- -
- 100%
- +
– Ревень, костяника, лавр, пажитник, люпин, девясил, горечавка, камедь миндаля и гальбана, – перечислил он.
В глазах его юной собеседницы проскользнуло какое-то почтительное удивление: не то к нему самому, не то к пастилкам, которые, как оказалось, так много в себе содержали.
– И вы их сами сделали?
– Да, сам.
– Вы все лекарства сами готовите?
– Нет. Чаще всего сам, но если нужно что-то действительно сложное, обращаюсь к мастеру Дидерику, аптекарю. Описываю ему болезнь, пишу примерный рецепт, и он готовит.
– А это, значит, еще не сложное?
– Нет, это несложное.
Она какое-то время помолчала, думая о чем-то своем, затем спросила:
– А как мне их принимать?
– Одну пастилку нужно принимать раз в четыре дня, – пояснил Виллем. – Лучше отмечай себе где-нибудь, чтобы не сбиться. Нужно взять кружку воды, бросить в нее пастилку и, когда она растает, выпить. Снадобье будет выводить жидкость из твоего тела, поэтому ты будешь часто пользоваться горшком. Это для тебя целительно.
– Хорошо. А что еще нужно делать?
– Пить как можно меньше воды. Сколько сможешь терпеть. Чаще сиди у камина, тебе должно быть жарко: пот – это тоже жидкая субстанция. От пота нужно обтираться, а еще хотя бы раз в три-четыре дня ходить в парилку. Там нужно обмазать все тело вот этим, – он извлек из сумки закупоренную баночку, вынул пробку, показал: внутри оказалась беловатая мазь.
– А она из чего? – тут же заинтересовалась его пациентка.
– Из семян бешеного огурца.
– И… все? – она явно ожидала более внушительного перечня.
– Все, – усмехнулся Виллем. – Зайди в парилку, намажься этим, завернись в простынь и посиди подольше. Затем омойся.
– Можно так делать в тот же день, что буду принимать пастилку?
– Да. А можешь и чаще. Лишь бы тебе приготавливали парилку.
– Приготовят, – что-то в голосе девочки заставило Виллема взглянуть на нее повнимательнее, а взглянув, – мысленно улыбнуться решимости, засветившейся в ее глазах. Она своего не упустит. Что ж, похоже, он сегодня помог кому-то повзрослеть. И подарил надежду.
Дом золотых дел мастера стоял у самого края рыночной площади, и Виллем, выйдя от него, не стал упускать возможности пополнить запас ингредиентов для своих снадобий.
Ряд торговцев лекарственными травами находился в глубине площади, за церковным нефом, и, преодолевая это расстояние, Виллем уже мысленно прикидывал список необходимых покупок. Смола драконового дерева, в просторечьи именовавшаяся «драконовой кровью», подходила к концу. И белая армянская глина, и мирт… Пусть и годились они в основном на средства, предназначенные для украшения женщин – плох тот лекарь, у кого набор трав и веществ не выходит за рамки необходимого…
– Виллем, сынок!
Старческий голос отвлек лекаря от его размышлений. На душе будто разом потеплело. К старому мастеру Герику, сапожнику, он испытывал привязанность и уважение и даже обращение «сынок» от него воспринимал как своего рода почетный титул, говорящий о том, что и к нему относятся с теплом и доверием. Только вот если старик, несмотря на больные колени, отправился на его поиски, значит, добра не жди. Хорошо еще, что столкнулись, не пришлось пожилому человеку добираться до его жилища!
– Что случилось, отец?
Лекарь поддержал старика под локоть, уводя его к стене дома, подальше от сновавших повозок и толкавшихся людей.
– Да Ленард мой рукой захворал…
На изборожденном морщинами лице с выцветшими серыми глазами скользила растерянность и какое-то наивное, почти детское удивление, словно мастер Герик искренне недоумевал, как нечто подобное могло случиться.
– Как захворал?
Новость обеспокоила Виллема: Ленард, внук пожилого сапожника, после гибели его родителей остался у себя да у деда единственным кормильцем. Мастерская их была мелкой и доход, насколько знал Виллем, приносила совсем небольшой: едва хватало на отчисления в цех да на прокормиться. И если окажется, что с рукой Ленарда что-то настолько серьезное, что он не сможет работать – эти двое попросту пойдут по миру.
– Да тут дело такое… Он, значит, ремонтом у нас в мастерской занимался. Работу сделал, а на следующий день левую руку как прихватило: катушку дратвы удержать не мог. Пошел к лекарю.
– Что за лекарь? – Виллем насторожился. – Мастер ван Слакен? – он назвал имя известного в городе длиннополого хирурга,[7] хотя и понимал: услуги его семье сапожника не по карману. А если дела у них в этом месяце шли неважно, то и на банщика могло не хватить.
Слова его спутника лишь подтвердили это.
– Что ты!… Ван Слакену за один визит нужно заплатить столько, сколько мы за полмесяца зарабатываем… Я потому тебя и искал. Подумал, что ты какое-то снадобье дашь.
– А кто ж врачевал?
– Да проезжал через город лекарь… Знающий, говорил много… Я, правда, не очень понял всего, что он рассказывал, – но видно: человек разбирается, не чета банщику нашему… Тоже, конечно, плату взял неплохую, но все же не такую, как ван Слакен…
Виллем мысленно застонал: эти проезжающие через город «лекари», а на самом деле обыкновенные мошенники и шарлатаны, были постоянной головной болью для него и других профессиональных медиков. Ладно бы еще только тень на достойное ремесло бросали – так ведь и людей калечили немало. И после продолжения разговора с сапожником надежда, что с его внуком все обойдется, таяла на глазах.
– Порезал он там ему чего-то. Перевязал, сказал, неделю повязку не трогать, а как неделя пройдет – так Ленард и поправится. Но ему только хуже день ото дня. Болит все это страшно… Лихорадка началась три дня назад. Вчера еще что-то делать пытался – а сегодня всю ночь не спал, кричал от боли. А под утро – как провалился куда-то, я дозваться не смог… Виллем, ты поможешь?… Может, конечно, это он выздоравливает так, но уж больно похоже, что помирает…
Голос старика задрожал, и лекарь отчаянно сжал челюсти, стараясь не выдать охватившего его чувства горечи и бессилия. Поздно, скорее всего, слишком поздно!…
Впрочем, самый большой грех, который он мог бы сейчас совершить – это поддаться унынию и сдаться. Если Ленард еще жив, жива и надежда. Хоть на что-то.
– Нам нужно поспешить, отец, – он повлек старика за собой по улице, соединяющей центральную площадь с Южными воротами, где, как он знал, располагалась их мастерская. – С Ленардом большая беда.
– Да как же беда?… Этот сказал же: через неделю пройдет… – мастер Герик неуклюже перебирал ногами, тяжело повиснув на его руке.
– Таким, как он, неделя нужна не на выздоровление больного, а для того, чтобы он сам успел делишек обделать да подальше оказаться. А то за такое лечение и кости переломать могут.
– Так с Ленардом-то что ж?… Что теперь-то с ним?…
Виллем лишь неопределенно пожал плечами.
Мастерская Гериков ютилась у самых ворот. Место вроде и ходовое – да только немногих входящих в город и покидавших его привлекала убогая дверь с растрескавшейся вывеской.
Больной лежал в маленькой задней комнатке, разметавшись на набитом соломой тюфяке, служившем его кроватью. Бледный что твое полотно, дыхание такое слабое, что Виллему далеко не сразу удалось заметить еле видное колебание груди. Он поставил свою сумку на пол и склонился к Ленарду. Так и есть: жар такой, что ощущается даже на расстоянии, стоит лишь поднести ладонь к распростертому телу.
И рука…
С рукой хуже всего.
Ткань повязки, если и была чистой изначально (в чем Виллем сомневался), за истекшие дни стала бурой от пота, крови и гноя. Разматывать не было смысла – лекарь быстро извлек из сумки нож, начал срезать мерзкие тряпки.
Нет, не показалось. Сладковатый запах тухлятины, тронувший его ноздри еще при входе в комнату, теперь заметно усилился, и только многолетняя привычка позволяла лекарю успешно бороться с подступавшей тошнотой. Впрочем, даже она едва не подвела, когда лохмотья, наконец, были сняты.
Четыре глубоких разреза в три пальца длиной по тыльной стороне предплечья. За неделю под повязкой их края раздулись и разошлись в стороны, воспалившись, став ярко-красными, – и цвет этот казался еще более болезненным на фоне желтоватого гноя, валящего из каждого из них. Его так много, что он покрывает буквально все, не давая возможности даже определить, началось ли где-то отмирание тканей. А хуже всего, что местами он смешивается с другим, синим, а это значит, состояние Ленарда еще хуже, чем можно было предположить. Все это выше кисти, но и сама она выглядит жутко: раздувшаяся, красно-багровая. Пальцами он, должно быть, не мог шевелить уже давно…
– Виллем, что же это?…
Сиплый шепот заставил его обернуться. Мастер Герик как вошел, так и замер у двери, тяжело прислонившись к притолоке. Колени его так дрожали, что казалось, он вот-вот упадет. Виллем поспешно поднялся, поддержал его и едва ли не волоком вытащил в мастерскую, усадил на колченогий табурет. Огляделся, нашел второй, присел напротив.
– Его руку уже не спасти, отец, – тихо сказал он. – И я не знаю, смогу ли спасти его самого. Ты сам видишь: там слишком много гноя, у Ленарда уже который день жар, он почти без сил. Если отнять ему руку до локтя, возможно, при должном уходе, у него найдутся силы, чтобы восстановиться, но я не могу ничего обещать. Он может умереть в любой момент, будет чудом, если вообще переживет операцию.
Герик некоторое время сидел неподвижно, лишь по морщинистым щекам его сбежало несколько прозрачных слезинок. Затем старческая ладонь легко, с какой-то горькой нежностью, коснулась кисти лекаря.
– За что?… – прошептал он. – За какой грех, Виллем? За то, что доверился не тому?… Хотел сберечь несколько монет на хлеб?… За что?…
Его подбородок и губы задрожали, и Виллем почувствовал, как у него самого перехватывает горло.
– Я не знаю, за что, отец, – наконец ответил он. – Не мне о том судить. Я знаю лишь то, чему меня научили: дорого каждое мгновение. Я должен оперировать прямо сейчас.
Пальцы старика, все еще машинально поглаживающие его руку, вдруг сильно сжались.
– Ты сказал, он может умереть, пока ты…
– Да, может.
Виллему показалось, что он понял, что именно обеспокоило его собеседника, и он поспешил пояснить:
– Он не придет в себя для последней исповеди и Причастия, отец. Можно послать кого-то за отцом Ансельмом, но нам остается лишь надеяться, что душу Ленарда очистит Господь напрямую. Что Он услышит…
– За отцом Ансельмом я сам пойду, – голос сапожника стал вдруг решительным. – А ты вот что, сынок. Попытайся вылечить его раны.
– Вылечить?! Но…
– Ленард все равно может умереть, пока ты будешь резать. Так режь так, чтобы, если Господь смилостивится, и он выживет – он сохранил руку.
С подобным Виллему сталкиваться еще не приходилось. С такими ранами, как у Ленарда Герика, обычным вопросом было не «сохранять конечность или нет», а «где рубить». А тут…
Все это казалось чем-то нереальным: не то мистерией, не то дурным сном.
И все же он знал, что попытается.
– Мне понадобится много воды, отец, горячей и холодной, – заговорил лекарь. – Еще несоленый жир. И ветошь, вся что есть, и чем чище, тем лучше.
Старик, как мог быстро, пустился на поиски требуемого, а Виллем подвесил на крюк в очаге котелок с водой: раны нужно будет промывать, и промывать много. Травяного отвара должно хватить хотя бы на первый раз, потом можно будет сделать передышку и приготовить еще.
Благо, все нужные травы нашлись у него в сумке. Зверобой, очищающий раны от заразы, полетел в воду одним из первых: природа у него медленная, горячая, пока отдаст все соки, пройдет время. Зато и проникает глубоко, что целительно.
Когда вода достаточно нагрелась, лекарь добавил в котелок еще два ингредиента: золототысячник, необычайно полезный для скорейшего заживления, и траву губительную, которая, в противовес своему мрачному названию, прекрасно очищала раны от гнили. В последнюю очередь щедро сыпанул ромашку, снимающую воспаление. У нее-то природа холодная, быстрая: соки свои отдаст, будто вспыхнет, потому и томить-вываривать ее долго нет надобности.
Виллем отряхнул ладони, затем разворошил дрова в очаге кочергой, сбивая пламя: кипятить снадобье ни к чему, лишнее влажное тепло только убьет силу трав.
Взял со стола прихваченное из комнаты Ленарда чистое полотенце, выбрал среди убогой утвари мастера Герика жбан побольше, снял котелок с огня и осторожно процедил в него отвар: в раны должны попасть целительные соки, но никак не распаренное сено.
Принес жбан в комнату, поставил у кровати больного чуть сбоку: так, чтобы и дотянуться было легко, и под ногами не мешал.
Придвинул поближе сундук с плоской крышкой, расстелил на ней чистую льняную скатерку, которую всегда носил с собой, аккуратно разложил инструменты: ланцеты с разными по форме и длине лезвиями, крючки, чтобы развести на время операции края раны, лопаточки для нанесения мази…
Попутно прислушался к дыханию болящего: слабое. Живет, конечно, но еле-еле. Впрочем, и ему, Виллему, совсем немного подготовки осталось.
– Отец, жир принес?
– Бараний пойдет? – старик поставил перед лекарем небольшой горшочек.
– Пойдет, главное, чтоб без соли.
В несколько ложек жира были добавлены остатки губительной травы. Из смеси получилась мазь, превосходно очищающая раны от гнойной материи и всякой гнили. С ней, правда, следовало быть осторожным: передержишь – и жгучая трава начнет разъедать живые ткани…
Вот и готово.
Виллем поднялся и быстро обнажился по пояс: крови и грязи будет до небес, оперировать в одежде – все равно, что свинью в ней забивать, потом только на выброс. А вот фартук из тонкой кожи, закрывающий тело спереди почти до колен, очень пригодится.
Завязав на спине тонкие тесемки, лекарь быстро размашисто перекрестился, прошептал короткую молитву и взял ланцет с широким длинным лезвием.
– А теперь иди за священником, отец, – сказал он, обернувшись к застывшему на пороге Герику. – И молись. Очень крепко молись.
* * *К тому времени, как мастер Герик и отец Ансельм добрались до мастерской, сгустились ранние зимние сумерки. Виллем успел разжечь в комнатушке больного свечи, однако даже их приятное желтоватое свечение не смягчало открывшейся им картины.
– Они ж вроде… Меньше были… – пролепетал Герик, дрожащей рукой указывая на раны внука. Отец Ансельм, священник и монах ордена августинцев, настоятель храма святого Квентина, главной святыни Хасселта, не отводивший взгляда от располосованной конечности, видимо, не нашел нужных слов, и потому промолчал, даже не поприветствовав лекаря.
– Ясное дело, что меньше, – Виллем аккуратно перекладывал немногие оставшиеся чистыми куски ткани, отбирая те, что побольше. – Пришлось их углубить и расширить, чтобы вымыть всю гнойную материю и наложить очищающую мазь. Потом мазь нужно было убирать и снова мыть… В конце я положил в раны ткань, вымоченную в растворе соли, так, чтобы разрезы раньше времени не закрылись и не так сильно гноились. Сейчас тканью сверху прикрою, чтобы зараза из воздуха в раны не проникала… – он наконец выбрал подходящую тряпочку, обильно смочил уксусом из бутыли, позаимствованной на кухне у Герика, и свободно постелил ее поверх раненой конечности. – Еще дал ему укрепляющую настойку и средство от лихорадки – но теперь она и сама должна пойти на спад: гной-то убрали.
– Так он… поправится? – неслышно пролепетал старый сапожник.
Виллем бросил на него быстрый взгляд и заговорил уже другим, более мягким и печальным тоном.
– Я не могу сказать этого, – ответил он. – Он не умер у меня под ножом, и это – уже само по себе чудо Господне. А дальше… В любом случае ему предстоит долгий путь, и опасность сейчас отнюдь не меньше, чем до операции. Пока я сделал все, что мог. Снадобья будут действовать до утра, да и мне нужно принести еще трав для отвара. Поэтому сейчас я иду домой, а вернусь завтра пораньше. Посмотрим, что и как будет.
– Я могу остаться на ночь,– заговорил отец Ансельм. – Если телу этого несчастного сейчас помочь не получится, то душа его, несомненно, не должна остаться без молитвенной поддержки.
Виллем молча склонил голову в знак благодарности и одобрения этой идеи: по опыту он знал, что, помимо молитв, священник сделает все необходимое, чтобы помочь не только больному, но и его деду. На ночь эти двое в надежных руках, лучшего и желать нельзя.
– Пришлите за мной кого-нибудь, если ему вдруг станет хуже, – Виллем снял заляпанный кровью и гноем фартук, аккуратно сложил его чистой стороной вверх, убрал в сумку, затем принялся умывать руки и лицо в кадушке с водой. – Впрочем, надеюсь, не понадобится.
Он отерся полотенцем, быстро оделся, собрал в сумку пустые емкости и мешочки из-под трав и снадобий: еще пригодятся – и, коротко попрощавшись с Гериком и священником, отправился домой.
Город встретил его густыми сумерками и усилившимся морозом. Поеживаясь в гоуне и искренне жалея, что не захватил плащ, лекарь попытался было ускорить шаг, чтобы быстрее добраться до дома. Уставшее тело, однако же, в противовес этим намерениям двигалось лениво, будто через силу. Впрочем, неудивительно: день был тяжелым, забрал много как физических, так и душевных сил. На ум пришло воспоминание о горшке нута, замоченного со вчерашнего вечера. Сварить с салом – выйдет отличная похлебка. Поесть. Если останутся силы, помыться: запах крови и гноя, кажется, пристал к нему намертво. И спать. А завтра – пораньше подняться, подновить запас снадобий и поскорее назад, в мастерскую у Южных ворот… Как-то они там ночь проведут?…
Тишину вечернего города нарушил вечерний звон колоколов, и Виллем машинально пробормотал благодарственное «Ave Maria». За Ленарда, наверное, нужно было бы помолиться побольше, но голова работала плохо, привычные слова молитв мешались с какими-то посторонними мыслями и образами, и в конечном итоге лекарь оставил свои попытки. В конце концов, там отец Ансельм, у него молитва всяко окажется более достойной и праведной. А ему, Виллему, теперь только в тепло, есть и спать…
– Господин лекарь! Господин лека-арь!…
Виллем сбился с размеренного, хотя и несколько деревянного шага, остановился, с трудом сдержав возглас раздражения: этот пронзительный голос принадлежал служанке господина ван Далле, торговца специями, и в последнее время лекарь слышал его слишком часто.
– Господин лекарь, идемте скорей, там молодой хозяин кончается!
Ну еще бы, кто, как не он! Отец отправил его изучать право в Париж в тот год, когда Виллем обосновался в Хасселте. Три месяца назад студиозус вернулся в родные пенаты, да не один, а с хорошенькой девицей, которая вскоре стала его женой. Вернулся – и резко прибавил Виллему пустых хлопот.
Впервые лекаря прибежали звать через неделю после возвращения недоросля. С криками, среди ночи, как к умирающему: молодой Стевин ван Далле перед отходом ко сну высмотрел у себя подозрительное истекание из глаза. Помял себе лоб, похлюпал носом, и, не найдя ничего примечательного, уверился, что мерзкая материя сочится прямиком из мозга. А если из мозга что-то сочится – конец скор и неизбежен.
Лекарь тогда с каменным лицом вынул из многострадального глаза забившуюся в угол ресницу, промыл его настоем ромашки и, не поведя и бровью, принял от донельзя смущенного отца Стевина золотой дукат в оплату – если не за работу, так за прерванный сон.
Причиной следующего вызова, примерно через месяц, стало подозрительное жжение в желудке. Будучи расспрошен о том, что ел накануне, мнительный пациент назвал жареного поросенка, вино, пироги с луком, бобы с салом…
На этом месте списка лекарь интерес к случаю потерял окончательно. Бегло осмотрел болящего, рекомендовал легкую щадящую диету и очищающую баню и отправился восвояси, в очередной раз почувствовав в ладони приятную тяжесть золотой монеты.
Затем, видимо, в связи со свадьбой, Стевин о своих страхах подзабыл – а вот теперь, судя по всему, вспомнил.
Роскошный, лучший на их улице, дом встретил лекаря глубокой, какой-то заранее скорбной тишиной. Неужели случилось-таки что-то серьезное?
Больной обнаружился на втором этаже, в большой комнате, служившей, по всей видимости, супружеской спальней. Супруга его пребывала тут же, бережно держа за руку утопавшего в перине страдальца. При появлении лекаря, однако, она, повинуясь слабому кивку мужа, поспешно выскользнула за дверь.
– Так что случилось? – Виллем с трудом удержался от того, чтобы не добавить «на сей раз».
– Беда… – шепотом пожаловался пациент. – Не способен я, господин лекарь. Как женился, пару раз сошлись, а потом – все.
– Твердости не хватает или семя не выделяется? – монотонно уточнил Виллем. Усталость все усиливалась, и он не собирался щадить чувства мнительного пациента, ходя вокруг да около.
– Да я того… Желания нет, – едва слышно ответил молодой ван Далле, отчаянно краснея.
– Когда сходился в последний раз?
– Через неделю после венчания. Месяц прошел.
– Хм… Рукоблудствуешь?
Больной усиленно замотал головой.
– Испытываешь страстную любовь к другой женщине?
– Да какое! Моя Агнес для меня – все! Я это… Мысли у меня дурные, господин лекарь. И предчувствия.
Последняя фраза заставила Виллема, уже собравшегося было приказать пациенту раздеваться, изменить решение: мысли для Стевина – явно краеугольный камень его здоровья.
– Что за мысли?
– Да про соитие. Это ж… Даром не проходит. Вы ж лекарь, сами знаете: и желудок от него усыхает, и слабость, и дрожь, и жгучие лихорадки, от которых люди погибают, и пучеглазие, и плешивость, боли в спине, почках и мочевом пузыре… А еще…
Текст показался Виллему до боли знакомым.
– Кто познакомил тебя с учением Авиценны? – напрямик спросил он.
– Так… Друг был у меня в Париже.
– Медик, – скорее утвердил, чем спросил лекарь.
– Да…
Виллем открыл было рот, чтобы донести свое мнение о студиозусах, которые, зазубрив новую страницу книги, спешат обогатить полученными знаниями всех окружающих, но передумал. Спорить с пациентом бессмысленно: от своего он не отступится, а если лекарь начнет возражать, так попросту найдет другого. Оставался, однако же, другой метод: подобное подобным.
– Такие мысли приумножают в теле черную желчь, – наставительно произнес лекарь. – А субстанция сия вредит здоровью куда больше соития. Не удивлен, что теперь ты не способен к совокуплению. Лечиться придется серьезно.
Стевин с готовностью кивнул.
– Если ты знаком с учением Авиценны, то вероятно, знаешь средства, которые он рекомендует от любовной слабости?
– М-м… Мой друг больше про сами хвори рассказывал, – смущенно ответил больной.
Виллем кивнул.
– Тогда я тебе расскажу про самое сильное из них. Тебе понадобится варан.
– Варан?… Это… Трава? – неуверенно уточнил пациент.
– Нет. Это ящерица. Ты должен ее найти. Сам, лично. Только в этом случае это средство тебе поможет.
– Найти ящерицу? – глаза Стевина заблестели энтузиазмом. – Это можно! Где она водится?
– В Азиях. На родине учителя.
– Я должен ехать… В Азии?!
– Если хочешь вылечиться, – невозмутимо подтвердил лекарь.
Болящий поспешно зарылся поглубже в одеяло.
– А дальше? – спросил он. – На просторах Азий найти какую-то ящерку?!
– Варан это не какая-то ящерка. Он ростом примерно с тебя.
– Как, с меня?! – лицо Стевина вытянулось и побледнело. – Так это ж дракон!
– Можно и так сказать. Только без крыльев и огнем не дышит. Правда, говорят, бегает быстро. И людей ест.
Больной поморгал, пытаясь осмыслить услышанное.
– И… Что мне с ним делать, если найду? – сипло спросил он. Энтузиазм таял на глазах. – Убить?
– Нет, зачем? Вараны любят спать в свете полной луны. Найдешь его и, пока он спит, потрись об него хорошенько. Его чешуя – просто чудо! Почти все известные хвори врачует. А от твоего недуга особенно хороша.
– Чем… потереться?… – голос бедолаги сорвался, и Виллем поспешно с силой прикусил себе внутреннюю сторону щеки: смех распирал беспощадно.
– Ясно чем. Страдающим органом. Только сначала убедись, что это самец. Полезешь так к самке – все, пиши пропало.
– А как?… Что?…
Два вопроса, видимо, слились в голове пациента воедино так, что ни один не оказался произнесенным, но Виллем его понял.
– Как-как. Кота от кошки отличать умеешь? Точно так же.
– Под хвост смотреть? Дракону с меня ростом?!
– Ну, ты ведь хочешь исцелиться?
– А что?…
– К самке не лезь. Проснется – может тебя за самца варана принять. Войдет в охоту – не отпустит, пока ты ее не…
Больной все же не удержался: с каким-то приглушенным писком натянул одеяло по самый нос и попытался закопаться поглубже в подушки.
– А по-другому совсем нельзя?… – отчаянно вопросил он из своего убежища. – Господин лекарь, пожалуйста… Неужели совсем нет никаких средств, чтобы без варанов и Азий?…
– Хм… – Виллем выдержал драматическую паузу. – Можешь попробовать иначе. Прикажи истопить хорошую баню с благовонными травами. Выпей пива с имбирем, перцем и медом. Распарь хорошенько поясницу: это способствует твердости, и иди к жене. А если вдруг мысли мрачные вернутся – вспомни о варанихе. Понял?