Моя тюрчанка

Голос моей девочки дрожал. Она прервалась, тяжело вздохнув. Ее глаза серны, в которых отражались тоска и смятение, смотрели куда-то мимо скелета шестиметрового крокодила. А я уставил взгляд на мою милую. Я легонько сжал ее тонкие пальчики, выражая поддержку. Что еще я мог сделать?.. Да, Ширин права: наша овальная Земля, вместе со всем родом Адама, в масштабах Вселенной стоит еще меньше, чем одна-единственная песчинка в сравнении с пустыней Гоби. А жизнь человеческая скоротечна, как у цикады. Выкопавшись из-под почвы, в которую были занесены еще личинками, и из-под слоя гнилых листьев, цикады роями поднимаются в воздух. День напролет кружатся над землей, спариваются и стрекочут. А когда солнце идет на закат – откладывают личинки, какими и сами были еще недавно, и… умирают. Крохотные трупики несчастных крылатых насекомых устилают землю.

Кажется, Ширин заразила меня своей экзистенциальной грустью. А ведь когда мы обходили шестой зал, моя девочка была веселой, вся сияла, восторгалась окаменелостями. Да уж, как и следует жгучей красавице, моя милая была переменчива, как луна. Но я любил свою нежную тюрчанку в том числе и за это.

Еще раз вздохнув, Ширин продолжила:

– Да… Позади нас вечность – когда нас не было. А впереди?.. Впереди – вечность, когда нас не будет. Земля не остановит бег вокруг солнца. Лето тысячу раз сменится осенью. А мы?.. Нас не будет. Мы исчезнем, рассеемся, как легкий дымок, не оставив и следа. Какая-нибудь космическая катастрофа должна будет уничтожить Землю, солнце, галактику. Но какое нам до этого дело, если нас как бы и не было на свете?.. Время стирает, как волна начертанные на мокром песке буквы, память и о величайших героях и злодеях. Тем паче никто не вспомнит через сто лет о таких маленьких незаметных людях, как мы. Но и самые славные представители человечества, в глазах вечности, всего лишь пылинки. В двенадцать тысяч триста пятьдесят седьмом году ни один яйцеголовый очкастый профессор (если тогда вообще будут профессора) не будет знать, кто такие Александр Македонский, Чингисхан и Наполеон…

Голос моей девочки звучал напоминал сейчас не журчание ручейка, а, скорее, шорох палых осенних листьев или хруст мелких камушков под босой ногой. Помолчав немного, моя милая обронила:

– Нам с тобой… недолго осталось.

Я почувствовал в сердце острую занозу.

Вот откуда тоска Ширин!.. Я должен был догадаться. Как и меня, мою девочку все-таки угнетают мысли о нашей смерти, нами же назначенной на послезавтра. Милой страшно. Она вовсе не хочет умирать. Как молоденькое, в зеленых листьях, деревце тянет ветви к солнцу, так и моя красавица инстинктивно цепляется за жизнь. Но инстинкт перевесила воля Ширин. Моя любимая для себя решила: раз не получилось продлить визу – значит незачем и жить. Возвращаться в Западный Туркестан милая не согласна. Переходить на «нелегальное положение» – тем паче. Потому что – какая это жизнь, если ты шагу не смеешь ступить за порог квартиры из страха перед не в меру глазастыми и ушастыми соседями, готовыми позвонить «куда надо»: «Здрасьте. Мы тут на лестничной клетке часто одну нерусскую видим. Проверьте – не наркоманка, не террористка ли?..».

Нам бы с моей девочкой жить тише воды и ниже травы. Так, чтобы никого не трогать, и чтобы никто не задевал нас. Но общество, в которое мы, хочется нам или нет, пытаемся вписаться – отталкивает нас. Точно мы в социальном механизме – не вращающееся колесико, а занесенный откуда-то извне мусор, замедляющий работу шестеренок.

Ширин не позволили стать ни секретаршей, ни раздатчицей листовок, ни даже уборщицей – у которой за душой всего-то три червонца и, как величайшая ценность, продленная рабочая виза. Моя милая будто забрела на незнакомый двор; окна многоквартирных домов, угрюмыми скалами обступающих этот двор, вдруг разом распахиваются. И десятки, сотни – если не тысячи – злобных, раскормленных, выпуклых обывательских рож, орут моей красавице, моему цветку: «Прочь, прочь!.. Умри!.. Мы хозяева жизни, а ты – никто, пустое место. Мы не примем тебя даже в качестве прислуги, выгребающей за нами хлам!..».

От таких мыслей и образов внутри у меня все сжалось. Я вполне прочувствовал боль Ширин. Да что там, это была и моя боль. Моя девочка «должна» умереть – а я?.. У меня один путь: даже не следом за любимой, а держась с нею за руку – броситься в алчный зев небытия, который никогда не отрыгивает свои жертвы обратно.

Я не могу похоронить милую и вернуться к той пустой жизни, какую вел до нашей встречи. Глотать антипсихотики по расписанию. Каждые двадцать восемь дней ездить к участковому мозгоправу жаловаться: «Доктор, что я плохо засыпаю по ночам…». Пялиться в телевизор. До красноты в глазах убивать орков в компьютерной игре и читать перед сном «Шахнаме» либо слезовыжимательные «дамские» романы.

Нет. Нет. Нет. Жить после моей девочки – значит предать нашу любовь. Слепой никогда не забудет времени, когда видел, а безногий – когда ходил. Я вижу и хожу, пока рядом Ширин. Она подарила мне крылья, на которых я взмыл в лазурные небеса. Потеряв милую, я рухну на землю и буду обречен влачить жалкое существование извивающегося в грязи червя. Но я не согласен. Не согласен.

Мое сердце точно кромсали ржавыми ножницами. Я крепко прижал любимую к себе, как бы боясь, что она растает легким туманом прямо сейчас. Ширин спрятала личико у меня на груди. Я услышал всхлипывания моей девочки.

– Ну не надо, моя родная. Не надо, – шептал я, гладя волосы милой. Но сам едва удерживался от того, чтобы заплакать.

Ширин подняла на меня свои агатовые глаза, поблескивающие от слез, и вновь еле слышно произнесла:

– Нам недолго осталось…

Чуть молчав, она – с неожиданной раздумчивостью – сказала:

– Ты знаешь: в загробную жизнь, в ад, в рай – я не верю. Но один ученый – быть может, сумасшедший – выдвинул простую, изящную или, пускай, бредовую гипотезу. Он заметил: все во Вселенной циклично. Природа склонна повторяться, как повторяется море, одну за другой обрушивающее на берег волны, от самой слабой волны до девятого вала, и потом – снова девять таких же волн. За осенью, зимой и весной всегда приходит лето – и так было миллионы раз… Или вот представь: у тебя три игральных кубика, на каждом из которых написаны цифры от одного до шести. Ты бросаешь кубики – и тебе выпадают числа три, пять и шесть. Шанс, что те же значения выпадут тебе и при следующем броске, ничтожно мал. Но если ты сделаешь сотню бросков – разговор другой: кубики обязательно сложатся, и, возможно, не один раз, в ту же комбинацию: три – пять – шесть. А теперь представь себе бессмертного игрока, который коротает вечность, метая кубики. Сколько раз у него выпадут тройка, пятерка и шестерка?.. Правильно: практически бесконечное количество раз…

Я не без изумления смотрел на раскрасневшееся личико Ширин, которая только что чуть не расплакалась, а теперь углубилась в какие-то философские дебри. Ненадолго забыв про разъедающую душу тоску, я не без любопытства следил за причудливым ходом мыслей моей девочки.

– А теперь вспомни про атомы, – продолжала моя звездочка. – Атомы – это кирпичики, из которых сложено все во Вселенной: от планет и комет – до песчинки, пылинки или до снежинки, тающей на рукаве твоей куртки. Беспорядочно двигаясь, атомы, как кубики, складываются в те или иные комбинации. Так рождаются миры… Ну-ка, подумай. Атомы – вечны. Их движение – вечно. Значит – любая комбинация атомов способна возникнуть (и возникала!..) бесчисленное количество раз… Наш мир – такая комбинация атомов. Он уже рождался из хаоса бессчетное число раз и еще столько же раз родится. Как море повторяется, через равные промежутки времени обрушивая на песчаный берег пенный девятый вал, так и перманентно меняющая форму материя вновь и вновь повторяется, создавая наш мир… Ты понимаешь, любимый?.. Если Земля и солнце складывались из кирпичиков-атомов не ограниченное ничем число раз – значит, то же самое можно сказать про все, что было на нашей планете. И про всех, кто на Земле жил: мы рождались и умирали неизмеримое количество раз. Не впервые мы так стоим, обнявшись, в зале палеонтологического музея. Не единожды тебе приглянулась продавщица в дешевом бистро, т.е. я. История нашей любви вырезана на скрижалях вечности, как и все события во Вселенной…

Моя милая опустила голову и добавила тихо:

– Поверишь ли, любимый… только в этой заумной философии я и черпаю призрачную надежду. Что когда-нибудь, пусть через два десятка миллиардов лет, на кубиках игрока выпадут три, пять и шесть, и наш мир повторится; ты вновь найдешь меня и приведешь в свою квартиру. Нас будут ждать все те же невзгоды: проблемы с моей визой, столкновения с мошенниками, поездки на бессмысленные собеседования… Но ведь не из одних бед и напастей состояла наша совместная жизнь!.. Каждый поцелуй, нежный взгляд, объятие – все это тоже повторится, как повторяется весна, приходящая на смену лютой зиме. Мы будем снова и снова появляться на белый свет в семьях наших родителей – чтобы, когда нам исполнится восемнадцать и девятнадцать лет, встретиться и ненадолго расцвести. Предаваться утехам в постели, вместе принимать ванну с пеной, есть за одним столом, сыпать крошки хлеба уткам на пруду в лесопарке…

Пока Ширин рассуждала об атомах и Вселенной, слова моей девочки звучали более или менее ровно. Но, заговорив о нас, моя милая стала сбиваться. Пока наконец из ее груди не вырвались горькие рыдания. Так мы и стояли посреди огромного зала, переполненного древними окаменелыми костями. Я крепко прижимал свою слабую девочку к себе. А она плакала, плакала, не в силах сдержаться. И я не мог выудить из шкатулки своего мозга ни одной фразы, которой бы хоть немного успокоил любимую.

…После музея мы не сразу поехали домой. Мне не хотелось, чтобы мы возвращались в свои стены грустными. Я повел Ширин в кафе. Притом, не в забегаловку в стиле «дешево и сердито», где подают капустные пирожки с гнильцой и промасленные пончики не первой свежести, а в довольно-таки приличное заведение с серьезными циферками на ценниках, в каком не побрезговал бы «заморить червячка» и уважающий себя менеджер, носящий пиджак и галстук.

Я заказал нам шашлык с зеленью и морс в полулитровых стаканах. Из динамиков ревела музыка, почему-то обязательная для кафе такого рода. Люди толпились у витрин или, с заставленными подносами на руках, отыскивали свободные столики; недостатка в посетителях не было. Темно-синий куполообразный потолок был расписан изображениями знаков зодиака: Лев, Рак, Близнецы… Двенадцать созвездий – даже тринадцать, считая Змееносца. Если задержать на куполе взгляд – покажется, что синий потолок медленно вращается, вместе с похожими на белые узоры астрологическими картинами.

Давненько я не бывал (или вообще не бывал?) в таком шикарном кафе для пресловутого «среднего класса» – с мягкими диванчиками, в которых так и утопаешь, с невероятным меню, начинающимся чесночными булочками и заканчивающимся вареным омаром, с официантками в белых рубашках и красных бантах, стройными, как на подбор, порхающими от столика к столику. Разве что, когда я был сопливым малышом с круглыми щечками, мама с папой могли взять меня в такую «продвинутую» кафешку. Но почему бы, черт возьми, мне самому не сводить в кафе «для белых» и не угостить шашлыком и салатом мою девушку?.. Правда, заметно похудеет наша заначка. Но нечего жалеть деньги.

«Тем более, если послезавтра мы умрем, – с кислой ухмылкой подумал я. – Хоть попируем напоследок».

Некоторое время мы молча жевали. Острый соус, которым был полит шашлык, щипал язык. Потом я что-то рассказал, чтобы развеять наше с Ширин пасмурное настроение. Кажется, случай из моего детства, как летом, в дачном поселке, я поймал ежа. Мы с мамой напоили зверушку молоком, а потом отпустили – отнесли на опушку леса.

Моя девочка посмотрела на меня с признательностью. В глазах милой по-прежнему была печаль, но на губах играла улыбка. По-видимому, Ширин оценила мою попытку развеять накрывшую нас, как облако, черную грусть.

Любимая тоже припомнила эпизод из своих детских лет. Как-то моя милая, будучи совсем маленькой девочкой с розовой лентой в волосах, подобрала на дороге змеиную кожу. В ауле был один скверный мальчишка, который обижал других ребят. Хулиган уродовал куклы, которые отнимал у девочек. А мальчиков – просто избивал. Его коронным номером было столкнуть кого-нибудь в грязь, а потом смеяться, смеяться, держась за живот и наблюдая бесстыжими глазами, как несчастная плачущая жертва выбирается из мусора и помоев. Но было у пакостника слабое место: малолетний свин до чертиков боялся змей.

Тут-то моя бойкая Ширин и поквиталась, за всех обиженных, с недоростком-подлецом. Она гонялась за ним, потрясая змеиной кожей и издавая сквозь стиснутые зубки звук, похожий на шипение: «С-с-с..». Страх хулигана перед змеями был настолько велик, что чешуйчатой кожи и грозного «с-с-с» хватило, чтобы обратить негодника в позорное бегство. Скоро все аульские дети «просекли фишку» – и толпой стали преследовать обидчика, выпуская изо ртов устрашающее «с-с-с». С тех пор хулиган присмирел. А если и пытался кого-нибудь унизить или ударить, моя милая показывала драчуну змеиную кожу.

Я от души посмеялся над детской проделкой Ширин. Кажется, мы оба почувствовали, как ослабевает напряжение в нервах. Моя девочка не превратилась обратно в веселую, беззаботно скачущую козочку, но хотя бы распрямила спину, перестала хмурить брови; а краешки губ милой приподнялись в улыбке.

Управившись с шашлыком и морсом, мы заказали еще по кусочку шоколадного торта и по чашке зеленого чаю. Маленькими глоточками попивая ароматный золотистого цвета напиток, мы вели немножко сумбурный разговор.

Я рассказал пару не самых приличных анекдотов про попов – чем, к радости своей, вызвал у Ширин звонкий смех. То моя девочка пускалась фантазировать про остров черепах – где мы в зной прячемся в шалаше, а когда спускается вечерняя прохлада, проверяем, все ли в порядке с кладками черепашьих яиц. А следующая фраза моей милой была про теленка овцебыков, который впечатлил мою любимую сильнее, чем все остальные обитатели зоопарка. Потом моя звездочка спросила, что мне больше всего понравилось в палеонтологическом музее.

– Череп пещерного медведя, – ответил я. – А тебе?..

– Скелет трицератопса, – сказала Ширин.

Так мы перебрасывались шутками, делились впечатлениями, вспоминали детство, пока не загнали поразившую нас тоску куда-то в самую глубину наших сердец. Теперь можно было и двигаться домой. Мы вышли из кафешки. Моя девочка крепко-крепко держалась за мой локоть, точно боялась меня потерять. Это не выразить словами, но мы ощущали друг с другом особую связь; точно между нами циркулировали неведомые энергетические токи. Страх перед смертью и разлукой, который скрутил нас в седьмом зале палеонтологического музея, обострил наши чувства; и сильнее всего – чувство нашей взаимной любви.

Мы приехали домой, переоделись, запили молочным чаем бутерброды с колбасой, которые нарезала Ширин.

– Хочу искупаться!.. С пеной!.. – моя за руку увлекла меня в ванную.

Сбросив всю одежду, мы голыми забрались в ванну. Шумела льющаяся из-под крана горячая вода. Пена лежала целым слоем; белые пузыристые клочья попали на грудь и на длинные густые волосы моей милой.

Жаркая, как баня, ванна меня расслабила. Я вздохнул и потянулся, от приятной истомы. С поднятыми коленями, мы с Ширин сидели напротив друг друга. Горячая вода, распарившая нам кожу, нежная пена и прекрасная обнаженная девушка, которая тебя любит – это ли не рай?.. Все на свете вдруг стало понятно и просто. Мы умрем?.. Нет – не верю. В последний момент случится что-то, что решит нашу ситуацию. Моей милой позвонит менеджер по персоналу одной из фирм, в которые моя девочка отправляла резюме, и скажет: «Приезжайте завтра. Нас не смущает, что у вас нет расейского гражданства и что вы не славянка. Не откладывая дело в долгий ящик, мы заключим с вами трудовой договор и направим в миграционную полицию документы для продления вам визы».

Я разомлел от горячей воды, чуть ли не раскалившей ванну; от грез, которые, как мне сейчас казалось, легко воплотятся в реальность, причем без малейших наших усилий; от присутствия Ширин. Моя девочка посмотрела на меня долгим-долгим взглядом, в котором я увидел такую трогательную привязанность, такую бесконечную любовь, такое безумное желание принадлежать мне, что сердце мое загремело янычарским барабаном.

Милая прильнула ко мне и, заглядывая в мои глаза, почти шепотом произнесла:

– Я не боюсь смерти… Но я боюсь потерять тебя.

Вместо ответа, я – с жадностью шмеля, собирающего нектар – принялся осыпать поцелуями плечи, грудь, мокрые волосы моей девочки, иногда проглатывая случайно немного пены. Ширин застонала. А я приник губами к ее полуоткрытым алым губам и прижал ее к стенке ванны. Поднимая брызги, проливая воду через бортик ванны, разбрасывая клочья пены – мы занялись любовью. После – долго не могли отдышаться. Вода из-под крана лилась и лилась, хотя ванна уже почти целиком наполнилась.

Потом моя девочка намылила мочалку и начала «драить» мне тело – сперва спину, потом грудь и живот, не забыла про руки, ноги и шею. Это было проявление заботы: Ширин скоблила мне кожу до красноты. Мне оставалось только разнежиться и довериться моей ловкой проворной возлюбленной. А она выдавила на мои волосы несколько капель шампуня и помыла мне голову. Милая не пропустила ни один квадратный миллиметр моей «бренной плоти», даже почистила у меня за ушами, как коту. Я блаженствовал античным богом. Казалось: с меня сползают килограммы грязи. А вместе с грязью уходят страхи, тоска, тревоги, неуверенность.

«Я обязательно отговорю Ширин от самоубийства, – даже как-то лениво подумал я. – Ведь что бы там ни было с визой, а пока мы молоды и вместе – жизнь прекрасна».

Приведя меня в порядок, моя девочка вымылась и сама. Когда она выжала влагу из своих густых волос, мы вышли из ванной. И, укутавшись в большое полотенце, улеглись на кровати поверх покрывала – высыхать. Моя девочка жалась ко мне пушистым котенком. Она то «бодала» меня лбом в плечо, то покусывала мне мочку.

Весь остаток дня милая всячески старалась выказать мне свою любовь. Не отставала от меня ни на шаг – ходила за мной, как кошка за хозяином. То и дело целовала меня – то в щеку, то в шею. И охотно прятала лицо у меня на груди, когда я обнимал свою звездочку.

– Ты, может быть, голоден?.. – спросила моя милая.

Честно сказать: я под завязку набил желудок в кафе шашлыком и тортом. Но, не желая лишать Ширин возможности поухаживать за мной, попросил меня накормить. Моя девочка засияла улыбкой. Быстро порубила огурцы и помидоры на салат и нажарила гренок. Я сел кушать. Признаюсь без лукавства: стряпня моей милой показалась мне сегодня особенно вкусной. Даже бараний, под острым соусом, шашлык из фешенебельной кафешки не шел ни в какое сравнение с обычными гренками, которые приготовила любимая. Секретным ингредиентом Ширин была маленькая щепотка души, добавляемая моей девочкой и в самое простое блюдо. Я уплетал румяные жирные гренки, набивал рот салатом. А моя милая почти не ела. Подперев голову рукой, с нежной улыбкой наблюдала, как угощаюсь я.

Когда я до последней крошки опустошил тарелку и, довольный, похлопал себя по животу – моя луна неожиданно предложила:

– Хочешь, я тебе почитаю?..

Это было что-то новенькое: чтецом у нас всегда был я, а Ширин – преданной слушательницей. Тем охотнее я ответил моей девочке «да». И предоставил ей самой выбрать книгу. Со стаканами лимонного чаю мы прошли в спальню. Поставили стаканы на пол рядом с кроватью. Я уселся на покрывале, скрестив «по-восточному» ноги, и настроился впитывать ушами древние легенды, звонкие строфы, захватывающую романтическую историю или что-то еще, что решит прочесть мне моя милая. А Ширин подошла к стеллажу за книгой.

Моя девочка, наконец, устроилась на кровати. И положила себе на колени миниатюрный томик древнеиндийского поэта Калидасы. Я восхитился: что-то в таком роде мне и хотелось послушать. Что-то старинное, но вечно молодое; далекое от нашего повседневного быта, но жизненное; рождающее пестрые образы, обволакивающие твой разум, как волшебный сон. Чутье любящей женщины не подвело мою милую.

Моя девочка начала читать. Под потолком нашей спальни зазвучала поэзия санскритского мастера, жившего более, чем полторы тысячелетия назад, переданная прекрасным русским белым стихом. Меня изумила выразительность голоса Ширин. Казалось: никто бы не продекламировал мелодичные строки Калидасы так, как моя звездочка. Я был очарован, околдован. Перед моим духовным взглядом поплыли блещущие картины, родившиеся от кисти бессмертного индийского мага.

Вот павлин на цветущей лужайке, со всех сторон стиснутой джунглями, распустил – как раскрыл веер – свой зеленый, с синими «зеркальцами» хвост, и, вытягивая шею, протяжно кричит, призывая самку. Буйвол в сезон жары и засухи, утомленный нещадно палящим солнцем, валится в мутную лужу, в которой грязи больше, чем воды. А в один из месяцев бурь влюбленная пара затворилась в супружеской спальне. Юные муж и жена предаются на ложе утехам и совсем не слышат ни шелеста дождя, ни «рычания туч» – грома. А вот томная красавица проводила утром своего пылкого любовника; после бессонной ночи наслаждений у девушки растрепана тяжелая черная коса, на губах – следы от нежных укусов, а на плодиках-грудях – царапины от ногтей любимого. Утомленная красавица щурится от пробившегося в комнату розового рассветного луча и, не сняв браслеты, склоняется на подушку, соскальзывая в дремоту.

Затаив дыхание, я слушал чтение Ширин. Я мог бы, как губка воду, впитывать и впитывать переводы стихов Калидасы, пока моя милая не одолеет всю книгу. Но, заметив, что моя девочка начала сбиваться, я привлек свою тюрчанку к себе, поцеловал и сказал ласково:

– Это было прекрасно. Завтра обязательно почитай мне еще.

Ширин не знала, как мне «услужить». А мое сердце таяло от ее заботы. За окном стемнело. Только оранжевый огонь уличных фонарей разрезал, как ножницами, брюхо тьмы. Мы разделись, выключили свет и легли в постель. Я порядком устал за день и лежал с закрытыми глазами, постепенно погружаясь в сладостный сон. Любимая тесно прижималась ко мне. Она прошептала вдруг слова, которые я сегодня уже слышал:

– Я не боюсь смерти. Но боюсь потерять тебя.

Я аж поднял голову и разлепил свинцовые веки – хотя, конечно, не мог в темноте разглядеть лицо милой. Я подумал: а ведь моя девочка потому сегодня так нежна и предупредительна со мной, что в самом деле боится меня потерять. Какой-нибудь священник, соединяя на свадьбе жениха и невесту, заканчивает ритуальную формулу словами: «…пока смерть не разлучит вас». Вот эта разлучница – смерть – уже подкрадывается к нам демонической тварью. Уродливой летучей мышью порхает над нашей кроватью. Или мерзкой, с лысым хвостом, крысой скребется в углу, как бы предупреждая: «Я пришла по ваши души». Моя девочка не хочет умирать. Но не видит для себя другого выхода.

«Я непременно отговорю свою звездочку от самоубийства, – решил я. – Ведь тысячи и тысячи мигрантов выживают в Расее в статусе «нелегалов» – и при этом умудряются работать и высылать деньги семье на родину. Приспособится как-то и моя Ширин. У нее есть хотя бы то преимущество, что ей не надо искать жилье: мой дом – ее дом».

Я подумал: не высказать ли все эти соображения моей девочке прямо сейчас?.. Но я боялся, что разговор получится тяжелым; возможно, Ширин даже будет плакать. А мне не хотелось, чтобы нарушалась убаюкивающая тишина ночи. После насыщенного впечатлениями дня, в который мы смотрели на окаменелые кости динозавров, пировали в дорогом кафе и упивались, как вином, стихами великого Калидасы, хотелось только нырнуть в блаженный сон.

Мы улеглись. Милая пристроила свою хорошенькую головку мне на грудь и, чуть дрожащим голосом, сказала:

– Я люблю тебя. Я тебя очень люблю.

Казалось: за день мы так уморились, что сон у нас будет глубокий, как у бревен. Но нет, спал я очень плохо. Несколько раз я на сколько-то секунд просыпался. Сердце бешено стучало, со лба стекал холодный пот. Задыхаясь, я озирался по сторонам, чувствуя себя в каком-то подземелье гномов. Мне хотелось вопить в темноту, надрывая голосовые связки: «Нет!.. Нет!.. Мы не должны умирать!.. Я этого не хочу!.. Мы будем жить, жить!..». В полусознательном состоянии я сидел на постели, прижав ладони к вискам. Пока не падал – и вновь проваливался головой в подушку.

Еще я слышал, как стонет и всхлипывает во сне Ширин. Она спала очень тревожно. Металась по простыне, как будто та жгла мою девочку. И только прижавшись ко мне, милая притихала. Один раз – проснувшись от очередного приступа колючего ужаса – я уловил, что Ширин смотрит на меня.

Ночь пронеслась над нами, как мерзко клекочущая хищная птица с черными крыльями.

Утром меня придавил мучительный полусон. Я слышал тиканье настенных часов, возню моей девочки рядом со мной на постели, но никак не мог заставить себя разомкнуть тяжелые веки. Открыв, наконец, глаза – я долго лежал, обняв под одеялом мою милую, и молча глядел в белый потолок. Где-то в извилинах моего мозга шебаршила мысль, что сегодня – тринадцатое февраля, а завтра – четырнадцатое, когда мы должны проглотить по смертельной дозе снотворного.