- -
- 100%
- +
Мы все — потомки бесовок.
— Да, — снова произносит Болот и вдруг спрашивает. — Рури, ты в порядке?
Я поднимаю на него глаза и обрушиваю руки, сплетённые в единый дрожащий кулак, на стол. Бум! Рядом вздрагивает Мальва.
— О да, я в полном порядке, — голос сух, что кора для розжига. — Просто всё, что я знала о себе, о семье, о городе и об истории, оказалось ложью. Ты сказал, мы не кролики. Конечно, так и есть. Мы ещё хуже. Для вас, учёных. Кроликов-то, наверное, выпускают, ну или убивают, в конце эксперимента. А нас просто оставили в клетке. Да лучше бы вы стёрли Подленец с лица земли, ублюдки! — выплёвываю я.
Мальва прерывисто вздыхает, явно не соглашаясь со мной, но не произносит ни слова.
Болот тоже молчит.
— А ты-то чего сюда приперся?
Я прищуриваюсь и подаюсь вперед, пытаясь понять: зачем он приехал в Подленец? Этот столичный хлыщ. Этот учёный-страж с запахом фиалок. Этот незнакомец, который взял меня в жёны, пошёл в лес и напялил маскарадный костюм с рогами, чтобы… Чтобы что?
— Научную работу, небось, пишешь? — осеняет меня. — Как тут всё плохо и запущено, на этом «научном полигоне». Наполучаешь потом премий и будешь гордиться до старости. А мы продолжим гнить в клетке.
— Нет, не продолжите. — Муж подаётся вперёд, и ряска его глаз словно обволакивает меня. — Год назад я принял управление своим департаментом, разобрал бумаги и, мягко говоря, был шокирован безответственностью коллег. Тем, к чему она привела.
— А ты не слишком молод, чтобы быть большим начальником? — я недоверчиво кривлю губы.
Пропустив мое замечание мимо ушей, Болот продолжает:
— Я прибыл сюда, потому что не поверил отчётам. В Подленец изредка приезжали наблюдатели из Остановицы, и то, что они писали… — У него на миг раздуваются ноздри. — Коллеги видели, что здесь происходит, но им было плевать. Никто не верил, что магия вернется, а вмешиваться в сложившийся уклад им не хотелось. Проще было оставить, как есть. — Болот глубоко вдыхает. — Вот почему я приехал сюда. Потому что так нельзя.
— Да что ты? Нельзя! — я пронзаю его взглядом, не позволяя ряске оплести и подавить мой гнев. — Вот только ты ничем не помог. Ничего не сделал, чтобы остановить медовый месяц. Даже наоборот! Ты участвовал в охоте. — Нет уж, я не дам ему соскочить с крючка вины. — Приходил к женскому дому. Пугал нас ночью.
— Я должен был внедриться, Рури. Чтобы понять динамику группы, проанализировать поведение и быть внутри мужского сообщества, когда... если что-то произойдет. Изображая «своего», я не позволял ситуации зайти слишком далеко и постепенно убеждал мужчин, что их поведение негуманно, а магии не существует.
— Серьёзно? — морщусь я.
— Насчёт последнего я ошибся, — нехотя признаёт Болот и, бросив короткий взгляд на Мальву, наклоняется ещё ближе ко мне. — Скажи, а ты тоже…
— Нет!
— Значит, пока зафиксирован только один случай?
— Не один.
Муж, приподняв бровь, выжидающе смотрит на меня.
Ладно уж, расскажу.
— Луда, жена Феда. Она сгинула тут, в лесу. И другие, немало, мы поминаем их раз в год. Теперь я уверена, что они обладали магией, и мужья избавлялись от них. — Перед глазами всплывает лицо отца, и я на мгновение зажмуриваюсь. — А вы, учёные-стражи, ничего не сделали, чтобы их спасти, — мой голос дрожит от презрения и ярости.
— Есть доказательства, что в тех женщинах пробуждалась сила?
Мальва вдруг сжимает моё бедро под столом. Сигнал понятен: не говори о книге. А я и не собиралась.
— Нет, но подумай сам: почему жены из года в год пропадали в лесу? Магия вернулась. Не ко всем, но вернулась. А мужчины Подленца решили не докладывать об этом в столицу. Захотели разобраться сами — с помощью топоров и ножей.
Болот кивает, только неясно: соглашается или просто принимает к сведению.
— Я правильно поняла, что ты хочешь помочь нам? — спрашивает у него Мальва. — Закончить всё это?
В её голосе звучит настороженность, и я вдруг думаю: не обрели ли мы нового врага? Мой благоверный может притворяться союзником, но преследовать свои цели. Как учёному, ему выгодно, чтобы эксперимент не закрыли, а возобновили. Тем более, теперь в его руках такое сокровище — настоящая бесовка и её отродье.
Я бросаю взгляд на стенку, которую совсем недавно подпирал Кип, но там пусто. Смотрю налево, направо, кругом — его нигде нет. Болот хочет ответить на Мальвин вопрос, но она вскакивает из-за стола.
— Где Кипрей? — ей тотчас передаётся моё беспокойство. — Ох.
Мальва, окликая мужа, бежит в спальню. Подхватив лампу, я несусь следом. Свет прыгает по рядам коек — почти все не застланы, и кучи одеял вызывают у меня дрожь: кажется, под ними кто-то прячется.
Снизу доносятся шорох и пыхтение. Опустив взгляд, я замечаю задницу полумертвого друга: он залез под одну из кроватей и шебаршит чем-то.
В голову влетает беспокойная мысль: «Может, Кип неспроста привёл нас сюда?» Он так стремился попасть в мужской дом: выбрал нужную тропу, упорно скребся в дверь, а когда на пути возникло препятствие в виде моего незадачливого супруга — чуть не проломил тому голову. Что, если Кип собрал ценные улики, которые помогут нам прижать Тарана? Или — тут сердце пропускает удар — принял сторону давнего друга и сейчас ищет какое-то оружие?
«Глупости!» — рявкаю я на саму себя. Если бы Кип хотел убить нас с Мальвой, то сделал бы это голыми руками. Тем не менее, сердце не спешит выравнивать шаг: спотыкается и петляет.
— Что такое, милый? — Мальва опускается на колени и гладит Кипа по пояснице.
Пот выступает у меня на спине, и я едва сдерживаюсь, чтобы не крикнуть: «Будь осторожна!»
Кряхтя и сопя, Кип выползает из-под койки. Он держит что-то в руке. Темное и небольшое. Непонятное. Взмахнув керосинкой, я бросаюсь вперед — и замираю. Полумертвый друг разжимает ладонь.
— Кипрей вырезал ее для тебя, — раздается над ухом голос Болота: он обращается к Мальве.
Она бережно, обеими руками, берет подарок Кипа — лошадку, неумело выструганную из полена. Приложив ее к сердцу, Мальва смотрит на своего мужа. Свет лампы выхватывает блестящие озера глаз.
— Спасибо, милый, — шепчет она.
— Мы-у, — Кип утыкается лбом в ее плечо.
Мне вспоминается вышивка Мальвы: тёмно-розовые веточки кипрея, расцветающие на вороте мужской рубахи. Пока она готовила подарок мужу, он готовил подарок ей. В горле и глазах словно поселяются муравьи: бегают и кусают. Тру веки, сглатываю, и тут чувствую руку у себя на плече. Болот слегка сжимает его.
— Пойдем, Рури, соберем еды в дорогу.
Да, нам действительно пора заняться подготовкой. Впрочем, уверена: в первую очередь, муж уводит меня, чтобы дать Мальве и Кипу побыть вдвоем. Надо же, а Болот не такой уж бесчувственный чурбан.
— Что дальше, господин учёный? — Взяв мешок с сухарями я, не удержавшись, запускаю в него руку и вгрызаюсь в ржаную корочку. — Как ты собираешься разрушать славные традиции моего города?
— Рад, что ты всё ещё не утратила чувство юмора, — отмечает муж. — Для начала нужно вывести всех девушек из леса. Живыми и невредимыми.
— Для начала, — поправляю я, — надо рассказать им правду. А где у вас тут аптечка?
— Ты ранена? — Болот двумя стремительными шагами преодолевает расстояние между нами и вглядывается в мое лицо.
— Нет. — Чувствую, как к ушам и щекам приливает кровь, будто тревога мужа — лучший комплимент для моего организма. — Это для Услады.
Отойдя от Болота, я рассказываю, что произошло.
— Таран, — неприязнь, звучащая в его голосе, ласкает мне слух. — Он — наша основная проблема. Неуправляемый, себе на уме, с лидерскими качествами. — Болот опускается на одно колено и копается в сундуке. — Плюс налицо подавленная травма из-за смерти прошлой невесты. Думаю, у него были к ней чувства.
— Что-о? — Хорошо, что сухарь уже проглочен, иначе я бы подавилась. — Таран убил Вису!
— Нет, ты ошибаешься, — бросает муж, складывая в дорожный мешок разные аптечные банки-склянки.
Мне остается только фыркнуть в ответ. Видать, Болот больше ученый, чем страж. Иначе как объяснить его слепоту? Всё же очевидно: Виса взяла книгу Луды в библиотеке, прочитала, раскрыла в себе магические способности, а Таран узнал об этом и утопил ее.
Ах да, муж ведь не знает о «Сказках и песнях».
Ну и что? Всё равно должен был догадаться!
— Ну ладно, скоро увидим, кто прав. — Мне не хочется препираться, сейчас важнее другое. — А что мы будем делать после? Когда приведем жён в город?
— Я постараюсь обеспечить им безопасность.
— Как?
— Арестую старейшину и главного стража, — Болот внимательно смотрит на меня снизу вверх.
— Чем это поможет? — мой голос спокоен, хотя в ушах звучит: «Ты же храбрая девочка, Ру».
Да, я храбрая, и поэтому не буду выгораживать отца. Каждый должен получить по заслугам.
— Тогда управление городом по старшинству перейдет ко мне. — Муж выпрямляется и отряхивает штанину. — Я видел ваших стражей. Бунт поднимать они не станут, но против своих тоже не пойдут. Скорее всего, займут нейтральную позицию или попытаются покинуть город. В любом случае, огнестрельное оружие будет у меня. Плюс небольшая фора. Если мы уведем женщин тихо и быстро, мужчины не сразу поймут, что случилось.
— А дальше? Будешь сражаться с толпой мужей? Один?
— Нет, — Болот приподнимает уголки губ. — Ты же знаешь, что такое телеграф, Рури?
— Башня на ближайшей горе. — Я пожимаю плечами. — В учебке не особо объясняли, для чего она. — Напрягаю память. — Типа для коротких быстрых писем. Бестолковая вещь: нам и длинные-то писать некому.
— А мне есть, кому. Телеграмма о положении дел в Подленце, полагаю, уже достигла моих коллег.
— Угу, — я киваю, а следом качаю головой. — Ну, то есть ты будешь один сражаться с толпой мужей, пока ждешь подмогу от своего департамента?
Он хочет возразить, но в итоге лишь разводит руками.
— Получается, так. Надеюсь, она прибудет быстро.
— Кипрей поможет.
Мальва, по-прежнему прижимая лошадку к сердцу, входит в кухню. Второй рукой она ведет за собой Кипа.
— Исключено, — заявляет Болот. — Вам нужно будет спрятаться в каком-нибудь надежном месте, пока не приедет подкрепление.
— Ты уж прости, но Кипрей гораздо сильнее тебя, — Мальва выразительно глядит на моего мужа. — Стрелка из него, конечно, не выйдет, но, надеюсь, это и не понадобится.
— Дело не в силе. — Болот поправляет очки. — Твоего супруга поднимут на вилы, как только увидят, что с ним стало. А следом и тебя. Ваша безопасность в приоритете.
— Ты сейчас как ученый говоришь? — прищуриваюсь я. — Или как человек?
— А я не отделяю одно от другого. — Муж взваливает мешок на плечо. — Нам пора.
Как только он поворачивается к двери, я хватаю пару ножей и прячу в мешок. Может, Болот и не стал бы возражать против оружия для меня и Мальвы, но пусть лучше не знает. Заодно проверяю подарок Дубравы — он по-прежнему в кармане. Славно! Выпрямив плечи, я иду вслед за мужем.
Пусть этот медовый месяц станет последним.
Нет, не так.
Этот медовый месяц станет последним.
Пропустив вперед Мальву и Кипа, я гашу лампу, оставляю ее в прихожей и ныряю в ночь. Мурашки тотчас прокатываются по телу, и я плотнее запахиваю стеганку. Воздух холодными липкими пальцами хватает за лицо и руки. Пахнет сырой хвоей и заболоченными оврагами. Месяц не проглядывает через плотную завесу туч, и лес кажется чернильным пятном — я часто оставляла такие в тетрадках.
Болот уверенно, хоть и припадая на левую ногу, идет вперед. Я смотрю на его спину, покрытую дурацкой травяной накидкой, и меня накрывает странное чувство нереальности. Вот мой муж, он страж и учёный, а я, по сути, его подопытная, и мы вместе идем спасать потенциальных бесовок. А компанию нам составляют мой полуживой друг и его жена, умеющая воскрешать из мертвых. Ах да, и мы обе — потомки женщин-советниц, обладавших магической силой. Тех, кого оклеветали, сделали крайними и попытались стереть с лица земли.
Если бы мне сказали такое пару дней назад, я бы покатилась со смеху.
Мальва идёт посередине, крепко держа Кипа за руку. Тот передвигается куда проворнее, чем раньше, но всё равно иногда спотыкается и врезается в ветки. В очередной раз запнувшись, он сердито мычит и трясет головой.
— Тише, миленький, тише, — шепчет Мальва. — Скоро станет лучше. Уже становится. Видишь, как ловко ты обошел ту корягу!
Её преданность трогает меня до глубины души и в то же время пугает до дрожи. Что, если Кип навсегда останется таким? Мальва обещала, что не бросит его. В этом я не сомневаюсь. Но сейчас меня впервые посещает гнетущая мысль: а каково будет самой Мальве?
Мы отходим от мужского дома довольно далеко, когда Кип вдруг останавливается. Он замирает, как вкопанный, и начинает шумно втягивать воздух носом. Голова дёргается из стороны в сторону, а белёсые глаза вращаются по кругу.
— Что с ним? — спрашиваю я, поравнявшись с Мальвой.
— Не знаю. Кипрей, милый, что такое?
Болот подходит к нам.
— Он что-то чует, — муж хмурится. — Возможно, медведя или волка?
— Или других мужей? — предполагаю я.
— Мальва, ты можешь успокоить его?
— Я пытаюсь. Милый, идём же!
Кип не сходит с места. Вдруг, запрокинув голову, он издает вой — утробный и жуткий. Отшатнувшись, я невольно вцепляюсь в Болота. Обхватив меня одной рукой, второй он достает кинжал. Лезвие направлено не на Кипа, а куда-то в темноту. Болот напряженно озирается по сторонам.
— Тихо, тихо, — чуть не плача увещевает Мальва.
Я тоже вглядываюсь в лес, но ничего не вижу.
Или…
Чернильное пятно расползается. Оно движется едва заметно, медленно, точно разворачивает тонкие и толстые щупальца. Это не дым, не мираж, но и не обычная тьма. Что-то другое. Необъяснимое.
Деревья застывают, исчезают все звуки. Мое сердце сжимается, и я больше не чувствую ни одного удара. Мрак бесшумно продолжает разворачиваться навстречу.
Кажется, я понимаю, что происходит.
Чёрная матерь идёт за своими детьми.
Глава 18
Бесовок — тех самых, страшных, из леса — не существует. Нет их нор под корнями, нет источника силы, нет, значит, и Чёрной матери. Так сказал Болот, и я поверила ему. Однако живая тьма, ползущая к нам, выбивает из головы новое знание. Всё, во что верилось прежде, возвращается — и ужас наваливается тяжелым, душным, колючим стогом. Я хватаю ртом воздух и шепчу:
— Надо бежать.
Губы еле шевелятся, но муж слышит меня. Спрятав кинжал, он хватает Кипа и заставляет сдвинуться с места. Тот поддается, но с трудом — вижу, как у Болота на шее натягиваются жилы, а ботинки вспахивают подстилку. Кип больше не воет. Он неотрывно глядит на чернильные щупальца и пытается припасть к земле, будто тьма пробуждает его звериную сущность. Встать на четвереньки, поскакать навстречу бездонной черноте, слиться с древней силой — вот, к чему призывает сейчас Мёртвый лес.
— Кипрей, миленький, родной, пойдём, — уговаривает его Мальва.
Он не глядит на жену — вот, в чем проблема. Я толкаю Мальву, чтобы встала между Кипом и тьмой, загородила его от неё, и это срабатывает. Мёртвые глаза перестают вращаться и застывают на Мальве. Взгляд яснеет и приобретает какое-никакое выражение. Я вижу в нем подавленность, смятение и... кажется, грустную нежность. Кип приходит в себя, если так можно сказать о полумертвеце.
В ельнике, стремительно тающем во мраке, раздаётся громкий хруст — не единожды, а раскатом. Вздрагивают тонкие макушки деревьев. Кто-то ломится через лес.
Мы вчетвером срываемся с места. Болоту больше не приходится тащить Кипа, поэтому муж бежит рядом со мной. Чувствую: если споткнусь, упаду — он поможет. От этого чуточку легче. Хотя сердце всё равно прыгает в груди, как высушенная горошина. Оно скрючено страхом.
Как скрыться от тьмы, если мы в её владениях? Она знает тут каждый уголок, и лес будто подчиняется ей. Корни ставят подножки, ветви хлещут по лицу, и я чувствую на губах солёный привкус. Куда бежать? Где прятаться? Тыц-тыц-тыц — бьется в голове кровь, и вдруг в этом ритме я слышу:
Коршун сиз да высоко летает.
Высоко летает, да везде бывает.
Везде бывает, да всё видает.
Всё видает, да глаза выедает…
Я зажмуриваюсь. Не от страха — от невыносимого давления в висках, — и в ту же секунду мир переворачивается. Я не спотыкаюсь, не врезаюсь в дерево, не ухаю в яму — это что-то другое. Меня подбрасывает в воздух, хотя я остаюсь на земле. Бегу через лес — быстрее и ловчее, чем прежде. А глаза-то закрыты. Это не укладывается в голове, но я несусь сквозь чащу вслепую. Не вижу веток, но знаю, где нужно отклониться. Не смотрю под ноги, но стопы сами находят ровную поверхность. Одна пара глаз плотно закрыта, зато вторая зорко следит за лесом с высоты, доступной лишь птицам.
Вижу кроны деревьев, четыре бегущие точки и ползущее за ними чернильное пятно. А чуть дальше, на востоке, край неба уже начинает светлеть. Влажно поблескивает воздух, в оврагах клубится пар, шуршит зверье, а вдали чибисы с криком вьются над болотом. Я немного голодна, и откуда-то знаю, что кости чибиса ломаются просто и быстро, с сухими щелчками, а его мясо — темное, тугое и горячее, оно отдает железом свежей крови и терпким привкусом болотной тины. Представляю, как когти глубоко входят в белую грудку, обрывая предсмертное «пи-ви», и сородичи жертвы разлетаются в страхе и облегчении: сегодня — не я.
Впрочем, сейчас не до чибисов. Я снова гляжу вниз, а затем на восток.
В груди нет прежнего беспокойства. Сердце большое, мощное, полное жизни. Полететь бы туда, где рождается свет. Искупаться в его чистом потоке. А дальше — в горы. До самых вершин. В бесконечную небесную синь над сверкающим снегом.
Чувствую, как на щёку выкатывается слеза.
Нельзя, нельзя.
Там, внизу, Мальва. И Кип. И Болот. Будь я одна, улетела бы без оглядки, бросила бы себя, трусливую и слабую, но их — не могу.
А раз не могу — значит, не хочу.
— Рури! — кричит вдруг муж. — Что с тобой? Открой глаза!
Пытаюсь сказать: «Нельзя», но не понимаю, получается или нет. Знаю: если разлеплю веки — ослепну. Такова плата — не за способность, а за недоверие к ней. Всё видает, да глаза выедает.
Сосредоточившись, я прощупываю лес взглядом. Он больше не представляется спутанной пряжей из веток и корней, сверху я вижу его как готовую сложную вышивку. Вьется синяя строчка реки, запылённая туманом; за ней выглядывает водянисто-зеленая заболоченная опушка; за опушкой — покинутая медвежья берлога. Нет, это далеко. Надо ближе. Приглядываюсь, приглядываюсь. Вот оно! В ста шагах на северо-восток зияет пустота — укромный овраг, прикрытый сушняком.
Теперь я знаю ответ, где прятаться от тьмы. Под её же покровом.
В выборе я уверена — и маленькая Рури, бегущая по земле, поворачивает в нужную сторону. Вот только достичь укрытия не получается. Крепкие руки обхватывают и поднимают меня — Болот решает, что я не способна бежать с закрытыми глазами. Привалив к себе, он продолжает нестись через лес.
Дурак! Я бы вывела нас, показала укрытие, а теперь-то как?
Тело дергается, точно выловленная рыбёшка, но муж сильнее прижимает к себе.
Да пусти же, остолоп столичный!
Пытаюсь сказать это вслух, но язык едва ворочается. Изо рта рвётся бессвязное сердитое мычание.
— Рури, Рури, — шепчет Болот, тяжело дыша.
Голос звучит почти так же, как у Мальвы, когда она увещевает Кипа. Ласково, с затаенным ужасом и при этом решительно. Чувствую, как неистово колотится сердце мужа под травяной накидкой, и злость отступает. Никакой он не дурак. Просто то, что я на бегу закрыла глаза, порядком напугало его. Он же не понимает, что со мной творится. Да я и сама не знаю.
Вот сейчас, например, что делать?
Видимо, мне нужно покинуть тело коршуна. Внутри всё сопротивляется, аж мышцы тянет — так не хочется прощаться с волей и силой. Да делать нечего: щупальца подступают, а мы вот-вот пронесемся мимо единственного убежища. Прежде, чем вернуться в своё изначальное тело, я позволяю птице напоследок сделать кое-что важное и смелое. То, на что способна только она. Заглянуть во тьму.
Глаза пронзают мрак, но этого недостаточно. Я различаю лишь чёрные завихрения, но не могу проникнуть за них. Может, немного снизиться? И ещё чуть-чуть. Самую малость. Щупальца не замечают меня, и я свободно скольжу между ними. Миную странные смолянистые узоры, пролетаю сквозь занавесь из вороньих перьев и погружаюсь в самое сердце тьмы.
Там — девушка. На ней почти такой же наряд, что носят фальшивые отродья, только латанный и подпоясанный. Голова обёрнута платком, и видно, как много под ним волос. Маски на лице нет, но оно выкрашено углём, пеплом и чем-то алым.
Кто же она? Чёрная матерь?
Если учебник не врёт — в чём я сомневаюсь — предводительница бесовок выглядит иначе. Высокая, с осанкой и утончённым профилем. А эта, насылающая тьму, похожа на щепку: мелкая, сухая, с остреньким вздернутым носом.
Лицо как будто знакомо, но я не уверена. На то, чтобы перебрать в уме всех, кого я когда-либо видела, нет времени. Пора уносить крылья. Я взмываю, и тут девушка запрокидывает голову. Смотрит прямо на меня. Глаза, обведенные чёрным и красным, сужаются.
Ох, вот теперь точно пора уносить крылья!
Вороньи перья, закрутившись вихрем, бьют меня в живот. Обхватывают, несут, вертят в воздухе. У-у, отродья! Земля и небо несколько раз меняются местами, но я справляюсь с потоком и выравниваю полёт. Гневно крикнув на тьму, я вырываюсь из вихря, рассекаю крыльями черные щупальца и взлетаю повыше. Всего несколько мгновений уходит на то, чтобы нагнать саму себя, Болота, Мальву и Кипа. Теперь пора снижаться.
Кроны деревьев приближаются, я оказываюсь среди ветвей, а затем напротив своего лица. Под веками ходят-бродят глаза, губы шевелятся, силясь что-то сказать, и по телу волнами пробегает дрожь. От груди и рук Болота идет согревающее тепло, а запах фиалки смешивается с сухой травой и потом.
Резко вдохнув, я разлепляю веки.
Темно.
Абсолютно темно!
Холодный ужас пробирает до косточек, глаза мечутся в орбитах, но в следующее мгновение слепота проходит. Передо мной возникает лицо мужа. Взволнованное и болезненно-бледное.
— Рури, ты… — тяжело выдыхает он.
Надо бы сказать, чтобы опустил меня на землю, но времени совсем мало.
— Туда! — хрипло кричу я, указывая рукой направление. — Быстро!
— Там обрыв, — возражает Болот.
— Заткнись и беги!
В моем голосе звучит что-то резкое и гортанное, позаимствованное у коршуна, и это заставляет мужа повиноваться. Прижав меня так, что, кажется, вот-вот захрустят ребра, Болот гигантскими прыжками несется к оврагу. Глянув ему через плечо, я вижу, что тьма уже лижет пятки Кипу и Мальве.
— Быстрее! — подгоняю я их. — Прошу, быстрее! Осталось чуть-чуть! — повернувшись к мужу, кричу ему прямо в лицо: — Прыгай! Сейчас!
Короткий тяжелый вздох — и мы с Болотом ухаем вниз. Прокатываемся по склону и приземляемся на валежник. Все корни, камни и колючки достаются мужу, а мне — лишь немного грязи в лицо.
Рядом падает, увлекая за собой Кипа, Мальва.
Болот наконец разжимает тиски, и я ползу под нависающий земляной козырек.
— Сюда.
Мальва пытается объяснить Кипу, что от него требуется, но время переговоров прошло. Обхватив нашего полумертвеца, муж затаскивает его в овраг. Вжавшись в глубокую рытвину, я, Болот и Мальва забрасываем всех нас колючим сушняком. Замираем, молчим, едва дышим. Даже Кип не издает ни звука. Сквозь сучья я вижу, как несколько щупалец стекают со склона и бродят по валежнику. Я видела их так близко, когда была коршуном, но тогда они не вселяли страха. Сейчас же я готова скулить и плакать от ужаса. Хочется влепить самой себе оплеуху за трусость, но нельзя шуметь.
Отростки тьмы ползают рядом с укрытием. Близко, как же близко. Я всё жду, что они по-змеиному зашипят и бросятся на нас, но ничего не происходит. Наконец, одно из щупалец устремляется прочь. Второе, помедлив, отправляется следом. Оба истончаются и исчезают вдали.
Овраг наполняется дыханием: вздымается грудь Болота, сипит Кип и Мальва тихо переводит дух. Я изо всех сил тяну носом, чувствуя, что лёгкие соскучились по нормальному количеству воздуха. Однако переговариваться, а тем более выбираться из укрытия, мы не спешим. Я полулежу, вжимаясь одной щекой в прелую землю, а второй в плечо Болота. Скашиваю на него глаза.
Предрассветная дымка очерчивает его профиль: высокий лоб, прямой нос, изгиб губ и подбородок. Мне хочется провести пальцами по лицу мужа, но я сдерживаюсь. Просто смотрю. Его кожа бледна, как мел. Нет, иначе. Мел — тусклый, а Болот немного светится. Сейчас муж снова напоминает сказочное существо, но не жуткое отродье с болотными огнями вместо глаз, а какое-то иное. Из смутных волнующих снов, о которых никому не рассказываешь.