Не сдавайся до рассвета

Глава 6

Залетаю в кабинет Дианы, как будто это мой личный ринг. Знакомый запах кофе, кожи и её парфюма от Chanel. И ещё один – неприятный, липкий. Узнаю затылок раньше, чем лицо. Белобрысая башка, знакомая до омерзения. Марис. Конечно, черт бы его побрал. Если где-то пахнет закулисной игрой – он уже там, в первых рядах, как послушная тень своего отчима.

– Мэт, милый, как я рада тебя видеть, – мурлычет Диана, а я уже к ней подхожу, целую в макушку. Она пахнет спокойствием. Детством. Домом. Тем самым, что больше никогда не вернётся.

– Привет, моя любимая женщина, – отвечаю.

Опускаюсь в кресло перед её столом. Не просто сажусь – разваливаюсь. Поза альфы. Поза хищника. Руки на подлокотниках, взгляд как будто только что провёл главный матч вечера и пришёл пожинать лавры. Один взгляд – и понятно: мне плевать. На всё. На всех. Особенно на тех, кто думает, что может давить фиалково-синим взглядом, выточенным из арктического льда. Таких глаз не рисуют в мультиках – ими убивают.

– Какими судьбами, дорогой?

– У тебя сегодня кастинг. Вот пришёл просить за одну девочку. Не обычную. В ней пламя. Потенциал.

– Мэт, ты же знаешь, я в такие игры не играю.

Смотрю на неё, а потом – на Мариса. Киваю в его сторону, как рефери, что заметил грязный приём.

– А он что тут делает? Тоже просто мимо проходил? Ты ему тоже рассказала, как «не играешь»? – Голос режет тишину. Внутри всё кипит. Но виду не подаю.

Марис пинает меня под столом. Глаза – холодные, как лёд в бутылке дорогого скотча. Такие же, как у моего отца. Он всегда умел смотреть так, чтобы не оставалось воздуха.

– Марис пришёл отобрать тех, кто не пройдёт кастинг. Для своего клуба.

– Ты хотела сказать – для клуба его отчима? – шиплю.

Диана резко:

– Мэт.

В её голосе металл. Та самая сталь, которой она научила меня держать спину прямо, даже когда весь мир валится.

Поднимаю руки, словно признал поражение. Но не сегодня. Это не тот матч.

– Ладно, не поможешь – не беда. Скажу девочке, что бился за неё до последнего. Это правда. – Подмигиваю. Диана закатывает глаза. Она всегда так делает, с тех пор как я был пацаном. Денис, её муж и мой крёстный, вечно ворчал на это, но ей было плевать. Такая уж она. Настоящая.

– Мальчики, вы останетесь на кастинг, или разъедетесь по своим делам?

– Останусь, – в унисон, почти как в синхронном командном захвате. И тут же поворачиваемся друг к другу. На долю секунды – вызывающий взгляд. Без слов. Только прищур, как перед началом главного события.

Марис тут не просто так. Я знаю. Девочка с фиалково-синим взглядом – она его зацепила. Он притворяется, что не при делах, но я вижу, как он двигается. Он сказал мне не лезть – а сам уже рядом с ней. Подонок. Противоречивый ублюдок. Но на этом ринге я тоже умею играть. И я не отступлю.

Сегодня здесь не просто кастинг. Сегодня – начало новой войны.

Зал, где проходит кастинг, огромный. Свет софитов врезается в глаза, как прожектора на ринге. Всё как надо: пол из старого лака, от которого пахнет потом и амбициями, кресла для жюри – как троны, зеркала по стенам – кривые отражения мечты. Здесь ломают судьбы аккуратно, с улыбкой.

Мы с Марисом – в тени, чуть поодаль. Чтобы видеть, но не мешать. Чтобы быть выше – как хищники на верхней ветке, наблюдающие за дичью. Он рядом, но я его не чувствую. Воздух в зале плотный. Натянутый, как канат перед прыжком.

По очереди выходят группы по пять. Девочки в блёстках, в латексе, в страхе. Танцуют, как будто от этого зависит вся их жизнь.

Может, так и есть.

Я сижу молча, скупаю каждую секунду глазами, будто выискиваю брешь в защите соперника.

И вот – третья группа.

И я вижу её.

Фиалково-синие глаза.

Те самые.

Изо льда. Из войны.

До сих пор её имя я не знаю, но это не важно. Она не нуждается в имени. Она – как удар в грудь. Как первый нокдаун.

Движется – как будто под кожей у неё огонь. Не танцует – живёт. Каждое движение – как хлёст плети, как вызов. Тело – упрямое, дерзкое, гибкое. Неизвиняющееся. Идеальное. Мягкость с ударной силой пантеры.

И я не могу оторвать взгляд. Не просто не могу – не хочу.

Мир сузился до неё. Остальное – помехи, гул, фон. Даже Марис исчез. Даже дыхание стало чужим.

Это не просто восхищение.

Это не про искусство.

Это – то самое чувство, которое я никогда не пускал в себя. Ни на сантиметр. Ни на вдох.

Что-то тёплое, дикое, неудобное.

Как чужое тело под кожей.

Как возбуждение – только глубже. Страшнее. Нездоровое.

Почти болезнь.

Смотрю, как она закручивается в спин – будто делает сальто на ринге, только без рук, без опоры, чистой волей. Под музыку, но вне её. Как будто она – и есть музыка.

Незарегистрированная. Неведомая. Опасная.

Затылком ощущаю – он тоже на неё смотрит. Слишком внимательно. Я знаю этот его «пустой» взгляд. Сам таким пользуюсь. Когда что-то хочу.

Только я хочу иначе. Не как он. Не ради контроля.

А чтобы понять.

Войти внутрь этой силы.

Разорваться на части и всё равно быть ближе.

Она поворачивает голову – не на меня, мимо. Но на долю секунды наши взгляды пересекаются. И это удар.

Как будто вся моя защита – рухнула.

Как будто я упал.

И пусть это был не мой матч.

Пусть я не был в ринге.

Но я проиграл.

И понял – эта девочка с глазами из арктического льда только что выбила меня в нокаут.

Без слов. Без касания.

Я не знаю, кто она. Но знаю – она моя проблема. И, возможно, моя гибель.

Музыка затихает, как выстрел в глухом лесу. Девочки замирают, как после последнего удара гонга. Финальная поза – у неё сильная, словно она победила. Не на сцене – в себе.

Я смотрю, как она выпрямляется, не вытирая пот. У неё горят скулы, дыхание сбито, но в глазах – та же сталь.

Арктическая. Без жалости. Без нужды быть одобренной.

Она не просит – забирает.

Слышу шёпот преподавателей, которые сидят на этом отборе:

– Эта вторая слева…

– Угу, – отвечает седовласый мужик. – Заметная. Но слишком дикая. Не обучена. Сырые движения, нет выстроенности. Но если приручить…

Он делает паузу.

А я сжимаю кулаки. Так, что хрустит костяшка.

Если приручить.

Он смотрит на неё, как на трофей. Как на то, что можно сломать, переделать, вставить в витрину. А я вижу нечто другое.

Она не для витрины. Она – для арены. Настоящей. Где боль, кровь и слава. Где слабых ломают, а сильные горят.

Пока она уходит, я почти вскакиваю. Почти. Но удерживаюсь. На сцене появляется Лара. Но мне так на это плевать. Поэтому…

– Я отойду на минуту, – бросаю в сторону Мариса, вставая, как будто просто размяться.

Невинно. Легко. Почти.

– Зачем? – его тон ровный, но я слышу настороженность.

Он не дурак. Он чует, что я пошёл за ней.

– Просто пройтись.

Я ухожу, не дожидаясь ответа. Через коридор, через кулисы, сквозь толпу девушек и парней, как сквозь дым. Пульс – как после финального удержания. Мозг орёт: не лезь, не сейчас, ты сам говорил себе – никаких связей, никаких эмоций.

Но я уже иду.

Заворачиваю за угол – и вот она. Стоит у зеркала. Спина прямая, руки в бёдра, лицо в отражении – напряжённое, но гордое. Взгляд – в себя. Даже в тишине она будто звучит. В ней нет ни грамма «пожалуйста».

Я замираю. Секунду. Другую.

Мои шаги слишком громкие, и она замечает.

Разворачивается.

И наши взгляды сталкиваются в упор.

Как будто кто-то снова включил прожектор – только прямо в душу.

Она молчит. Не улыбается. Не ждёт.

– Сильный выход, – говорю, голос ровный. Но внутри меня – буря.

– Я никогда не сдаюсь, – отвечает. Просто. Хрипло. По-настоящему.

– Я это вижу.

И в этот момент – я понимаю.

Это не просто девочка с глазами цвета шторма.

Это опасность.

Для меня. Для всего, что я держал внутри под замком.

Она делает шаг назад. На автомате. Как будто чувствует, что во мне что-то трескается.

Я сжимаю кулак, чтобы не сделать шаг вперёд и не впиться в её пухлые губы, не запустить пальцы в шелковистые светлые пряди её волос, не притянуть её к себе так близко, чтобы дыхание смешалось, не выдать дрожью в голосе, как бешено стучит сердце, не сорваться, не признаться, не сгореть. Чтобы не выдать себя.

Она кивает. Разворачивается. И уходит. Не торопясь. Зная, что я смотрю ей вслед.

И я смотрю. До последней секунды. До поворота. До исчезновения.

Сегодня началась не просто новая война.

Она началась внутри меня.

Разворачиваюсь – и будто по сценарию сладкого сна: Лара летит ко мне с сияющей улыбкой, как фанатка после победы в главном событии. Ловлю её на лету, инстинктивно, как рефлекс на автопилоте. Подхватываю, вжимаю в себя, целую – не из желания, из ярости. Вгрызаюсь в её губы с той же силой, с какой срываюсь с трамплина на суплекс.

Мне не она нужна. Мне нужно заглушить. Перекрыть. Смазать лицо той, чьё имя не знаю, но чья тень въелась под кожу. Та другая – как фантом боли после травмы.

Глубже. Реальнее. Опаснее.

– Ух, ты так рад меня видеть, Мэт? – мурлычет Лара, с той своей фирменной улыбочкой, будто всё в мире на своих местах.

А у меня под кожей взрывчатка, уже горит фитиль. Я на взводе. Готов снести это гримёрное дерьмо до основания. Не от радости – от того, что в голове не она. Не Лара. А та. Чужая. Запретная. Та, что смотрела на меня так, как будто знала, что я тресну.

Я влип. По уши. И не в ту, что в моих руках. А в ту, что даже имени не оставила.

Чёрт.

Марис отвёз меня домой, как джентльмен из дешёвой драмы: молча, сдержанно, не задавая вопросов. Умница. Потому что, если бы он хотя бы слово выдавил – я бы вгрызлась. Я была как граната с выдернутой чекой: на грани, но всё ещё в кармане.

Я ввалилась в квартиру, как будто меня вышвырнули за кулисы на сцену после финального акта. Грим не смыт, платье на мне как на марионетке, а мозг скачет по потолку.

Легла на кровать, в одежде. Просто плюхнулась – без пафоса, как подстреленная птица. Не то чтобы я была уставшей. Нет. Меня распирало. До судорог. До внутреннего визга. Эти эмоции – как змеи под кожей: вьются, шипят, ищут выход. Я буквально ощущала, как сгораю изнутри. Полыхаю.

Кастинг. Пробы. Те, которые выворачивают тебя, как старую куклу – за волосы, за душу, за каждую микромимику. Я выложилась до дна, до хруста в позвонках, до дрожи в кончиках пальцев. И, чёрт побери, кажется, это сработало. Взгляды. Их лица после моего выхода – будто я не танцевала, а вскрыла им грудные клетки и оставила там своё имя.

Список будет сегодня вечером. На сайте. Вечером. Чёртово «вечером». Я сдохну до вечера.

Но не это меня добило.

Его взгляд. Вот что меня сожгло.

Этот багованный придурок с лицом, как у героя рекламы духов, но глазами человека, способного сжечь мир ради кайфа. Он смотрел на меня так, как будто вот-вот сделает что-то, о чём мы оба пожалеем. Или не пожалеем.

Возможно, мне захотелось поцеловать его.

Или придушить.

Или и то, и другое.

Я сама не знаю – выберите вариант, который вам ближе. Я пока ещё думаю.

Но инстинкт был один: бежать.

Интуиция, мой внутренний детектор катастроф, заорал – и я сделала ноги. Разум на автопилоте, тело дрожит, как перед выходом на бой.

А потом – визг. Девчонки, которые шли на кастинг следом, сорвали голос. Я остановилась. Потому что знала. Потому что почувствовала.

Я выглянула из-за угла. И, конечно.

В его объятия влетела длинноногая брюнетка, идеальная как реклама на билборде. А он… Он целует её так, как будто хочет выжечь из себя всё остальное. Губы – жадно, жёстко, с голодом. Как будто именно ей он хотел сказать то, что до этого кричал глазами мне.

Может, я всё придумала.

Может, я, как обычно, драматизирую.

Может, его взгляд ничего не значил.

А может… он просто выбрал ту, которая удобнее. У которой нет взрыва за глазами. У которой нет этих чертовых эмоций, как урагана на гормональной терапии.

Не знаю.

Но знаю одно: Я влипла.

Слишком глубоко, чтобы просто выключить голову.

Слишком поздно, чтобы остаться зрителем.

Марис дал мне час на сборы. Сказал, поедем «куда-то» отмечать мой день рождения. Мило, правда? Будто сюрприз – это отменная идея, когда у тебя на каждый чих детские триггеры.

И вот, знаете, что самое мерзкое? Я даже рада.

Рада, что согласилась. Что не стану сидеть в четырёх стенах, раздирая старые раны и перемалывая косточки дате, которую ненавижу всей своей выжженной душонкой.

День рождения. Ха.

Фейерверк травм, обёрнутый в бантик.

Мама, царство ей – хоть где-то – светлое, старалась сделать этот день волшебным. Снимала мир с петель, чтобы я почувствовала себя хотя бы немного живой.

Но, увы, её стараниям стабильно приходил конец вместе с ним.

Мой «отец».

Человек-сбой.

Непрошеный баг в системе.

И вот теперь, каждый раз, когда этот день приближается, где-то внутри меня включается сирена. Паника. Ломка.

Сегодня всё вроде под контролем, я даже не курила с самого утра. Даже не думала. И вот – как только мысль мелькнула, кости хрустнули от тоски по никотину.

Тянусь к тумбочке, достаю зажигалку, пачку сигарет. Руки действуют механически – тело помнит лучше головы.

Первая затяжка – как удар в грудь.

Приятный. Токсичный. Родной.

И тут – звонок в дверь.

Ирония с таймингом снова на высоте.

В зубах оставляю сигарету, встаю. Не заглядываю в глазок – потому что, конечно, зачем быть умной, когда можно быть героиней плохого ситкома?

Открываю.

И вот оно: презрение.

Холодное. Расчётливое. Отточенное.

Глаза хозяйки квартиры впиваются в меня, как будто я ей прямо сейчас расписалась кровью в контракте на грех.

– Ева, почему ты куришь в моей квартире? – говорит она так, будто поймала меня за руку на месте убийства котёнка.

Я выплевываю дым, усмехаюсь краешком губ. Сладкий яд язвительности уже наготове.

– Фактически это моя квартира. Пока я её оплачиваю. А вы тут зачем?

– Мимо проходила. Решила зайти.

О, ну конечно. Мимо проходила. Через три подъезда, через закрытый домофон и с ключом, который она «случайно» не сдала обратно.

На самом деле она устраивает облавы раз в месяц. Иногда чаще. А иногда, я почти уверена, приходит, когда меня нет.

Потому что я замечаю.

Мои вещи стоят не там.

Щётка не под тем углом.

Зеркало не так тронуто.

И, чёрт возьми, я как бы не параноик. Хотя, может, и да. Просто современный – с хорошей наблюдательностью и умением читать тревогу по пятнам на стёклах.

Она оглядывает квартиру, как ревизор – пространство, где всё не так.

Я стою посреди проёма с сигаретой, как последняя примета беспорядка, как шрам, который портит её идеальную картинку и просто хочу выдохнуть.

Выдохнуть всё это. Этот день. Этот взгляд. Это ощущение, будто мне опять семь лет и я пытаюсь не расплакаться, чтобы не испортить свой праздник.

Вместо этого – тлею.

На вдохе – дым.

На выдохе – сарказм.

Добро пожаловать в мой день рождения.

Она не просто вошла. Она вломилась – с царственной надменностью и полным отсутствием понятия о личных границах.

Толкнула меня плечом, как будто не я ей дверь открыла, а наоборот – препятствие устранила на пути великой дамы.

Я чуть не выронила сигарету.

– О, прошу, миледи, – пробормотала я, закатив глаза так, что почти увидела свой мозг с обратной стороны черепа.

Она прошествовала мимо – с тем видом, будто оценивает ущерб после бомбёжки. Сразу направилась к окну, как будто у неё по графику: проверка проветривания, чистоты подоконников и морального разложения жильцов.

– Не девчонка, а беда, – зашипела она, словно я не слышу. – Вечно бардак, сигареты, ни капли женственности…

Слово «женственность» она выговаривала так, будто оно из золота и исключительно для людей с двумя высшими образованиями и венком из розовых иллюзий.

Я, разумеется, пошла за ней. Прямо по пятам.

Шаг в шаг, как тень.

И начала театрально передразнивать. Только – молча.

Когда она фыркнула и сделала осуждающий жест рукой – я тоже фыркнула, только громче, и бросила в воздух псевдо-аристократичный взмах.

Когда она потрясла пальцем – я сделала то же самое, только с переломом в запястье и драмой королевы трагедий.

Когда она выругалась: «Развела тут грязищу, как на вокзале!» – я согнулась и с пафосом осмотрела ковёр, будто разыскиваю особо опасную пылинку.

– Может, тебе швабру подарить на день рождения, а? – выплюнула она, как плевок.

– А лучше сразу две. Одна тебе – чтоб вытирать слёзы разочарования, – прошептала я себе под нос и скорчила лицом гримасу вселенской скорби.

Она продолжала нести свою моральную лекцию, а я за ней – как клоун за строгой училкой. Вся её патетика распадалась, потому что за каждым словом – моя пантомима с кривляниями, с корявыми интонациями, с изображением «госпожи приличия» в приступе нервного тика.

Честно?

Это был мой перформанс.

Оскар бы я не взяла, но внутреннего кайфа – как от полного зала.

А она даже не обернулась. Или делала вид. Или не хотела признавать, что живёт с живым сарказмом под крышей.

Пусть. Я ей ещё придумаю пародию. С бровями, как у Брежнева, и акцентом «порядочной дамы из эпохи до глютена».

Пока она ходит с проверками – я тренируюсь. Потому что если жизнь – спектакль, то я главная актриса в жанре пассивной мести.

Хозяйка продолжала своё победное шествие по моей территории, как старый прокурор с манией величия. Она методично проверяла всё: книги на полке (слишком много психологии – подозрительно), чашки в раковине (не дом, а свинарник), и даже мои крема на туалетном столике (вдруг там спрятана мораль?). Я шла следом и изображала всё – от потрясённой домохозяйки до ведьмы с метлой.

– Вот здесь что? Пыль. В углу. Видишь? – ткнула пальцем, как в доказательство преступления.

– Нет, не вижу. Наверное, это иллюзия. Пыльная галлюцинация, – шепчу с серьёзным видом, кивая, будто мне срочно нужно это задокументировать.

Она проигнорировала. Или сделала вид. У неё это талант – игнорировать всё, что не укладывается в её внутреннюю энциклопедию «Как должна вести себя хорошая девочка».

Я, конечно, «хорошая девочка» в её представлении – это как сова, работающая бухгалтером: неестественно и тревожно.

Она резко обернулась, и я не успела остановить свою мимическую атаку – лицо у меня всё ещё было в гримасе страдающего клоуна. Наши взгляды встретились.