По ту сторону изгороди

В ту ночь дед хоть и лежал на спине, но не было слышно даже слабого дыхания. Зато запах стоял резкий, терпкий, как смесь мочи и придорожной травы, наподобие полыни или чего‑то похожего. Все тот же непонятный импульс подтолкнул его протянуть руку и коснуться через простынку запястья деда.

Оно было ледяным, словно булыжник на дне речки. Антон отпрянул, глаза выпучились, а дыхание вновь стало частым и громким. Он пятился к двери, не выпуская из виду кровати и деда, накрытого простыней. Уже добравшись до двери, уткнувшись в нее спиной, ему на мгновение показалось, что дед пошевелил пальцами на ноге. Антон выдавил через приоткрытый рот короткий звук, похожий на стон болезненного старика, нащупал влажными от пота пальцами ручку двери, дернул и проскользнул в щель.

Когда он разбудил тетю Таню первым делом получил по лбу вялой, еще не проснувшейся рукой. Вторым делом выслушал оскорбления в свой адрес. Все та же рука тети Тани, но уже окрепшая, уже проснувшаяся нажала на кнопку включения прикроватной лампы, желтый мягкий свет осветил недовольное, опухшее от сна лицо. Она села на край кровати, сначала глянула на часы, показывающие два сорок пять, а затем перевела нервный, злой взгляд на Антона и вопрошающе уставилась ему в глаза.

Антон был во власти страха, и это отразилось на речи. Он объяснялся неразборчиво, скомкано, некоторые слова недоговаривал, а некоторые и вовсе забыл, мычал, сопел и махал руками, приглашая уже наконец подняться с кровати и пройти в комнату к деду.

Тетя Таня терпеливо выслушала, лениво поднялась, натянула халат, лежащий на тумбе, и пока искала под кроватью тапочки сонным голосом, как бы между делом, протянула:

– Помер что ли наконец.

Дядя Миша промычал что‑то нечленораздельное, перевернулся на другой бок, накрыл голову подушкой. Тетя Таня глянула на него с нескрываемым отвращением, проворчала, что отец все‑таки его, и ему бы стоило идти проверять. Затянула пояс на халате и вышла вместе с Антоном из спальни.

После света от прикроватной лампы коридор казался особенно темным, но недостаточно чтобы не разглядеть Настю, стоящую на пороге своей комнаты. На ней розовая пижама, а в руках плюшевый медведь. Она вопрошающе смотрела то на Антона, то на мать.

– Иди, Настенька, спи. Не выспишься ведь, – как можно мягче сказала тетя Таня.

– А что случилось? – спросила Настя.

– Да, дед помер. – все так же любезно сообщила тетя Таня.

Настя кивнула, словно ничего необычного не произошло, словно дед умирал уже не первый раз и ушла досыпать, прикрыв дверь комнаты.

Антон пропустил тетю Таню вперед, зашел следом. Вообще‑то он хотел остаться в коридоре, но тетя Таня заставила войти. Она щелкнула выключатель и, не колеблясь, подошла к деду. Сдернула с лица простыню и с интонацией присущей работнице библиотеке, сидящей на заполнении карточек, констатировала:

– Ну точно, помер.

Антон увидел бледное, похожее на мороженое, лицо с распахнутым ртом и открытыми глазами. На сухом, словно изюм лбу сидел комар. Наблюдая за тем, как распухает красное брюхо комара, Антон решил, что дед умер совсем недавно, ведь кровь еще не успела превратиться в желе. В каком‑то фильме ужасов, врач говорил, что кровь сворачивается через несколько минут после смерти, а через пару часов вновь разжижается. Еще он говорил, что из крови только что умерших стариков получается хорошая мазь от морщин.

– Иди сюда, закрой ему глаза и поцелуй в лоб, – сказала тетя Таня не оборачиваясь.

Антон замотал головой и отступил, ударился затылком об косяк, чуть не упал, схватился руками за ручку двери и оборвал её.

– Ну ты растяпа. Я ведь пошутила, – повернулась она и укоризненно цокнула языком.

Затем она вновь накрыла его простыней, подошла к двери, выключила свет и сказала:

– Ладно, завтра разберемся. Иди спи.

Антон почувствовал, как кровь мигом отхлынула от головы и конечностей, лицо побелело и стало походить на мороженое, точно так же как лицо умершего деда. Ноги пошатнулись, а руки упали словно плети.

– Как завтра? – промямлил он.

– Ну а что, теперь не спать что ли? Этот хрыч вздумал отдать концы среди ночи, специально, чтобы мне насолить. Никуда он не денется, до утра потерпит.

Она захлопнула за собой дверь, оставив Антона в темной комнате с мертвецом. В ушах загудело, кровь возвращалась в конечности, а сердце забилось так сильно, что Антон решил оно непременно лопнет, разорвав грудную клетку. Через гул он слышал удаляющиеся, шаркающие шаги тети Тани и её возмущенный голос. Она продолжала жаловаться на деда, посмевшего разбудить среди ночи, а еще на больную ногу:

– Нога опять разболелась. Еще медиков вызывать, полицию. Они конечно же приедут только под утро, а я должна сидеть накрашенная, нарядная на кухне и ждать их всю ночь.

Когда скрипнула кровать под тяжелой тушей тети Тани и замолк её голос, Антон замер, прислушиваясь и присматриваясь к темноте. В комнате застыла глухая тишина, даже хомяк перестал ерзать в аквариуме, будто почувствовал присутствие кого‑то еще, кого‑то не из мира живых. Антон медленно поднял руку и не глядя на дверь попытался нащупать оторванную ручку. Под кроватью деда мелькнуло что‑то темное, черней ночи. По спине пробежали мурашки, а ноги похолодели, словно их закидало снегом. Ну а когда из‑под кровати вылетел красный леденец и покатился, подгоняемый невидимой силой, к ногам Антона, он не выдержал, толкнул дверь и юркнул в зал.

Прошел на диван. Сел, поджал ноги и не отрываясь смотрел на узкую щелку между дверью и полом, где мелькали тени. Это ходил дед, облаченный простыней, искал укатившуюся конфету.

Спустя сутки сделали вскрытие и узнали причину смерти. Оказалось, он умер не от старости и не от какой‑то болезни, а поперхнулся леденцом и задохнулся. Патологоанатом передал дяде Мише маленький пакетик с красной конфеткой, вытащенной из горла деда. Этот пакет долго лежал на полке в шкафу в зале, за стеклом, рядом с хрустальной вазой, наполненной леденцами.

Всякий раз, как Антон смотрел на конфеты в вазе, думал о той, что лежала рядом. А друг тетя Таня или Настя подшутили и подменили конфеты? И та, что застряла в горле у деда лежала в вазе и ждала, пока её съедят. От таких мыслей у Антона пересыхало во рту и тошнило. Так он отучился грызть леденцы. Однажды конфета и пакет исчезли. Все было как обычно: стояла ваза, в ней лежала горка леденцов, шкаф закрыт, шумел телевизор, Настя крутилась у зеркала, тетя Таня на кухне, а дядя Миша лежал на диване. Не хватало лишь одной маленькой, красной детали, обернутой в полиэтиленовый пакет.

Прошел год, но до сих пор у Антона пересыхало во рту, язык пристывал к небу, а в желудке мутило, стоило ему взглянуть на вазу с леденцами за стеклянной дверцей шкафа. За год он не съел ни одного.

Он помотал головой, прогоняя дурные воспоминания, задержал дыхание и широкими шагами добрался до кровати деда. Стараясь не думать о дурном и не смотреть, наступил на постель, протянул руку к окну и повернул засов. Вечерний воздух ворвался в комнату, разбавляя собой застарелый запах покойника. Антон слез на пол, опустился на колени и забрался под свою кровать. Выудил аквариум. Хомяк сидел в углу и доедал морковку.

– Хвича… как хорошо, что ты жив, – достал, поднес к щеке и потерся о вонючую шерстку. Это пятый его хомяк, всех предшествующих он называл одинаково, добавляя только порядковый номер, а потому полное имя хомяка было – Хвича пятый.

В животе заурчало. Он положил руку на пуп и скрючился от боли. К языку подступала кислая отрыжка. Обычная изжога, так часто бывает от голода. Он оперся на спинку кровати, повернул голову к окну и впервые с того момента, как вошел в комнату, взглянул на заправленную постель деда.

Дед обычно спрашивал старческим, беззубым ртом: «Ты хоть поел, Антоша?» и не дожидаясь ответа, который его не особо волновал, засовывал руку под подушку, доставал пакетик с красными леденцами, выуживал один и протягивал Антону. Иногда, когда солнце ярко светило в окно, леденец переливался словно рубин, а морщины на сухой, бледной руке особенно сильно проступали и походили на трещины на песке в сухой пустыне. Антон никогда не принимал конфету. Отчасти из‑за того, что к ней прикасалась старческая рука, а Антон до жути, до дрожжей в коленях боялся прикосновений стариков, он считал, что они способны передать старость, болезни и скорую смерть. А вторая причина была в том, что он боялся испортить и без того больной желудок сладким. Нет, он ел конфеты и любил их, но не на голодный желудок. Вернее, ел до того, как дед умер. От приторного запаха корицы и ванили у него начинало сосать под ложечкой, а во рту, у дальних зубов скапливалась кислая слюна. Серые глаза на изрытом морщинами лице глядели на него просто, не выражая никаких эмоций. Антону порой казалось, что дед не видит его или смотрит сквозь, но причина была конечно в другом – деду было просто наплевать, а конфету он предлагал только для того, чтобы у Антона еще больше болел живот, а кислота начинала переваривать желудок. Антон отказывался, дед поджимал губы, тупил взгляд, убирал конфету в мешок и говорил что‑нибудь, что задевало Антона, причиняло боль. Что‑нибудь о его отце или матери. Например: «я драл твоего отца веником, как котенка, когда он был щенком» или «правильно, что мать положили в дурку, там ей самое место. Хотя я бы сделал это гораздо раньше».

Мысли Антона продолжали витать вокруг мертвого деда, его кровати, а руки тем временем чистили аквариум хомяка. Хвича бегал по полу, цокал коготками по ламинату, а Антон время‑от‑времени посматривал на дверь, проверяя не открылась ли она, не показалась ли в проеме морда старой кошки.

Как же кардинально поменялась жизнь со смерти отца. Ведь тогда мама была здоровой и счастливой, любящей и заботливой. У него была своя комната и щенок с черным ухом и маленьким хвостом… Или это было не с ним, а с другим ребенком в каком‑то фильме для детей?

«Тебе надо есть, Антоша, организм растет. А не будешь есть останешься таким же маленьким», – сказала бы мама и обязательно наложила полную тарелку супа. Ах, как Антон не любил супы. Отказывался, запирался в комнате, обижался. «Вот дурак!» – бранил он себя и хорошенько прикладывался кулаком к щеке, где был больной зуб. Уж сейчас бы он не просто съел тарелку супа, но и попросил добавки! Да не одной.

Между делом он снова взглянул на постель деда. Странным образом работал мозг, заставлял смотреть на то, на что смотреть не хочется и думать о том, что противно и что пугает. Перед глазами снова появился беззубый старикан. Только в этот раз вместо глаз у него были черные квадратные пуговицы с четырьмя дырками и проделанной в них ниткой. Он чуть привстал, дотянулся до тумбы и достал полный мешок с красными леденцами. Антон даже через пакет и стойкий аромат мочи почувствовал сладковатый запах ванили.