Похождения одного матроса
- -
- 100%
- +
А между тем он врет своим знакомым насчет «заграницы».
Чайкин не знал, что и думать, и мысленно решил, что Америка диковинная страна.
Между тем Макдональд вернулся, разлил по бокалам шампанское и, вставая, произнес:
– За встречу с вами, Чайк! За таких глупых чудаков, как вы, Чайк! За такого покровителя путешественников, как вы, Старый Билль! За такого ловкого игрока, как вы, Дун! Ваше здоровье, джентльмены!.. – провозгласил дрогнувшим голосом Макдональд.
– За вашу новую жизнь, Макдональд! – тихо ответил Билль.
– Всего хорошего! – воскликнул Дунаев.
– Дай вам бог счастия, Макдональд! – горячо проговорил Чайкин.
Все чокались с ним и пожимали ему руки.
Несколько взволнован был и Макдональд, хотя и старался скрыть свое волнение под личиною спокойствия, но, помимо его воли, волнение сказывалось в румянце и в сокращении мускулов на лице.
– Да, Макдональд… и я прежде перешел через это! – значительно проговорил Билль. – Я им рассказывал дорогой, какова была моя молодость… Может, и вы слышали, когда были Дэком?
– Слышал, Билль…
– Ну вот… А теперь я всем гляжу в глаза, Макдональд… И знаете что?.. Я выпил лишнее, и потому скажу, что я был слепой дурак, когда хотел вас вздернуть… Спасибо вот этому простофиле Чайку… Он оказался, простофиля-то, прозорливей Старого Билля… и вы, Макдональд, честно отплатили нам… как джентльмен… Не предупреди вы нас… не сидеть бы нам тут с вами… Мы видели этих молодцов в Сакраменто…
– Видели?
– Да… Только вашего товарища не видали… И уж никогда не увидим… Верно, вы, Макдональд, читали в газетах?
– Как же, читал, Билль!
Чайкину показалось, что при этих словах точно судорога пробежала по лицу Макдональда. Чайкин во все глаза смотрел на него, и сердце его замирало.
– Кто бы его ни уложил, а он стоит того…
– Вы думаете, Билль?
– Думаю и не обвиню того, кто его уложил…
– Очень рад это слышать, Билль… Тем более рад, что я слышал кое-что об этом дельце…
– Что же вы слышали, Макдональд?
– Слышал я, – совсем понизивши голос, говорил молодой человек, – что бывший мой товарищ в гостинице подкрался ночью к одному спящему джентльмену (я не стану называть его имени), которого считал виновником в том, что не удалось покушение на вас, и выстрелил… Однако рука его, видно, дрогнула… Джентльмен проснулся и увидал негодяя и на следующее утро отплатил ему выстрелом за выстрел ночью… Вот что я слышал, джентльмены… А затем позвольте проститься… Я к восьми часам зван на обед к одному банкиру…
И с этими словами Макдональд пожал всем руки.
Пожимая руку побледневшему и взволнованному Чайку, он проговорил:
– Вы так не поступили бы, Чайк, я знаю, но Билль поступил бы так с предателем… Не правда ли, Билль?..
– Правда, Макдональд. Тот джентльмен поступил вполне правильно. Будьте счастливы!
– Так помните же, Чайк, что я всегда к вашим услугам. Вот моя карточка.
Дэк подал Чайкину карточку, еще раз пожал ему руку и ушел.
Скоро после его ухода поднялась вся компания и вышла на улицу. Все дошли до конторы дилижансов, и Билль распростился со своими бывшими пассажирами, напомнив им, что через месяц он снова приедет во Фриски и будет рад увидать Чайка и Дуна.
После этого Дунаев пошел повидать свою невесту, а Чайкин отправился домой.
2
Не прошло и часу, как в комнату ворвался Дунаев, бледный, взволнованный, с искаженным злобой лицом.
– Билль верно напророчил: она убежала и увезла мои деньги! – крикнул он голосом, полным отчаяния.
Чайкин в первое мгновение не хотел верить.
– Не может быть! – воскликнул он.
– Убежала… Сегодня утром… Какова тварь!.. А еще вчера насчет лавки толковали… как вдвоем будем торговать… А я, дурак, верил… Все деньги отдал ей… Оставил себе только пятьдесят долларов… И как мог я думать, что невеста поступит, как последний мазурик. Женщина – и вдруг… такая бессовестная…
И Дунаев пустил по адресу своей невесты несколько чересчур энергичных проклятий, напомнивших Чайкину палубу «Проворного».
– Деньги что… Веру в человека потерять жалко! – промолвил Чайкин.
– Как что? Пять тысяч… Кровные… Горбом заработал!.. И провела, как последнего дурака!
– А ты привержен был к ней, если жениться хотел?..
– Особой приверженности не было, а нравилась… Тоже прикинулась, что и я ей по сердцу… И этак обмануть!.. Теперь ищи ее по всей Америке… Так хотя бы и нашел… разве она отдаст деньги?..
– Да ты, Дунаев, толком расскажи, почему ты думаешь, что она скрылась… Может, завтра она и объявится! – попробовал утешить Дунаева Чайкин, несколько удивленный, что товарищ его, по-видимому, не столько жалеет о потере невесты, сколько о потере денег, и что его как будто не особенно мучит разочарование в женщине, на которой хотел жениться.
– Как же, объявится! – злобно проговорил Дунаев, и его обыкновенно добродушное лицо дышало ненавистью. – Ты только послушай, как это она всю эту каверзу со мной произвела. Все это, оказывается, было раньше задумано…
И при мысли, что он вполне доверялся невесте, отдал ей все деньги, Дунаев, чтобы облегчить душившую его злобу, опять выругался, как настоящий фор-марсовой, словно пятилетнее пребывание в Америке не оказало никакого влияния на привычку русского матроса выражать чуть ли не все свои чувства ругательствами.
И, словно бы несколько успокоившись после фонтана брани, выпущенной им по адресу Клары, он присел на кровать и, закуривши дешевую манилку, продолжал:
– Уж и тогда, за обедом, когда Билль ругал меня, что я отдал деньги без всякой расписки, я, признаться, вошел в сумление…
– Почему?
– А потому, что, как явился я к ней, она все расспрашивала, сколько у меня денег, и стала требовать, чтобы я их отдал ей спрятать: «У меня, говорит, сохранней будут, а то вы, говорит, хвастать опять будете деньгами». Ну, я, известно, без всякой дурной мысли и отдал… А как Билль закаркал, я и припомнил, как она деньги на сохранность просила… Однако вскоре успокоился… Думаю: нельзя такой гадости сделать, ежели ты уверяешь человека в своей приверженности.
– А она уверяла?
– Еще как!.. В этом самом и была мне, дураку, крышка… Я уши и развесил… верил всему, что она мне врала…
– Как же не верить? И ты вовсе не дурак, Дунаев, что верил…
– Теперь уж шабаш… Никому не поверю… Совсем мериканцем стану!
– Это ты с сердцов зря говоришь, Дунаев. Ежели никому не верить, то жить на свете никак невозможно… Зверь и тот доверяет…
Но Дунаев пропустил мимо ушей замечание Чайкина и продолжал:
– Как проводили мы давеча Билля, опять меня сумление взяло, и я заторопился в гостиницу, где эта самая дрянь в горничных… Прихожу – и по черному ходу бегом наверх, в пятый этаж… Она в седьмом коридоре служила вместе с другой и жила вместе с ней в комнатке под самой крышей… Встретил я эту товарку в коридоре и спрашиваю: «Дома мисс Клэр?» Вижу – смотрит мне в глаза и смеется. Сердце во мне и екнуло. «Дома, говорит, нет. Она сегодня утром расчет получила и уехала…» – «Куда?» – спрашиваю и чувствую, значит, что дело неладное… В это время из номера чокнул звонок, и горничная собралась идти и сказала: «Сию минуту вернусь. Дежурство мое кончается… Пойдемте ко мне в комнату, я все объясню, потому, говорит, что жалко мне вас, Дун».
– Пожалела! – заметил Чайкин.
– Больше из любопытства, надо полагать! Шустрая и вертлявая такая эта горничная, Дженей ее звать. Всякого тоже проведет! – озлобленно говорил Дунаев, не веривший после обмана невесты в искренность сочувствия ее товарки.
– Не все же обманные! – сказал Чайкин.
– Все одного шитья! – мрачно отрезал Дунаев.
– Это ты, братец, опять зря говоришь…
И Чайкин невольно вспомнил о Ревекке.
– Обобрали бы тебя на пять тысяч, небось и ты по-иному бы заговорил… Теперь шабаш… Не женюсь на мериканке никогда! – вдруг прибавил Дунаев с решительным видом добродушного человека, находящегося под впечатлением обрушившейся на него беды.
«Женится!» – почему-то подумал Чайкин, вполне уверенный, что озлобление Дунаева пройдет и что он снова станет тем простым, добрым и доверчивым человеком, каким его считал Чайкин, умевший понимать людей.
– Так что же тебе обсказала горничная? – спросил он.
– «Ваша, говорит, невеста приказала передать вам, Дун, что она раздумала выходить замуж и берет свое слово назад… Так, говорит, и велела сказать и просила вас не сердиться… Она, видите ли, боится, что вы, Дун, пьете много виски, а Клара член Общества трезвости и сама не берет ни капельки в рот вина… Но все-таки мне, – это Джен обсказывала, – очень жаль, что моя товарка водила вас за нос… Я, говорит, так бы не поступила… Придется, говорит, вам мясную лавку открыть холостым, если только вы не найдете девушки, которая не такая обманщица, как Клара. И я уж вам, говорит, всю правду, Дун, скажу. Она вас вовсе не любила, а только льстилась на то, что будет лавочницей… И ее, говорит, без вас навещал один приказчик из фруктового магазина и очень ей нравился… И она говорила, что он не пьет и гораздо красивее и моложе вас… „Этот, говорит, русский совсем неотесанный, и ему за сорок лет, и нос у него красный, и глаза, говорит, телячьи“… Но я заступалась за вас, Дун. По мне, вы были бы мужем, лучше которого и не надо!» Это она, чтоб меня обнадежить, прибавила… потому видела мою расстройку.
Дунаев сердито сплюнул и продолжал:
– Как прострекотала она свое, я и спрашиваю: «А деньги мои где? Она их оставила?» – «Какие деньги?» – спрашивает и выпялила глаза.
– Я сказал ей насчет пяти тысяч, как это отдал ей спрятать для сохранности.
– Что же она? – нетерпеливо спросил Чайкин.
– Сперва очень бранила Клару, а потом смеялась…
– Чему?
– А моей глупости. И прямо-таки в лицо назвала меня болваном и спросила: «Так-таки все деньги и отдали?» – «Все», – говорю. «И у вас ничего нет?» – «Ничего!» – «Дурак вы и есть, Дун, и Клара вас ловко надула… Положим, говорит, нехорошо, а ловко!» И тут же объяснила, что Кларка, значит, всю эту музыку задумала давно, так как еще до моего приезда предупредила хозяев, чтоб ее рассчитали, и, как я отдал ей деньги, она в ночь собралась и уехала.
– Куда ж она уехала? – спросил Чайкин.
– В Нью-Йорк. На пароходе сегодня утром… с моими денежками. Так и рассыльный, что у гостиницы стоит, мне объяснил. Он и вещи ее возил на пароход и видел, как она уехала. Ну, я из гостиницы в отчаянности побежал в участок…
– И что же?
– Как рассказал я в чем дело, – смеются как оглашенные.
– Чему?
– Да все тому же! – раздраженно крикнул Дунаев.
– А вернуть денег нельзя?
– Затем я и ходил… Но только в участке ничего не вышло. «Какие, говорят, доказательства, что вы, как настоящий джентльмен, не сделали вашей невесте свадебного подарка?» И три полицейских покатывались от смеха. «А судом, спрашиваю, разве нельзя?» – «Если, говорит, хотите отсидеть три года в тюрьме за клевету, то, разумеется, можно!» И опять хохочут. А один спрашивает: «Вы, конечно, русский?» – «Русский!» – «Ну, так я и знал!» – говорит. «Почему? – спрашиваю: – Разве русские в чем-нибудь дурном замечены? Или вы полагаете, что я облыжно показываю?» – «Напротив, говорит, вполне верим, что не облыжно, потому что никто другой, кроме русского, не пришел бы сюда признаваться в такой глупости, какую сделали вы». И снова заливаются… Оттуда я как ошпаренный прибежал сюда! – заключил свой рассказ Дунаев.
И он неожиданно хватил себя кулаком по лбу и воскликнул:
– И поделом тебе, дураку! Тоже жениться вздумал! Вперед наука!
– Чем же ты теперь займешься?
– Известно, чем. Опять в возчики пойду. Тут есть контора. Меня знают и опять капитаном возьмут.
– Может, тебе денег нужно, так возьми! – предложил Чайкин.
– Не нужно мне денег… У меня есть пятьдесят долларов. Хорошо, что еще и эти не отобрала!
И с этими словами Дунаев стал раздеваться, чтобы лечь спать.
– А ты, Чайкин, когда едешь? – спросил он, уже лежа под одеялом.
– Завтра с вечерним пароходом.
– А ты хотел с утренним?
– Надо у Абрамсона побывать…
– Охота к нему ходить… Он тебя, жид, обманно хотел на судно определить, а ты с ним связываешься… Нешто хорошим он ремеслом занимается?.. Сманивать матроса, давать сонную водку да вроде как продавать его на купеческие корабли.
– Он теперь не дает сонной водки.
– Все равно… низким делом занимается… Лучше не ходи… Еще как бы не усыпил тебя да не обобрал дочиста.
Чайкин, разумеется, не сказал, что дал Абрамсону на торговлю его ваксой денег и что, кроме того, дал денег на отправку Ревекки за город, и проговорил:
– Тоже, если разобрать по-настоящему, то и Абрамсона нельзя вовсе осудить…
– Это жидюгу-то?
– А разве жид не такой же человек? У бога, брат, все равны…
– Христа-то жид продал!
– Один Иуда не пример… И христиане бога продают, живя не по совести… А если Абрамсон и занимался нехорошим делом, так от нужды… Надо прокормиться с семьей…
– Ну, ты всякого разбойника готов оправдать… С тобой не сговоришь… По-твоему, может оказаться, что и эта воровка Клара не виновата?
– Виновата, но только…
– Что? – нетерпеливо перебил Дунаев.
– Но только надо разобрать, по каким таким причинам она потеряла совесть… Может, и были причины, что она на обман такой пошла…
– Скверная баба – вот и причина… Попадись она мне когда-нибудь! Я ее!
– Бабу-то!
– А хоть бы и бабу! Не посмотрю, что бабу в Америке очень почитают. Оттаскаю в лучшем виде; пусть даже за это в тюрьме отсижу.
– Не оттаскаешь!
– Попадись только…
– В тебе сердце оказывает, Дунаев. Отойдет, и ты не только не оттаскаешь, а простишь эту самую Клару!
– Это за пять тысяч долларов? И чтобы простил!? Довольно даже глуп ты, Чайкин… Лучше спать, чем слушать твои несуразные слова…
И Дунаев смолк.
Скоро улегся и Чайкин, но долго не мог заснуть.
И встреча с Кирюшкиным, и приятная весть о том, что Бульдог и Долговязый не будут больше терзать матросов, и полупризнание Макдональда-Дэка в том, что он убил бывшего своего товарища, и одобрение этого убийства Старым Биллем, и, наконец, обман молодой девушки – все это произвело сильное впечатление на его чуткую, впечатлительную натуру; и все это невольно возбуждало работу мысли этого искателя правды.
И он с каким-то мучительным беспокойством раздумывал об этих людях, стараясь объяснить себе их поступки, и чувствовал, что и убийце Макдональду в его сердце не только нашлось оправдание, но что этот убийца возбуждает в нем симпатию.
Только Бульдогу и Долговязому он никак не мог найти оправдания, но, однако, решил, что и их когда-нибудь совесть зазрит и они поймут, как они жили нехорошо.
«Время только им не пришло! А придет!» – решил он.
ГЛАВА V
1
Дунаев проснулся не таким сердитым, каким был вчера.
Как ни тяжела была для него потеря долгим трудом нажитых денег, но недаром же он пять лет жил в Америке и знал, что и потери колоссальных состояний не обескураживают американцев и они не падают духом и начинают снова.
И Дунаев, настолько обамериканившийся, чтобы понять бесплодность сетований о том, чего уж не вернешь, и слышавший от одного возчика немца, как тот часто повторял немецкую поговорку: «Деньги потерять – ничего не потерять, а дух потерять – все потерять», – уже спокойнее взглянул своей беде в глаза.
Вдобавок и прирожденное его добродушие в значительной степени помогло ему.
И он решил вновь нажить упорным, неустанным трудом пять тысяч, а то и больше, если подвернутся хорошие дела, и открыть мясную лавку.
«Руки, слава тебе господи, сильные, и здоровьем господь не обидел!» – думал Дунаев.
Он как-то особенно усердно помолился сегодня и, помывшись и одевшись, подошел к Чайкину и сказал уже повеселевшим и ласковым тоном:
– За ночь-то я отдумался, Вась.
– А что?
– Беду-то свою развел… Бог наказал, бог и наградит.
– Это правильно.
– Небось руки есть… Опять наживу денег. А на те пять тысяч наплевать. Будто их не было! Верно, что ли, Вась?
– Еще бы не верно! – обрадованно ответил Чайкин. – Деньги – дело наживное.
– Сделаюсь опять капитаном. Платят капитанам хорошо.
– Хорошо?
– Очень даже.
– А например?
– Да за каждую проводку обоза пятьсот долларов можно получить.
– Отчего так много?
– Опасное дело… Сам видел, каково ездить по большой дороге. Всего бойся – и агентов и этих самых индейцев. Выйдут, как они говорят, на боевую тропу, ну и береги свою голову. Вот за эту самую опаску и платят хорошо. Да ежели все благополучно доставить, то и награду дадут… И ежели ты не гулящий человек, то деньги нажить можно…
– И быть убитым можно?
– Это что и говорить…
– И человека убить легко?
– И это верно… Он в тебя палит, и ты в него. Бывал я с индейцами в перестрелке.
– Так отчего ты по какой другой части не займешься, Дунаев? – спросил Чайкин.
– Не могу.
– Отчего?
– Привык к своей должности.
– И не боишься?
– Чего?
– Что тебя укокошат.
– Боишься не боишься, а все думаешь: бог не выдаст, свинья не съест.
– Деньги соблазняют?
– То-то, деньги… Наживу их, тогда брошу опять дело – и сюда.
– Опять лавку?
– Опять.
В девятом часу, после легкого завтрака и кофе, Дунаев и Чайкин вышли из дома.
Очутившись на улице, они услышали тревожный звон колокола.
– Пожар! – заметил Дунаев.
Впереди и, казалось, далеко поднялось густое облако дыма, среди которого по временам вырывались огненные языки.
– Сильный пожар! Должно быть, горит внизу, на набережной или где-нибудь недалеко от пристани.
– Мне в ту сторону идти. Кстати погляжу, а то и помогу качать воду! – проговорил Чайкин.
– Не придется.
– Отчего?
– У них все паровые помпы… И пожарные у них молодцы.
Они вышли на главную улицу.
Мимо них пронеслись пожарные одной из частей города. Действительно, они глядели молодцами.
На одной из рессорных телег с пожарными инструментами, среди людей в форме и с металлическими шлемами на головах сидел господин в статском платье, в цилиндре.
– Это кто? – полюбопытствовал Чайкин.
– Должно быть, газетчик.
– Зачем?
– Чтобы описать, значит, какой пожар, сколько убытку… и завтра или сегодня в газету… публика все и узнает… Однако мне здесь надо свернуть… Так обедаем вместе?
– Вместе.
– А после обеда я тебя провожу на пароход… А скучно без тебя будет! – неожиданно прибавил Дунаев.
– И мне скучно, – свой, российский… Теперь уж мне на ферме не увидать российского человека.
– Когда небось приедешь сюда… А здесь есть русские… Один портной тоже бежал с судна…
– Матрос?
– Нет. Крепостной был взят одним лейтенантом в плавание заместо камардина… Убежал… Хорошо теперь живет… И женился на чешке… Есть еще один русский из духовного звания… из Соловков бежал… Ужо я тебе их адресы на случай дам… Еще двое сталоверов… из-за веры своей сюда прибыли. А поляков да жидов порядочно-таки. Только с жидами лучше не связывайся! – прибавил Дунаев.
Они разошлись. Дунаев пошел в контору наниматься в возчики, а Чайкин продолжал путь, направляясь к нижней части города, к набережной, недалеко от которой жил Абрамсон.
2
Чем ближе подходил Чайкин к месту пожара, тем больше видел людей, спешивших туда. Охваченный общим возбуждением, прибавил и он шагу.
Через полчаса Чайкин уже спускался к набережной и скоро пришел к месту пожара.
Зрелище было ужасное.
Огромный пятиэтажный дом был охвачен дымом и пламенем, вырывавшимся из крыши, уже частью разобранной, и из окон. Раздался треск проваливающихся потолков и балок. Взрывались бочки со спиртом и вином в нижнем этаже, в котором помещался ресторан… Из-за ветра, дувшего с моря и помогавшего пожару, было почти невозможно отстоять дом. Пожарные с закопченными лицами быстро спускались с крыши по огромным приставленным лестницам. Над домом была такая масса огня, что оставаться там было невозможно.
Несколько паровых помп и ручных помп, привезенных с военных судов, стоявших на рейде, выбрасывали массу воды на горевший дом, сосредоточивая воду на более пылавших местах, но огонь не поддавался воде… На минуту пламя исчезало под густыми клубами дыма и снова вырывалось с еще большею силою.
Кучи имущества, которое успели спасти или выкинуть из окон, грудами лежали на набережной. Около пожитков стояли полуодетые жильцы и жилицы горевшего дома. Тут же были и маленькие дети.
– Хорошо, что все спаслись! – проговорил кто-то в толпе около Чайкина.
Но в эту самую минуту раздался чей-то раздирающий душу вопль. Из толпы выбежала бледная как смерть молодая женщина и, указывая на окно в верхнем этаже, крикнула:
– Моя девочка… Там моя девочка… Спасите!
Толпа замерла.
– Где ваша девочка? – спросил один из пожарных.
Молодая женщина, обезумевшая от ужаса, показывала вздрагивающей рукой на крайнее окно пятого этажа…
– Она спала… Ее забыли… Пустите меня… Я поднимусь за ней…
И она ринулась к лестнице.
Но ее удержали.
– Вы идете на верную смерть… Спасти невозможно.
Молодая женщина вскрикнула и упала без чувств.
– Девочка, верно, уж погибла! – проговорил кто-то около Чайкина.
– Огонь сейчас вырвется над этим окном… Он рядом.
– Она жива! Она у окна! – раздался чей-то голос.
Чайкин поднял голову и увидал у окна ребенка, беспомощно простирающего руки.
Вопль ужаса вырвался у толпы.
Но никто не решался подняться по лестнице, приставленной к этому окну. Огонь, вырывавшийся из окон, и густой дым, казалось, делали невозможной всякую попытку. Смельчак, который решится полезть, или сгорит, или задохнется в дыму.
И пожарные отвернулись от окна.
– Поздно! – раздался голос брандмайора.
Великая жалость охватила Чайкина при виде ребенка. Какая-то волна прилила к его сердцу, и в то же мгновение он решил не столько умом, сколько силою чувства, спасти малютку.
И это внезапное решение словно бы окрылило его и придало ему мужества и ту веру, которые и делают людей способными на геройские подвиги во имя любви к ближнему.
Словно бы какая-то посторонняя сила, которой сопротивляться было невозможно, выкинула Чайкина из толпы вперед.
У одной из помп он увидал два ведра с водой и какой-то инстинкт заставил его вылить их на себя. Затем он ринулся к лестнице и побежал по ней с быстротою и ловкостью хорошего марсового, одним духом взлетавшего на марс.
В первые минуты он почти не чувствовал охватившего его огня и дыма.
Толпа ахнула и замерла.
Глаза всех были устремлены на этого маленького белобрысого человека, бежавшего, казалось, на верную смерть. Многие женщины рыдали.
Но вот он у окна. Вот он схватывает ребенка…
Крик радости и одобрения, вырвавшийся из тысячи людских грудей, потрясает воздух.
Очнувшись, мать с надеждой жадно смотрит наверх: слезы мешают ей видеть, как Чайкин прикрыл ребенка своим пиджаком и плотно прижал его к своей груди.
Но спускаться было не так легко, как подняться.
Весь обожженный, чувствуя невыносимую боль, но полный той несокрушимости духа, которая дает силы превозмогать физические страдания, он спускается вниз, крепко прижимая к груди своей ношу…
На половине дороги силы его падают… Он задыхается от дыма и чувствует, что волосы его горят… Но пожарные догадались пустить в него снизу струю воды из брандспойта, и он почувствовал облегчение и двинулся дальше…
Еще несколько ужасающих минут – и оглушительное ура раздается в воздухе.
Мать схватывает ребенка и хочет благодарить спасителя, но он, весь почерневший, с обгорелыми ногами, едва ступивши на землю, падает без чувств.
Его окружает толпа. Все хотят взглянуть на этого бесстрашного человека, так дорого поплатившегося за подвиг… Всем хочется узнать его имя…
Но в эту минуту приносят носилки, и Чайкина бережно кладут на них и несут в госпиталь…
Целая толпа сопровождает его.
– Что, он жив? – спрашивают друг у друга.
Доктор, шедший рядом с носилками, отвечает, что жив.
– Может поправиться?
Доктор пожимает плечами.
В эту минуту к носилкам подбегает Макдональд-Дэк. Заглянув в лицо Чайкина, он восклицает:
– Я так и думал… Это Чайк!..
– Кто он такой? – спросил у Макдональда какой-то господин.
– Русский эмигрант… матрос…
Господин поспешно стал записывать сообщенное известие в записную книжку.
– Превосходнейший человек… Золотое сердце…
– Сколько ему лет?
– Кажется, двадцать пять.
– Какой он наружности?
– Да вам зачем?
– Я репортер…
– В таком случае я вам могу о нем кое-что сообщить… Это… это единственный в своем роде парень! – проговорил взволнованно Макдональд.