает усачей-тараканов?.. Можно было подумать: мальчик за стойкой специально их прикармливает. На диванчике поистерлась кожа, а в одном месте и вовсе продырявилась; из похожей на пулевое отверстие дырки выбивался, как кишки из глубокой раны, желтый поролон.

Да уж, условия не царские. Но мы с Ширин уселись и принялись за скромную трапезу. Мы не говорили ни слова. И на фоне нашего молчания громко и отчетливо звучал бьющий по мозгам голос комментатора, в прямом эфире отслеживающего коллизии футбольного матча. Я украдкой взглядывал на мою девочку. А она не поднимала глаз от картонного стаканчика с жиденьким чаем. Красивые брови моей милой были чуть нахмурены. Я смотрел на любимую и чувствовал, как в мое сердце медленно вонзается холодная, точно сосулька, игла.

Еще недавно я весь горел тигриной яростью против Савелия Саныча. О, я был опьянен лютым гневом – и, разве что не зарычав, бросился на защиту чести своей любимой. Защитил. Рассеялся кровавый туман, застилавший мне глаза. Опьянение прошло, оставив похмелье, от которого болит и пухнет голова. И что я увидел?..

Да то, что мы все в той же точке на графике жизни, что и вчера, что и неделю, что и месяц назад. В нулевой или даже в «минус первой», из которой мы, напрягая последние силы, пытаемся вырваться. Я намылил рыло и выбил пару-тройку зубов господину «медведю» – и что дальше?.. Вонючка-директор вставит себе дорогущие имплантаты. Месяц-другой походит пришибленный, переваривая понесенное от меня поражение. А там – заведет себе новую, понятливую и сговорчивую, девчонку-секретаршу, которая будет относиться к удовлетворению мужских потребностей Савелия Саныча как к важной части своей работы. А мы с Ширин?.. Возможно, к тому времени мы будем мертвы. Потому что решили: если ко дню истечения срока действия визы моя милая не трудоустроится – мы примем смертельную дозу снотворного.

Ну а при самом «лучшем» раскладе моя красавица будет за копейки пахать на какой-нибудь неблагодарной работе (кассиршей, официанткой, расклейщицей объявлений), а я жарить моей девочке на ужин овощи и порезанный пальчиками картофель. Или я тоже буду работать: не за копейку, а за копейку с четвертью – ибо я все-таки гр-р-ражданин и р-р-рус-ский. Из меня выйдет относительно годный курьер либо ночной сторож – а на большее я вряд ли способен.

Я снова, против воли, вернулся мыслями к сопоставлению нашей участи с будущим похотливого гендиректора, который получил от меня по рогам. Нас с моей милой ожидает либо скорая смерть от белых таблеток, либо многотрудная, полная мук и лишений перманентная борьба за существование. Поход в кафешку, вроде той, в которой мы сейчас сидим – с тараканами, дырявым диванчиком и залитым липким жиром столом – будет для нас праздником, как если бы мы смотались в тот знаменитый индийский «ведический» ресторан.

А что постигнет нас в старости, когда мы станем морщинистыми, беззубыми, скрюченными, и ходить будем, пошатываясь и кряхтя?.. Ширин потеряет работу. Потому что ни один бизнесмен не станет держать у себя битую жизнью бабушку с падающей интенсивностью труда, пока у ворот предприятия или у вращающихся дверей офисного центра толпятся десятки и сотни свежих, как спрыснутые росою цветы, девушек-мигранток с горящими глазами, готовых «на любую работу». У визы – которая продлевалась, пока моя милая работала – наконец истечет срок. На склоне лет,

растратив молодость и зрелость на отупляющий и неблагодарный труд, моя любимая вдруг превратится в нелегалку, в преступницу, которой нельзя попадаться на глаза жандармам.

Да уж – таково наше доброе, милостивое, социально-ориентированное, правовое расейское государство!.. Горбя на него спину в течение десятилетий, мигрант выдавит из себя все соки до последней капли, так что мясо на костях станет сухим, точно вяленое. А взамен не получит ничего – бедняге не позволят скоротать последние годы за чашкой желтоватого чаю перед телевизором, в какой-нибудь коморке. А, как железной метлой, выметут на родину – не заботясь о том, что ждет несчастного старика (или старушку), который, в вагоне для депортируемых, вернется домой таким же нищим, каким в молодости уезжал в Расею на заработки.

Меня на куски рвала мысль, что я ничем не могу помочь Ширин. Все, что я в силах дать любимой – это крыша над головой и теплая постель. А сверх того – ни прописки, ни законного брака. Когда моя девочка станет немощной безработной бабусей с просроченной визой, я буду жалким, беспомощным, сопливым дедом, которого эксперты от психиатрии давно признали биомусором. Глядя на мою милую, я смогу только плакать.

О, как страшно подумать о старости!.. Как ни слабы мы сейчас, тогда у нас будет в тысячи раз меньше энергии и воли к жизни. Мы будем не жить, а медленно умирать, тщетно гадая, сколько времени у нас осталось в запасе – как еще шевелящая жабрами рыбешка на раскаленной сковороде у повара-садиста. Эх, не прекраснее ли было бы ненадолго вспыхнуть огнем, как степные маки?.. Пронестись по темно-синему небу пылающей хвостатой звездой?.. А потом исчезнуть, сгинуть в черном омуте небытия – так, чтобы на грешной Земле не осталось от нас ни памяти, ни следов?.. Не хватит ли с избытком таким беднякам, как мы, тридцати или, с натяжкой, сорока лет жизни?..

Ну а что наш обидчик – гендиректор Савелий Саныч?..

Сегодня урод получил по роже, когда позволил себе лишнее по отношению к моей девочке. Это здорово отрезвило негодяя – на «сексуально раскрепощенного» господина будто бы вылили ушат холодной воды. На пару месяцев Савелий Саныч притихнет, как мышонок. Будет избегать глядеть в лица подчиненных. Догадается: болтуны клерки, за спиной у «медведя», острыми, как бритва, языками обсуждают позор своего грозного начальника.

Присмиревший босс станет отсиживаться в кабинете, чтобы одним своим видом не подкидывать дров в костер пересудов. Только Изольда Ивановна будет заходить к Савелию Санычу, чтобы подать кофе или чай. А после каждого визита Изольды Ивановны в директорский кабинет, офис-менеджера будут осаждать по-кошачьи любопытные кумушки из бухгалтерии: «Ну как там главный?.. Все в депрессии?.. Как бы пить не начал – да?». Программисты, пиарщики и менеджеры по продажам, дымя раковыми палочками в курилке, тоже будут перемывать косточки Савелию Санычу. Иной раз с лошадиным смехом: мол, нашелся герой, который вломил нашему «бугру». А порой с озабоченными физиономиями, цедя сквозь зубы: нет, вы только посмотрите, до какой наглости дошли эти люмпены!.. Средь бела дня, в центре города, на семнадцатом этаже бизнес-высотки, в офисе приличной компании – бьют директора в рог. Это ж уму не постижимо!.. Не знаю: носит ли каждый солдат в вещмешке маршальский жезл, но каждый клерк мечтает, что однажды погрузит зад в мягкость начальнического кресла. Поэтому, при всех смешках и улыбочках, офисный планктон «Сочной клубнички» будет и сочувствовать Савелию Санычу. В особенности – мужчины, которые хорошо понимают желание своего босса менять секеретуток, как перчатки.

Но пройдет два-три месяца. Савелий Саныч окончательно привыкнет к имплантатам вместо нескольких «живых» зубов. Вновь расправит достойные атлета плечи. Взгляд господина директора снова загорится уверенностью, а спина – распрямится. И, как бы невзначай, «медведь» бросит Изольде Ивановне: «А что-то пустует у нас место секретарши. Вы бы пригласили на собеседование подходящую девочку. Глядишь – и вам помощница будет».

Изольда Ивановна, как на крыльях, полетит обновлять вакансию секретарши на сайте «Работа и зарплата». Весь офис всколыхнется: Савелий Саныч из побитой скулящей гиены снова вырос в гривастого льва, альфа-самца. Эту потрясающую новость будут обсуждать целыми отделами. Когда девушка придет на интервью, на юную барышню изо всех углов будут таращить глаза любопытные клерки. Вместо того, чтобы строчить недельные отчеты и даже забросив любимые «тетрис» и «танчики», менеджеры будут чуть ли не делать ставки, гадая: понравится ли милая дамочка господину директору или нет?..

А Савелий Саныч проявит придирчивость. Глазом опытного избалованного бабника будет «считывать» размер груди девушки, рост, вес, ширину бедер. Тех барышень, которые вспыхнут, как спички, и не согласятся позировать в нижнем белье и без оного – сразу отсеет. Мол, недотрог нам не надо. Так же, «медведь» поставит условие: у секретарши не должно быть ревнивого бойфренда (мой тычок сапогом гендиректору в рожу научил Савелия Саныча минимальной осторожности). Перед глазами господина директора пройдет вереница утонченных красавиц: брюнеток, рыжих, шатенок и блондинок; славянок и тюрчанок; и накаченных силиконом, и покоряющих естественной красотой. На одной из девушек стареющий похотливый бык остановит свой выбор.

Клерки будут перемигиваться и многозначительно улыбаться, когда из кабинета гендиректора долетят протяжные стоны новой секретарши и кряхтенье босса. Савелий Саныч снова ощутит себя царем горы, перед которым лебезят подчиненные и под которого ложатся женщины.

А потом девушка забеременеет или выйдет замуж. В любом случае, для «медведя» она будет засохшим цветком. Беззаботной стрекозой Савелий Саныч перепорхнет на новую – только-только раскрывшую лепестки, омытую росой, согретую солнцем – розу. Каждые полтора-два года секретарша в «Сочной клубничке» будет сменяться на не менее юную и привлекательную кралю. Все со своей изюминкой, по-особому красивые, девушки будут проходить через кабинет Савелия Саныча, стреляя глазками из-под длинных ресниц и соблазнительно виляя бедрами. Клерки-старожилы, заедая на офисной кухне чай соленым печеньем, забавы ради, поворошат память: в таком-то году секретаршей (по совместительству любовницей) у шефа была рыжая Анюта с пунцовыми силиконовыми губами и стильной татуировкой на шее, а в таком-то году – жгучая брюнетка Элла, у которой взгляд был ярче молнии.

Судьба девушек будет складываться по-разному. Если забеременевшая барышня будет уходить без шума, Савелий Саныч заплатит смирной кобылке пять окладов, выдаст направление в ультрасовременную клинику (в случае согласия дамочки на аборт) и устроит в честь служившей верой и правдой, душой и телом секретутки банкет с игристым вином, тропическими фруктами, нарезками конской колбасы и салями, бутербродами с черной и красной икрой. Офисный планктон «Сочной клубнички» будет уплетать яства за обе щеки, заливать глаза алкоголем, выбегать в коридор (чтобы без свидетелей смачно рыгнуть) и беззастенчиво пялиться на главную героиню вечера, роскошными формами заработавшей всему коллективу на угощение.

Ну а если девушка окажется наглой и строптивой, не знающей своего места сучкой, если потребует от Савелия Саныча признать себя отцом ребенка, которым почему-то «брюхата», или попытается выколотить деньги за «сексуальные домогательства» – тогда… тогда профессиональная команда юристов «Сочной клубнички» будет знать, что делать. Один древнекитайский богдыхан говорил: «Я содержу армию триста шестьдесят пять дней в году – чтобы мои солдаты одолели северных или южных варваров в сражении, которое продлится два часа». Вот и юристы оправдают расходы на свое содержание – раскатают в суде несчастную девушку, как тесто для пиццы.

Так и будет Савелий Саныч процветать, «пробуя» разных красоток, как дегустатор – вино. Отдельный кабинет, кофе, доставка обеда из шикарного ресторана, послушная дамочка под боком, «командировки» на Средиземное море, отпуск на Сейшелах или в Гоа. Прямо не жизнь, а сказка про счастливого принца. Но пронесутся лет двенадцать или пятнадцать – и Савелий Саныч почувствует себя не юным царевичем, а старым королем, у которого в непогоду ломит в костях. Напомаженные раскрепощенные девицы перестанут вызывать в господине директоре тот, что раньше, фонтан возбуждения. «Медведь» вдруг обнаружит: для получения удовольствия достаточно пощупать девушку за грудь или ягодицы, поиграть волосами красавицы. А на большее – уже не хватает сил.

Конечно, сначала Савелий Саныч бросится пить виагру и консультироваться с сексопатологами. Но потом какой-нибудь сухонький умный доктор в круглых очках скажет господину директору в глаза: от старости, батенька, лекарства не существует. Это откровение перевернет жизнь Савелия Саныча. Впервые он задумается о смысле собственного бытия, о боге, загробном мире, карме и воздаянии за грехи. Все реже Савелий Саныч будет показываться в офисе (благо, что начальничку можно появляться на работе, когда хочется, а не по графику), предпочитая посещать всевозможных толкающих проповеди самозваных святых и пророков, харизматических священников, имамов и лам. Станет частым гостем на спиритических сеансах, в надежде вызвать дух своего дедушки и из первых уст узнать, что ждет человека по ту сторону смерти.

В конце концов, Савелия Саныча приберет к рукам какой-нибудь буддийский, индусский или джайнистский гуру, который посоветует господину директору перейти на растительную пищу и не держать зла на врагов, попросить у высших сил прощения за обиды, которые сам кому-то нанес. Савелий Саныч уволится с работы и купит себе дом где-нибудь у подножия Гималаев. Отставной бюрократ сможет жить безбедно, за счет капающих процентов с банковских вкладов и сдачи в аренду нескольких шикарных студий в расейской столице.

Два раза в день в бунгало Савелия Саныча будет забегать пожилая – но бойкая и шустрая – немного понимающая русский язык служанка из местных. Вымоет и отдраит полы, смахнет пыль; пожарит бывшему директору на обед овощи и коренья, заварит в маленьком фарфоровом чайничке целительный красный или зеленый чай. А сам Савелий Саныч будет только молиться и медитировать, уставив глаза на изображение слоноголового бога Ганеши, или на собственный пупок. Савелий Саныч от души раскается перед небесами в том, что стольких девушек заставил сделать аборт и что еще энному количеству барышень не платил алименты. И отставному директору покажется, что на просьбу о прощении боги ответили: «Да» – а значит, можно больше не беспокоиться о судьбе дамочек с «заниженной социальной ответственностью», как и о не родившихся или подросших «спиногрызах».

А еще… нет, это до коликов смешно, но все-таки – Савелий Саныч с легким сердцем «простит» нас с Ширин. Он решит, что выбитые зубы, замененные, тем более, имплантатами – это не такая уж большая потеря. Поэтому в свой список прощенных врагов, куда входят нечестный партнер по бизнесу, изворотливые (как мылом смазанные) конкуренты и ненадежные помощники – Савелий Саныч добавит и наши имена.

Как тут не захлебнуться ледяным смехом?.. Савелию Санычу даже в голову не придет, и во сне не приснится, что в разыгравшейся в заставленном порнографическими статуэтками директорском кабинете античной драме жертвами, пострадавшими были как раз моя девочка и я. И я вломил похотливому скоту только потому, что защищал честь возлюбленной. Но «медведь», как бы ни «просветлили» его медитации, не способен понять: «маленькие люди», бедняки, босяки тоже могут руководствоваться представлениями о человеческом достоинстве (которого сам директор, по-видимому, начисто лишен, как улитка – ног).

Я колюче ухмыльнулся, так что горький чай едва не брызнул струей изо рта, а содержимое качнувшегося в руке бумажного стаканчика чуть не пролилось через край. Ширин подняла на меня тревожные глаза. Я посмотрел в усталое – то ли посеревшее, то ли побледневшее – личико моей милой. И сердце мое насквозь прошла тонкая игла. Если мне сейчас так плохо и тоскливо, то каково должно быть моей девочке?.. Ведь это второе, после стычки в гипермаркете с Анфисой Васильевной, интервью, закончившееся скандалом.

Меня грызло, как голодная крыса, чувство вины перед Ширин. Как бы там ни было – в Расее, да и в целом мире – я единственная опора моей милой. Моя звездочка порвала связь с семьей, бежала из дому, покинула родину – а нашла меня. Нашла – и одарила своей любовью. Точно пролила на изнывающий от пыли и солнечного жара куст спасительную воду. А я?.. Я не смог китайской стеной отгородить доверившуюся мне девушку от всех напастей. Я не обеспечил Ширин ни пропиской, ни гражданством, ни просто безбедным существованием – когда не приходится считать каждую копейку и не надо делать тяжкий выбор, купить ли новые трусы или пару палок вареной колбасы. Да что там!.. Я не имею даже права жениться на моей милой!..

О, боги!.. Вы-то прекрасно знаете: я люблю мою девочку больше жизни. Если б надо было ввести себе в вену яд черной мамбы, чтобы у Ширин все было хорошо – я бы сделал это, не раздумывая. Но чего стоит твоя пламенная любовь, когда у тебя нет ни денег на карточке, ни положения в обществе, ни влиятельных друзей, а сам ты никчемный инвалид?..

Мне захотелось повалиться на пол, обнять мою милую за ноги и дать волю рыданиям – так, чтобы захлебнуться соленой влагой, обильно текущей из глаз. Я думал: моя девочка – прекрасный, хрупкий, нежный цветок, которому цвести бы за стеклом теплой оранжереи или вовсе под щедрым солнцем, в полном красок и птичьих трелей райской саду. А я сорвал этот цветок, не думая о последствиях. И, спрятав свою добычу за пазуху, пустился на санях в путешествие по заснеженной холодной степи. Пока я еду – что там станется с цветком, который согревает только мое тело?.. Не проберется ли стужа мне под одежду?.. Не свернутся ли, не осыплются ли лепестки моего цветка?.. Самое худшее: моя непроторенная дорога не имеет ни конца, ни цели. Только как на чудо можно надеяться, что издалека нам заблещет огонек, обещая отдых, ужин и ночлег. Но куда вероятнее, что еще раньше нас, как могучий злой дух, настигнет буран. Меня занесет снегом вместе с санями – посреди чистой белой степной равнины вырастет такой же белый сугроб. Когда весной снег и лед растают, случайный бродяга-кочевник обнаружит на месте сугроба до смерти закоченевшего путника с увядшим цветком на груди…