Моя тюрчанка

Я успевал заметить: веки у Ширин подрагивают, пальцы трясутся.

Я наливал нам кофе с молоком, раскладывал на тарелке простенькое печенье. Моя девочка приходила из спальни, садилась за стол. О том, как продвигаются поиски работы, милая и теперь ничего не говорила. А я боялся докучать вопросами. Милая просто сидела, выпрямив спину – и маленькими глоточками пила кофе. Иногда чашка начинала дрожать в руке Ширин – кофе вот-вот выплеснется через край. Тогда моя милая отставляла чашку и ждала, чтобы пальцам вернулась твердость.

Я пытался отследить взгляд моей девочки. Но ее глаза просто блуждали по кухне, переходя от окна к плите, от плиты к холодильнику. В черных зрачках Ширин была тоска. Иногда, впрочем, глаза милой надолго задерживались на настенном календаре с медвежонком. И тогда с алых губ любимой срывался нервический смешок.

О, календарь!.. Мне хотелось содрать его со стены, изорвать на мелкие кусочки. И выкинуть эти кусочки в раскрытую форточку, чтобы ветер разметал их по лицу земли. Цифры в календаре казались мне, парадоксальным образом, рядами зубов. Как пробравшийся в дом карликовый монстр – нечто вроде рогатой химеры с кожаными крыльями летучей мыши – календарь злобно смеялся над нами. Календарь отмерял время, дни – т.е. тот ресурс, которого у нас оставалось все меньше.

А среди трехсот шестидесяти пяти чисел – трехсот шестидесяти пяти зубов чудовища – наши с Ширин глаза притягивало число четырнадцать в столбике под шапкой «февраль».

Четырнадцатое февраля!.. Роковая дата. Если до четырнадцатого февраля моя девочка не отыщет работу, на которой милой помогли бы с продлением визы – тогда… Тогда мы окончательно превратимся в парий, отщепенцев, изгоев – не вписавшихся в современное, постиндустриальное, демократическое, процветающее общество. Кому нужны психически увечный «неполноценный» парень и просрочившая визу мигрантка из Западного Туркестана?.. Ширин автоматически попадет в разряд «нелегалов» – нарушителей неприкосновенности государственных рубежей. Это пахнет полным бредом, но наши бравые полицаи предпочитают отлавливать безобидных и наивных мигрантов – таких, как моя девочка – чем охотиться за маньяками, растлителями детей, серийными убийцами или чем защелкивать наручники на запястьях «распилившего» бюджет толстого коррупционера.

И что нам остается?..

На кухонном столе так и стояло несколько коробочек со снотворным. Мощным снотворным. Белых круглых таблеток хватило бы, чтобы свалить пару лошадей. Сидя со мной за чашкой кофе, Ширин иногда, с задумчивым и как бы окаменелым лицом, передвигала эти пачки таблеток. Я смотрел, как загипнотизированная удавом мартышка, и в сердце мне будто бы медленно вонзалось холодное тонкое лезвие.

Выпить конскую дозу тяжелого снотворного – пожалуй, самый «безболезненный» способ самоубийства. Выброситься с верхнего этажа высотки – страшно. Ты умрешь от ужаса еще раньше, чем размажешься кровавой лепешкой по асфальту. А еще, говорят, кое-кто после прыжка выживает, но остается инвалидом. Что ждет безрукого-безногого колясочника?.. У меня мурашки пробегали по спине, когда я задавал себе такой вопрос. Нет, лучше уж смерть!..

Утопиться в ванне – трюк, на который способен разве что сумасшедший йог. Можно, конечно, взять по веревке и, повесив на шеи по камню, утопиться в нашем любимом пруду, на котором гогочут и плещутся утки. Но меня бил озноб при мысли о том, во что превратятся наши трупы, похороненные в мутной воде. Если когда-нибудь мы всплывем (веревки развяжутся или порвутся) – случайный свидетель схватится за сердце, увидев распухшие, обезображенные влагой тела. Почерневшие, пахнущие гнилью, с вываливающимися изо ртов фиолетовыми языками.

Сказать честно: для меня это было бы не так жутко, если б речь шла только обо мне. Один я, может быть, и согласился бы утонуть. Пусть меня и выловят в виде почти бесформенного мясного мешка с костями – мне-то будет уже все равно. Но я не мог допустить, чтобы то же самое произошло с Ширин. Я весь холодел, стоило лишь вообразить мою девочку поднятой со дна покойницей, расплывшейся, как медуза; со сбившимися в грязные узлы волосами и с закатившимися глазами. Нет, я мечтал (если это можно назвать мечтой), чтобы и на смертном ложе милая осталась бесподобной красавицей. Пусть моя девочка будет распластана на белой простыне – чуть более бледная, чем была при жизни. С улыбкой на вишневых губах. С сомкнутыми веками. И с заплетенными в аккуратные косы густыми темными волосами. Похожая на высушенный цветок, заложенный в книгу.

Вспарывать себе вены – не очень надежный способ. А повеситься – не эстетичный. (Я читал где-то: повесившиеся, пока хрипят в петле, непроизвольно мочатся). Так что самое лучшее – как мы и задумали – лежа в обнимку, тихонько умереть во сне. Пока, под действием тройной дозы таблеток, мы будем медленно – может быть на протяжении часов – угасать, воображение нарисует нам в сновидениях яркие завораживающие картины нашего несбывшегося счастья.

Нам приснится, как, босые, взявшись за руки, мы гуляем по мягкому песочку вдоль края моря, слушая тихую песню пенных волн. Как, звонко смеясь, двумя газелями резвимся в нашем лесопарке – только уже не слякотной зимой, а волшебным летом, под шелестящими на ветру изумрудными кронами деревьев. Наконец, в самом счастливом сне, Ширин будет баюкать на руках щекастого младенца, а я, со слезами умиления на глазах, буду любоваться на жену и дочку. (Почему-то я был уверен, что, если б моя звездочка родила бы мне ребенка – то это непременно была бы дочка, которая выросла бы такой же красивой и доброй, как мама).

Прекрасные видения проплывут по экранам наших закрытых глаз, а следом черной кошкой подкрадется тьма, которая накроет нас, как облако. Еле тлеющие угольки нашего сознания окончательно догорят. Верь я в бессмертие души – сказал бы, что мы сбросим тесные скафандры из плоти и костей и вознесемся прямиком в рай. Мы встретимся там под финиковой пальмой, над весело звенящим прозрачным ручейком, и нежно улыбнемся друг другу. К слову: финиковую пальму я в жизни не видел – только на фото или по телевизору.

Но в загробный мир я не верю. После смерти нас ждет только вечный покой – без звуков, без запахов, без зрительных образов. Что ж, тоже неплохо после не слишком-то радостного земного существования, которое напоминало прогулку по узкой неровной тропинке, с обеих сторон стиснутый колючими кустами.

Но какой бы многотрудной ни была жизнь, мы с Ширин не хотели умирать. Да и кто в восемнадцать-девятнадцать лет будет грезить о могиле?.. Только от полной безысходности, от невозможности найти свое место в жестоком обществе, от того, что люди и обстоятельства буквально выдавливают нас с жизненной тропинки в шипастый кустарник, мы замыслили суицид. Но прежде мы сделаем все, чтобы избежать самоубийства.

Мы напоминали сейчас кота, которому хулиганы-мальчишки привязали к хвосту консервную банку. Бедный взъерошенный котяра мчится, что есть духу, подгоняемый грохотом склянки на шнурке. Испуганный кошак либо окончательно выбьется из сил и свалится с высунутым розовым язычком, либо уткнется мордочкой в ноги хорошей девочки, которая не только отвяжет от кошачьего хвоста проклятую консервную банку, но и возьмет котика на руки, приголубит и отнесет к себе домой.

После пары чашек кофе моя милая возвращалась в спальню. Скоро становилось слышно, как моя красавица стучит по клавишам ноутбука или разговаривает по телефону. Я понимал: Ширин выудила из всемирной паутины еще сколько-то номеров потенциальных работодателей – и теперь упорно звонит. Любимая была точно ныряльщица за таящими жемчуг раковинами. Погружалась в интернет, как в океан. «Добычей» были объявления о работе, по которым стоило хотя бы позвонить – без расистских пометок «только для славян», «азиатов не рассматриваем» и т.п.

Пока Ширин листала сайты в поисках подходящих вакансий, я так и торчал на кухне, безуспешно стараясь отвлечься персидскими сказками. Иногда, сказав моей девочке: «Я в магазин!» – я отправлялся за покупками.

Мы не роскошествовали – да на инвалидскую пенсию особо и не пожируешь. Перечень продуктов, которые я кидал в тележку и вез на кассу, был недлинный и легко помещался у меня в голове. Хлеб, молоко, тушенка, макароны, крупы, докторская колбаса. Бывало, я добавлял сюда огурцы, помидоры и картофель. Управиться с покупками можно было быстрее, чем чихнуть – но я, уже с загруженной тележкой, чертил зигзаги по отделам супермаркета. Мне почему-то казалось: если я немного задержусь – моей милой повезет в поиске работы. И когда я, наконец, вернусь с набитой сумкой домой, моя девочка, сияя улыбкой, выпорхнет бабочкой мне навстречу, обнимет меня и радостно сообщит: «Родной, родной мой!.. У меня на завтра назначено пять собеседований: два – на должность секретарши, еще два – на консьержку и одно – на официантку. Во всех пяти местах мне пообещали, что подадут в миграционную полицию заявление на продление моей визы, как только я приступлю к работе».

Я заходил в мясные ряды и разглядывал выставленные на витрине здоровенные куски говядины и свинины, куриные тушки и окорочки. И фантазировал: к праздничному столу по случаю трудоустройства Ширин неплохо будет взять вот такую, как крайняя слева, долю красного мясца, выкупать в маринаде и запечь в духовке. С вареным картофелем, посыпанным мелко порезанным темно-зеленым укропом, будет запредельно вкусно.

Во фруктовом отделе я присматривался к винограду, мандаринам и ананасам. А из стоящих на полке соков в ярко разукрашенных картонных пакетах или в стеклянных бутылках с цветастыми наклейками – моя взгляд притягивал персиковый. Моя девочка как-то обмолвилась, что любит персиковый сок.

Конечно, не мог я не остановиться и у стеллажей и витрин с кондитерской продукцией. Наше застолье не обойдется без сладкого десерта. В первую голову – надо брать торт «Змеиное молоко». Но еще – и мармелад «апельсиновые дольки», коробку шоколадных конфет, воздушный зефир и печенье со вкусом земляники.

Бывало, я забредал и в алкогольный отдел – где, как зачарованный, смотрел на ряды бутылок белого и красного вина. Особенно меня притягивало красное, поскольку мои любимые тюркские и таджикско-персидские поэты писали о вине, подобном расплавленному рубину. Ни я, ни моя девочка никогда не пробовали даже пива. Но если и начинать баловаться хмельными напитками, то как раз на празднике в честь устройства моей милой на работу. Мы уже достаточно взрослые – занимаемся любовью. Так что, наверное, не будет грехом и пригубить бокал с легким вином цвета закатного солнца.

Так я, толкая тележку с товарами, суетливым муравьем обегал супермаркет, отпустив узду хрипящего беспокойного коня своего воображения. Но приходилось возвращаться в реальность и катить продукты на кассу. Расплатившись и переложив покупки из тележки в сумку, медленно топать домой.

На пороге квартиры я на несколько секунд застывал, слепо надеясь: а вдруг моя девочка и впрямь сейчас повиснет у меня на шее и прошепчет на ухо хорошие новости?.. Сердце у меня так и стучало, разгоняя по жилам кровь.

Наконец, я говорил:

– Дорогая, я пришел!..

– Да, милый. Хорошо!.. – слышался из спальни голос любимой. А затем раздавались звуки яростных нажатий на клавиши ноутбука.

Дело понятное: Ширин с головой ушла во всемирную паутину. Прочесывает сайты компаний, фирм, индивидуальных предпринимателей и кадровых агентств в поисках вакансий, как травоядные звери лютой зимой ищут корм под снегом; рассылает резюме куда только можно. И что еще ясно: старания моей девочки пока не увенчались успехом. Со всеми работодателями что-то не так. Одни, выпятив губу, брезгливо заявляют: «Мы принимаем на работу строго лиц славянской национальности. Точка. Имеем право». А другие – таким тоном, будто вытащили тебя из засасывающего омута или дали тебе в беспроцентный долг миллион червонцев – говорят: «Н-да… Плохо, что вы нерусская… Но да ладно, ладно, ничего… Мы примем вас на работу. Платить вам будем – конечно – меньше, чем сотрудникам-расеянам. Но вы же умная и нежадная и хорошо осознаете, что и такую копеечку, как у нас – вы не везде заработаете, при вашем-то зыбком положении гастарбайтера… Ну и еще: вопрос с визой решайте как-нибудь сами. Мы, со своей стороны, не будем против, если у вас вообще не будет визы. Просто, зайка, ходите осторожно – не провоцируйте полицию. А мы ни трудовой договор с нашими работниками не заключаем, ни визами не занимаемся. Но будьте спокойны: в конце месяца вам на карту капнет денежка – ваша зарплата. У нас в компании все строится на доверии…».

Ха!.. Толстопузым капиталистам легко говорить о доверии. Эти зловонные клопы-кровососы делают вид, что не понимают: оказывать доверие – это куда труднее, чем оправдать или, по собственному произволу, не оправдать доверие. Гастарбайтер впряжется в ярмо и будет, в поте лица, пахать, надеясь на зарплату, обещанную нанимателем. А тот, затягиваясь ароматной сигарой и серебряной ложкой метая себе в рот осетровую икру, станет лениво – как о выведении блох у котенка – раздумывать: ну что, подбросить мне этому забитому работяге, за которого не вступятся ни суд, ни адвокат, ни мафия несколько ломаных грошей в конце месяца или лучше прогнать унтерменша крепким пинком под зад?.. Аз есмь бог – ну или, на худой конец, глиняный божок, идол. Что хочу – то и ворочу.

На душе у меня отчаянно скребли кошки с прищемленными хвостами. Хотелось зайти в спальню и спросить Ширин: как поиски работы?.. Но я тормозил себя, как не в меру ретивого скакуна. Я знал, что только расстрою милую, заставив сказать: «Пока ничего нового. Сегодня сорок фирм отказались приглашать меня на собеседование, потому что я нерусская».

Сердце у меня ныло, а по извилинам мозга циркулировали невеселые мысли. Я думал о том, какую боль каждый раз испытывает Ширин, слыша из телефона равнодушный, почти машинный, голос: «Извините, вы нам не подходите». Мне казалось: меня самого режут на куски тупым ножом. И как, наверное, моя девочка устала бороздить интернет в надежде наткнуться на очередное объявление о вакансии, по которому стоит хотя бы позвонить!.. Это как обследовать пляж в поисках когда-то оброненной брошки.

Я не мог усидеть на стуле, как если бы сиденье ощетинилось сотней раскаленных иголок. Не удавалось отвлечься на книгу персидских сказок – буквы так и прыгали по странице, и я не улавливал, где речь идет о грозном шахе, где о прекрасной царевне, а где о страшилище-диве. А календарь на стене скалился цифрами, как акульими зубами, и подталкивал меня к вопросам: сколько длится отчаянный забег Ширин за золотым кубком – работой?.. – и сколько вообще у нас осталось дней до роковой даты четырнадцатое февраля?..

Эти вопросы кружились надо мной, как мерзко кричащие уродливые гарпии. Но я отказывался реагировать. Я отворачивался от очевидных ответов. Мне представлялось: я и моя девочка – два муравья на зеленом листочке, подхваченном пенным потоком. Что могут сделать два слабых насекомых?.. Остается только отдаться течению. И убедить себя в том, что нас прибьет к спасительному берегу – раньше, чем мы потонем.

Чтобы чем-то занять руки, а тем самым и голову, я поскорее принимался за приготовление обеда. По-моему, полусознательно я старался как можно громче греметь посудой, точно желал оглушить собственный мозг, дабы не думать о той сети мрачных обстоятельств, в которой я и Ширин бились, как несчастные рыбы.

Обед я стряпал простецкий. Часто это были макароны с жирной говяжьей тушенкой. Либо вареный рис с луком и мелко порубленной зеленью; в придачу к рису я на маленьких блюдцах подавал на стол незамысловатый салат из огурцов и помидоров, облитых подсолнечным маслом. А бывало, во мне настолько пробуждался кулинар, что я жарил картофель со специями и с консервами «мясо цыпленка». Это была вершина моего поварского «мастерства». Для коронного блюда требовалось очистить картофель от кожуры и порезать тонкой соломкой. Такая задача казалась мне равносильной очищению Гераклом Авгиевых конюшен. В свою прежнюю, холостяцкую, жизнь я разве что наггетсы мог швырнуть на сковородку; да и то –недожаривал или пережаривал. Но моя девочка приучила меня к вкусной и полезной домашней кухне. Теперь моей милой пришлось оторваться от плиты – с головой погрузиться в поиск работы. Так неужели я поленюсь почистить окаянную картошку, чтобы порадовать Ширин хотя бы сытным блюдом, которое мне более или менее удается?!

Разложив еду по тарелкам и налив в стаканы зеленого чаю, я подходил к двери спальни и тихонько звал:

– Хорошая моя, идем кушать.

– Иду, дорогой мой, – так же тихо отвечала моя девочка и выплывала из спальни.

Молча мы садились за стол и принимались за еду.

С кровоточащим сердцем я посматривал на милую. Она стала, как будто, тоньше волоска. С осунувшегося лица стерся румянец. Она то и дело хмурила красивые брови. То губы у нее начинали дрожать. Ширин казалась мне бледной луной на ущербе, которую вот-вот поглотят тучи. Аппетита у моей милой почти не было. Она больше ковыряла вилкой в тарелке, чем ела.

– Поешь, поешь хоть немного, моя золотая, – уговаривал я.

– Не знаю… – медленно отвечала моя девочка. – Что-то я совсем не голодна…

Ее потускневшие, воспалившиеся от долгих часов, поведенных за монитором, глаза смотрели как бы сквозь меня.

Я подавлял вздох. Я считал, что не имею права ни на мучительные вздохи, ни на одну соленую слезинку, потому что не должен расстраивать мою красавицу, которой и без того тяжко. Но каким бы было для меня облегчением, если б любимая сама жарко расплакалась бы у меня на груди. Если бы излила на меня, вперемежку со слезами, поток горьких жалоб на негодяев-рекрутеров, с которыми невозможно договориться даже о собеседовании. Обнажила бы передо мной свою израненную нежную душу. Я бы прижал Ширин к себе, как слабого пушистого котенка с бисеринками-глазами, которого хочется защищать от всего мира. Гладил бы ее волнистые волосы и шептал бы ей, что все образуется, все обязательно будет хорошо.

Плакать порою полезно. Вдоволь окропив мою грудь слезами, милая почувствовала бы себя обновленной, как роза после дождя, на лепестках которой поблескивают капельки влаги. У моей девочки появились бы свежие силы, чтобы снова и снова перелопачивать интернет в поисках заветной вакансии. И я верил: если не завтра – так послезавтра моей любимой повезет. Не может быть, чтобы такой чистой, как первая снежинка, ангельски прекрасной девушке не выпал счастливый билет.

Но Ширин не плакала. Она была измождена, раздражена – но не плакала. Я только качал головой, признаваясь себе: за почти полгода, проведенные с любимой, я так и не разгадал ее характер. Я не мог предвидеть, когда моя девочка впадет в истерику, как на Лиственной улице; когда загорится гневом – что произошло в коморке Анфисы Васильевны; когда – наконец – прильнет ко мне, чтобы получить долю утешения и ласки. Воистину: моя зазноба была переменчивее луны.

Любимая даже как-то отстранилась от меня. Ну конечно!.. Живя в одной квартире, мы теперь виделись только за кухонным столом, когда принимали пищу, и в постели. Ну, еще в те недолгие полчаса после завтрака, когда я читал моей девочке восточные сказки.

Сердце Ширин точно обросло твердой корой. И я не имел сил эту кору пробить. Я помнил, как называл милую Несмеяной. А теперь моя красавица была, скорее, снежной королевой. Или зачарованной, обращенной в каменное изваяние, прекрасной шахской дочкой. Я страдал от этого отчуждения между мной и моей девочкой. Когда мы сидели за едой, старался хотя бы взглядом «транслировать», как заправский телепат: «Ширин, я тебя люблю. Я тебя очень люблю». Но телепатия не работала: моя милая почти не поднимала на меня глаз. Бывало, в конце трапезы, я просто брал руку моей девочки и держал в течение пары минут. Только так я и отваживался проявить свою супружескую нежность. Я чувствовал, как дрожит рука Ширин. А потом моя милая говорила:

– Ну хорошо, дорогой. Хорошо. Надо идти.

Моя девочка садилась в спальне за компьютер – а я, неприкаянный, торчал на кухне. Мне казалось: три черных голых дерева в окне сочувственно на меня глядят. Они точно приняли меня в свое братство – горемыки, у которых не осталось даже листьев.

Я уповал лишь на то, что треклятый марафон рано или поздно закончится. Это только мрачное воображение Данте способно написать над воротами ада: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». А обыкновенному двуногому свойственно ждать начала лучших дней или, по крайней мере, окончания дурных. Я говорил уже: Ширин была, как старатель, который упорно просеивает влажный речной песок, упорно веря, что найдет крупинки золота. Поиск работы в железобетонном термитнике мегаполиса, где пылают электрические огни реклам, а улицы наводняет праздная толпа – это такая же охота за золотом. И я запрещал себе сомневаться, что моя девочка, в конце концов, наткнется на клад, т.е. трудоустроится в приличную фирму.

Но чумазый вредный злой чертенок, удобно устроившийся у меня на левом плече, оттягивал черной лапкой мочку моего уха и бубнил, бубнил мне в слуховой проход: «Эй, хозяин!.. А что если твоя краля до четырнадцатого февраля так и не найдет работу?.. Твоя смазливая девчонка ищет официальную работу с тех пор, как приехала в Расею. За столько месяцев не нашла – так, что ж, теперь найдет?.. Нет, хозяин!.. Чудес в постиндустриальную эпоху не бывает. Придется твоей симпатяжке соглашаться жить нелегалкой, либо…».

Я встряхивался, как конь – прогоняя болтливого дьяволенка, существовавшего, конечно, только у меня в голове. А глаза мои притягивались к стоящим на столе, рядом с солонкой в виде петушка, нескольким коробочкам снотворного. Доза здесь слоновья – нам с любимой хватит, чтобы несколько раз умереть. Моя душа, казалось, с треском рвалась на куски.

А календарь – календарь на стене демонически смеялся, скалясь зубами-циферками. Он как бы спрашивал издевательски: «Не хочешь, дружок, посчитать, сколько дней осталось до роковой даты?..» Нет!.. Нет!.. Нет!.. Я не хотел. Мне бы заткнуть уши и зажмурить глаза, чтоб не слышать язвительный хохот и не видеть акулий оскал маленького монстра-календаря. Только ясное понимание того, что это не поможет, что календарь смеется и показывает зубы только в моем разгоряченном мозгу, удерживало меня от столь нелепого поведения. Что подумала бы Ширин, если б зачем-нибудь заглянула на кухню?.. Мне бы еще на четвереньки встать и под стол залезть, честное слово!..

Меня начинали мучить опасения: не едет ли у меня крыша?.. В конце концов, я инвалид по психике, бросивший пить таблетки. Не вернется ли моя душевная болезнь с пополненным арсеналом фобий и навязчивых мыслей? Да еще с иллюзиями и галлюцинациями, которыми я раньше (тьфу, тьфу!) вроде бы не страдал?.. Да уж, в нашей ситуации – когда мы будто идем по прогнившему дощатому мосту, который в любое мгновение может вместе с нами обрушиться в бурную, ревущую пенную реку – не хватало только проблем в моей бестолковой голове.

Ширин почти не вылезала из ноутбука и не выпускала из рук раскалившийся телефон, откапывая и прозванивая вакансии. Восемьдесят процентов объявлений приходилось отбрасывать без звонка: и должность была подходящая, и зарплата приемлемая – только в требованиях отдельным пунктом значится: «славянская внешность» или «строго для русских». Оставалось, из каждой сотни, двадцать – двадцать пять объявлений, где внимание на этнической принадлежность будущего сотрудника не было заострено. Но и податели этих, будто бы не ксенофобских, объявлений тянули многозначительное нечленораздельное «Ну-у-у», когда моя девочка называла свое ирано-тюркское имя. Далее следовал «вежливый» вкрадчивый вопрос: «А вы случайно – эмм… – не приезжая?». Что в переводе на русский значило: «Ты что, чурка?». Господа, не демонстрирующие в объявлениях оголтелый расизм, считали, видимо, за само собой разумеющееся, что «чурка», «азиат», «нерусский» не должен, не смеет откликнуться на вакансию. Что ты, что ты!.. Звонок моей милой казался «их благородиям» вторжением смуглого потного кули в пропыленной набедренной повязке на веранду, где пьют чай с пирожными «белые сахибы».

И все-таки: если с упорством изо дня в день закидывать удочку с червяком на крючке в мутный поток – рано или поздно вытащишь на берег хотя бы мелкую, отчаянно бьющуюся рыбешку. Иногда Ширин удавалось согласовать собеседование: потенциальный работодатель ничего не блеял по поводу «не той» национальности, обещал выплачивать зарплату каждые две недели и – вроде бы – не отказывался от хлопот по продлению визы. Всякий раз, когда у моей девочки намечалось интервью – я радовался, как резвящийся на зеленой лужайке ребенок, срывающий белые и желтые одуванчики. Я верил: вот теперь-то, завтра, в нашей жизни все утрясется. Ширин трудоустроится, а работодатель – по букве закона, через миграционную полицию – обновит моей любимой визу. А дальнейшее будет напоминать счастливую концовку сказки, только растянутую на годы и десятилетия.

Но моя девочка, плотно сжав губы, только качала головой, ни на каплю не разделяя мой телячий восторг. И говорила: