- -
- 100%
- +
Когда Яков приехал на вокзал в Псков, он почувствовал, начинается что-то масштабное. Его внутренняя тишина заполнилась всеобщим хаосом и человеческими страданиями. Русские мужики натерпелись, наелись уже обещаниями о лучшей жизни. Они уже поняли, что их силу бесстыдно используют, а взамен дают жалкие гроши. Градус волнения достиг своего максимума, и система взорвалась.
В один момент вся работа встала. И это случилось не только в одном маленьком селе или большом Пскове. Это случилось по всей стране. Словно по команде остановились кочегары, смотрящие и остальные рабочие железной дороги.
Толпа, с горящими глазами кричала:
— Ура! Победим!
— Требуем восьмичасовой рабочий день!
— Нам нужен отдых и гарантии!
— Шестидневная рабочая неделя!
— Выплаты по болезни!
— Отмена штрафов!
По бескрайним просторам России, словно по жилам огромного организма, застыли стальные артерии железных дорог. В одночасье привычный ритм жизни был нарушен: семьсот пятьдесят тысяч рабочих, объединённых общим горем и гневом, прекратили свой труд. Сорок тысяч километров путей, ещё вчера гудевших от стука колёс, погрузились в мёртвую тишину.
Из недр народа, словно из-под земли, выросли новые, невиданные прежде органы власти — стачечные и дорожные комитеты. Они стали мозгом и сердцем этого великого протеста. В их руках оказалась судьба перевозок: они решали, куда пойдёт поезд, устанавливали новые, справедливые цены на хлеб и товары первой необходимости. Вся огромная железнодорожная сеть страны теперь подчинялась не министрам и чиновникам, а воле простого люда.
Рабочие чувствовали свою силу. Перед лицом штыков и нагаек они не дрогнули. Жизнь, полная лишений и унижений, стала для них слишком дорогой ценой за покорность. В их сердцах пылал огонь перемен, и они были готовы заплатить за будущее любую цену.
В этой бурлящей, многоликой толпе, сотканной из голода, надежды и праведного гнева, был и Яков. Его взгляд, как и у сотен тысяч других, был устремлён не только в собственное завтра. Он думал о своих близких, о детях, которым должен был оставить мир без вечного страха и нищеты. В его душе личное горе сливалось с общей болью народа, рождая непоколебимую решимость бороться до конца.
Пробравшись сквозь бушующую толпу, Яков увидел знакомые лица рабочих. Мужики стояли около паровоза, преграждая путь к нему для желающих зайти внутрь. Из толпы доносились крики:
— Пустите! У меня билет до Петербурга!
— Сегодня никто никуда не поедет!
— Что за безобразие!? Где начальник вокзала? — Мужчина в дорогом пальто, шляпе и пенсне пытался пробраться к вагонам, но его тут же оттолкнули бастующие рабочие.
Яков подошел к одному из своих знакомых и спросил:
— Что происходит?
— По всей стране встал транспорт, пришло уведомление от комитета из Москвы. Там еще пару дней назад началось. — Глаза рабочего горели, впрочем, как и всех других. — Либо сейчас, либо никогда! Нас должны услышать, они уже не смогут перестрелять и игнорировать. Бастуют не только железные дороги, крестьяне, рабочие взяли в свои руки. Давай, Яков не стой! Держи этих господ, надо всех отогнать от вагонов.
— А где все машинисты и слуги?
— Машинисты сами бастуют, слуг разогнали.
Через несколько часов толпа заметно поредела. Страх перед разъярёнными бастующими оказался сильнее любопытства или чувства долга. Начальник, предчувствуя катастрофу, ещё утром бежал «от греха подальше», оставив вместо себя лишь безмолвную охрану. Его попытка достучаться до столицы по телеграфу провалилась: страна была охвачена пламенем бунта. Власть, помня о шрамах «Кровавого воскресенья», не хотела и не могла повторить прошлые ошибки. Царь пошёл на уступки.
***
— Муся, смотри, какая красота! Снежинки на ветках переливаются. Сейчас пройдём сквозь ели — и там твой папа с братьями.
Варвара продиралась сквозь сугробы к полю, где собралась вся деревня. Сегодня проходили кулачные бои — их устраивали время от времени, особенно в масленичную неделю. Мужики и сами любили зимой помериться силой, а теперь это был ещё и праздник — проводы Масленицы. Яков, редко бывавший дома, на этот раз решил не пропускать гулянку и присоединиться к сыновьям.
На поле съехались все: от мала до велика. Жёны, сёстры, матери — шумно болели за своих. Дети носились туда-сюда: одни кидались снежками, другие с визгом катились с горки.
Как только Варвара появилась, в толпе зашептались. Кто-то усмехнулся, кто-то скривился от зависти.
Особенно ненавидела её толстая баба с румянцем на щеках и глазками-бусинками — Анфиса. Может, из-за её красоты, может — потому что Варвара светилась счастьем, шла по жизни легко, не сгибаясь под сплетнями.
— Смотри, гадюка идёт! — прошипела Анфиса. — Слышали, как эта чернота по ночам в змею превращается? Пробирается в дома через щели, пока ее Яков спит или паровозы смазывает… Мужей чужих совращает! Бесстыжая! Да и дочка-то её последняя — видать же Архип отец! Видно же!
Каждое общее сборище в деревне она использовала, чтобы разносить ядовитые сплетни. Кто-то из баб дружно кивал, глаза закатывал, но те, кто знал Варвару, плевались и отходили.
Матрона Львовна, услышав очередную гадость, шагнула вперёд, схватила Анфису за руку. Та аж пискнула.
— Ты чё, Мотя?!
— А ты язык прикуси! Сама-то на змею похожа — толстую, глупую, юродивую! Смотри, как бы в гадюку не превратилась!
Анфиса вздрогнула, но тут же с ненавистью прошипела:
— А ты погляди, Мотя: защищаешь её, а вдруг змея у тебя на руках — и в самое сердце ужалит? Думаешь, она сюда мужа приглядывать пришла? Нет! Смотрит, к кому ночью прильнуть...
— Ой, дура ты, — качнула головой Львовна и отошла. Смысла спорить не было. Ума у Анфисы — кот наплакал, зато язык — острее бритвы. Недаром у неё и муж ушёл, и уважать в деревне перестали. Зависть точит — вот и плетёт она интриги. Жаль, что многие ей верят. Слух идёт по деревне — из дома в дом — и каждый раз становится громче. Пока Варвара не превращается в какую-то… блудницу.
Но больше жалко было не Варвару — жалко было Якова. Слышал он эти глупости. Не раз уже лез в драку. Всё понимал: вздор, враньё. Но иногда, среди ночи, в тишине, подкрадывалась грусть. И тогда в голове мелькала подлая мысль: а вдруг это правда? А вдруг он — слепой от любви муж?
***
Повитуха неторопливо шла к сестре Варвары, и в груди теплилась робкая надежда: вдруг сердце родной сестры всё-таки растопится, и та хоть чуточку станет лучше относиться к Варваре? Стоит только рассказать о её нездоровье, о пропаже последа — и женщина, сама, будучи матерью, наверняка поймёт. Ведь Варваре и впрямь могла грозить серьёзная опасность: слабость, лихорадка, да мало ли что ещё…
Но чем ближе подходила Матрона Львовна к дому, тем тревожнее становилось на душе. Внезапно она остановилась посреди дороги, замерла, обхватив себя руками, и задумалась.
А что, если это сестра навела порчу на Варвару? Что, если из зависти к старшей, более счастливой, она призвала злых духов, шептала заговоры у чёрного камня, жгла сушёные травы в полночь? Мысль пронзила её, как ледяной клинок, и Матрона Львовна невольно содрогнулась.
Она тряхнула головой, отгоняя жуткие догадки. «Нет, — твёрдо сказала она себе, — не может так родная сестра. Не может мать, знающая цену материнским слезам, желать зла своей родной сестре и её ребёнку».
Глубоко вздохнув, повитуха подняла глаза к хмурому небу и тихо прошептала:
— Если беда пришла — значит, это навьи сами очнулись, да решили творить беду здесь. Не людская воля, а тёмная сила.
С этими словами она поправила платок и решительно зашагала вперёд — к дому Анны.
Как ни в чем не бывало, Матрона Львовна поздоровалась с женщиной, решила, надо с ней поаккуратнее общаться.
— Анна, душа моя, просьба к тебе есть.
Анна плавно подняла свои соболиные брови вверх, молча вопрошая, что же за просьба. Несмотря на то что, она была младше Варвары, на первый взгляд могло показаться, что она, наоборот, старше. Невысокого роста, плотного телосложения, все это усугублялось мрачным выражением лица и складками на лбу. Из-под платка торчал хвост черных волос. Никакого сходства у сестер не было. В отличие от Варвары, она обладала жестким характером, молчаливой натурой. Муж был такой же, в селе его называли Григорий Хмурый. Так и приклеилось, семья стала называться — Хмурая. Вот дети только пока не испортились, веселились, прыгали, как веселые поросятки во дворе. Но, как часто бывает, веселиться таким детям осталось немного, родительская хмурь скоро доберется и до них. На контрасте с Варварой, казалось, что они из разных семей, просто странным образом оказались в одном доме.
— Аннушка, сестра твоя гордая, даже могу сказать, блаженная. Помощь ей нужна, чувствую, надорвёт она себя. Походи к ней немного, может, что-то где-то подсобишь, тяжелое поможешь потаскать, обед приготовишь… Нельзя ей напрягать тело, может плохо стать.
— Матрона Львовна, вы вот видите, что у меня своих дел что ли нет?
— У тебя детей меньше и сил больше.
Что‑то в интонации повитухи совсем не понравилось Анне. Казалось, над ней нависла тяжёлая синяя туча — давящая, гнетущая. Взгляд Матроны Львовны больше не лучился привычной теплотой: в нём читалась твёрдая, непреклонная решимость, от которой по спине Анны пробежал холодок.
— Она сама хотела много детей, — холодно отрезала Анна, стараясь не выдать внутренней дрожи. — Почему я должна брать на себя её заботы?
— Потому что есть законы людские, — медленно, весомо произнесла Матрона Львовна, — не писанные на бумаге, но глубже врезающиеся в память, сильнее оставляющие след в умах и сердцах. Не будешь соблюдать — будешь страдать!
Каждое слово повитухи звучало так отчётливо, будто она действительно вырезала его раскалённым железом в воздухе перед Анной. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд, пронзительный и жгучий, словно опалил Анну изнутри — будто невидимое пламя пробежало вдоль нервов, заставляя невольно отступить. Анна сглотнула, чувствуя, как уверенность покидает её. В этом взгляде было нечто большее, чем просто упрёк: древняя мудрость, вековой опыт и незыблемая вера в то, что она говорит истину.
Слишком тяжело это было понять, человеку, который думает только о себе и своих проблемах. Анне иногда казалось, что она вообще родилась не в том месте, не в той семье и не в то время, да и детей своих особо не жаловала, так терпела, потому что по-другому не знала, как жить. А тут еще эта ведьма пристает… Почему она должна помогать Варваре? Они и раньше-то особо не дружили, а с годами вообще стали друг другу, как чужие. В детстве, младшая Анна, всегда отнимала у Вари игрушки, задирала её, а один раз даже косу отрезала, просто так из зависти, что у сестры волосы были длиннее, да и мальчишки больше за ней бегали, а Анна как серая мышка, ещё в детстве была полненькой и неуклюжей. Всегда в стороне оставалась. Очень к маме ревновала, как видела, что мать Варюшку по головке мама гладит, ласково котёнком называет, так сразу слезы наворачивались и обида. Обида разлилась в крови, и видимо так и осталась там, замаскировавшись под холодную молчаливость и отчужденность от внешнего мира.
— У меня свои законы — ко мне не лезь, я к тебе не лезу!
— Молодая ещё, не наученная… Сестра твоя — родная кровь, мать вас в своем чреве носила, любила, хотела, чтобы вы друг другу опорой были... А ты! Повитуха брезгливо сморщила нос, оглядела комнату и вышла. Не было души в этом доме, даже красивые скатерти и самовар не украшали, казалось, они здесь лишние. И запах... Этот запах, от чего становилось дурно и тошно. Повитуха так и не поняла, отчего такой мерзкий запах.
Фигура бабки удалялась вглубь улицы, разбрасывая вокруг себя искры раздражения, злости на человеческую бездушность и глупость. Как ей не хотелось верить в хорошее, но она явно чувствовала, что поддержки от сестры Варвара не получит.
Вечер тоскливо освещал ставни деревянных домов, щебетал пением скворцов, ленивым урчанием кота Васьки. Бабы собирали детишек ближе к домам…
.
Глава 4 Темнота
«Проклятые рельсы! Проклятые вагоны! Проклятая жизнь! Хоть ложись на пути и жди поезда!»
Вторые сутки шёл мокрый снег. Он не укрывал землю белым саваном, а лишь смешивал дорожную грязь с гарью и пылью в единую серую жижу. Яков промок до нитки. Его сапоги давно отслужили своё: сквозь дыры в подошвах он чувствовал каждый камень и каждую колею промёрзшей земли.
К станции тяжело подползал состав. Сил обслужить его не было совсем — ни физических, ни душевных. Но Яков сделал над собой нечеловеческое усилие и побрёл к поезду.
От усталости его повело в сторону. Ноги отказывались держать тело, и он всей своей тяжестью налетел на высокого господина, который с достоинством сходил с платформы.
— Эй ты, смотри, куда прёшь, нелюдь!
В другое время Яков и не обратил бы внимания, но сейчас захотелось въехать ему по роже.
Он схватил господина за грудки, грозно посмотрел в глаза и прорычал:
— Я могу тебя придушить, ты даже пискнуть не успеешь! — Тело задергалось и заскулило о помощи, тогда Яков ещё раз встряхнул и уже громче промолвил: — Ступай отсель …
Самому стало гадко. Яков в очередной раз поймал себя на мысли, что срывается на ровном месте, чего с ним раньше никогда не случалось. Смертельная усталость лишала воли, и он не успевал затормозить — казалось, в него вселяется бес, управляющий телом.
Он видел, как господин, только что полный достоинства, теперь испуганно семенил к извозчикам, то и дело оглядываясь и ускоряя шаг.
«Нелюдь». Это слово почему-то обожгло разум так сильно, как ничто и никогда. Почему господин так сказал?
Обходя и проверяя вагоны один за одним, Яков погрузился в свои размышления.
«А ведь я мог бы быть, на его месте, если бы мои настоящие родители меня не выкинули!»
«Тьфу, чёрт, так бы я не женкался на Варе!»
«А может, мы с ней познакомились бы в другом месте, и у неё был бы богатый муж, а не это грязное чудище»
«Эх, Яков, давай заканчивай со своей тоской, доработаешь и пойдешь домой!»
Обойдя вагоны, он пошёл в хибару — там собирались рабочие, ели, пили и иногда ночевали. «Может, и остаться?» — подумал Яков. Всё равно завтра опять переться с утра пораньше.
«Ну да ладно! Попрошу Ивана завтра попозже уйти, с утра чтоб мне дал время немного поспать».
В хибаре уже сидел Иван и доедал батон с колбасой. Мужик он был здоровый, на такого посмотришь и понимаешь, что он может и сам вагоны толкать.
— Иван, добро! Просить тибя хочу завтра за меня до обеда остаться, надо с женкой побыть.
— Это дело благое, ну и ты меня попозжа выручишь!
— Да, за меня не убудет, ты же знаешь!
За последний месяц он столько раз поругался с начальником вокзала, что его оградили от него, поставили бригадира для решения спорных моментов. С бригадиром стало легче работать, он был ближе к народу и прикрывал их махинации со сменами. Но работы меньше не стало, хоть и обещали урезать часы и повысить плату, все это так и оставалось пока в стадии обещаний. Иногда Якову снились незнакомые Иногда Якову снились незнакомые места, странные дома. Просыпаясь, он долго не мог отделаться от ощущения — хочется рассмотреть всё повнимательнее. Однажды он рассказал об этом Варваре.
— Снятся предки, — сказала она. — Может, те самые, кто тебя подбросил.
И сейчас, идя от станции к дому, он снова задумался о своём происхождении.
«Наверное, и к лучшему. Наверное, мне и не суждено быть господином. Зато я счастлив. А это много стоит».
Домой он едва добрался — налетела метель. Повезло, что сосед попался, с рынка возвращался на своей кляче — подвёз до посёлка.
***
Что-то было не так…
Неужели права повитуха? Варвару скрутило так, что она едва не выпустила коромысло. Боль была острой, режущей, словно кто-то невидимый пытался разломить её надвое прямо посреди дороги. Она стиснула зубы: «Держись. Надо дойти». Дом был совсем рядом, но каждый шаг давался с неимоверным трудом. Уже месяц она жила с этим страхом и слабостью. Матрона Львовна твердила про покой, отдыхать больше. А как можно отдыхать, когда весь дом на тебе?
Дома сидят мальчишки, лепят забавные фигурки из теста для лепешек, маленькая Муся лежит в люльке. Ей надо дойти.
Перед глазами стало всё расплываться, почувствовался кисло-сладкий вкус на губах, легкая слабость в руках, ногах. Нет! Нельзя расслабляться. Дома её ждут мальчишки, маленькая Муся… Яков скоро придет… И опять сладкий вкус на губах, пелена, как нежный туман, окружает её, всё становится мягкое, воздушное… Нет, нельзя, её дома ждут мальчишки, маленькая Муся в люльке… Опять сладкий вкус на губах…
Лишь спустя пару часов Варвару обнаружил старый дед Федот, на дороге по пути к колодцу, когда шел с одним ведром, неспешно прогуливаясь перед сном со своим псом. Она лежала замерзшая, платье в крови, еле проступающее сердцебиение. Дед собрал свои силы, аккуратно приподнял и понес к избе.
— Мальчуганы, а ну-ка воды несите теплой с печи, разогреть мать надо. А ты, Андрейка, зови соседку, и давай быстрее!
Мальчишки испуганно хлопали глазами, они никогда не видели мать такую… Неподвижную, бледную, неулыбчивую.
Дед аккуратно положил женщину на скамью и, стараясь не пугать детей, попросил сбегать за помощью в соседний дом.
Вскоре прибежала соседка, она же тетка Варвары. Молча, быстро начала снимать одежду с женщины, растирать тело какой-то мазью. Муся начала кряхтеть, требуя внимания.
— Мальчишки, мама сейчас отогреется, а Муську надо покормить. Молоко несите из погреба, разогреем.
Её внутренняя уверенность передалась детям. Варвара лежала согретая одеялами, всё такая же бледная.
Позже подошла повитуха. Слегка шаркая своими сапогами при входе в сени, тихо вздыхая и причитая о том, что ее никто никогда не слушает. Она по традиции провела по руке женщины своими пальцами, прощупала пульс, приложила ладонь ко лбу. Потом слегка отвернула одеяло, нажала на живот, провела рукой снизу-вверх. Провела еще раз, потом тяжело вздохнула:
— Поздновато… Слишком поздновато.
— Матрона Львовна, шо вы говораете?
— Из неё жизнь угасает, крови много лишилась. И, погляди, течёт ещё. Сегодня принесу отвара, надеюсь, он поможет да облегчит её муки.
Глаза ее блестели, слезы катились по морщинистой щеке, слишком она привязалась к их семье. И это тянущее чувство, когда понимаешь, что не можешь ничем помочь. Зачем она пошла за водой? Могла дождаться ведь Якова. Да в конце концов к соседке подойти, к деду Федоту. Гордая была. Да нет, не была, ещё есть. Пока есть.
Яков пришёл поздно. Сразу почуял, ещё не войдя в дом, не так, как обычно, дышала его изба. Не было этого мягкого, теплого, окутывающего дурмана его семьи. Дурман, который встречал его теплыми женскими объятиями и поцелуями. Почему на табуретке сидит Аграфена и держит Мусю на руках? Почему так тихо горит свеча? Почему мальчишки испуганно выглядывают с печки, спрятавшись под одеяло?
Запах…
Чужой запах тоски.
Аграфена осторожно, стараясь не скрипнуть старым табуретом, встала. Мусю она держала на руках, укутанную в платок так плотно, что виднелись только носик и глаза.
— Яков, та Варвара ныне слабо болит. Треба доброго доктора, ибо наша повитуха ныне над нею кружила, но сил не имела ей помочь…
Мужчина тихо подошел к кровати, где лежала его жена, аккуратно присел рядом. Взял ее руку, слегка прикоснулся губами.
— Чё случилося?
— Федот её набрёл, как остыла на дороге, видать, шла с воду, да и обморок ухватила. Кровь её льётся сильно.
Яков сидел рядом с женой, слепо глядя перед собой. Глаза жгло, но он не пытался скрыть слёз — они катились по загрубевшей коже, оставляя мокрые дорожки. Голос Аграфены доносился словно сквозь толщу воды, не проникая в сознание. Он был там, в прошлом. В том времени, где они были просто детьми, где всё было легко и понятно, где они вместе играли на берегу реки.
Он частенько бегал с мальчишками, забавы девчонок его мало занимали, да и не пустили бы они его в свой круг. Но вот постарше, по мере того, как у Варвары стала длиннее коса, больше, синее глаза, румянее щеки и женственнее девичий стан, Яков все больше и больше останавливал на ней свой взгляд. Она застенчиво опускала ресницы, бросала быстрые взгляды из-под них и, убегая с сёстрами и подругами, мило завлекала его всё глубже в свой волшебный мир. Затем последовало первое признание, долгие прогулки по селу, просьба руки и сердца, свадьба с пышным караваем... И вот они уже муж и жена, семья, строящая свой дом по соседству и ведущая хозяйство.
Время начало тикать всё быстрее и быстрее. С рождением первенца они познали, что такое счастье на двоих. Точнее, на троих. Их мир начал стремительно расширяться. Появились второй и третий ребёнок... Были и нерождённые дети, но они переживали всё это вместе, рука об руку, душа в душу, сердцем поддерживая друг друга в трудную минуту.
Бледная кожа, синяки под глазами, неподвижная рука, совсем не та Варвара, которую привык видеть Яков. Как он не досмотрел, почему она не просила о помощи?
Он бережно сжал её ладони своими — шершавыми и обветренными. В душе ещё жила отчаянная надежда: она просто устала, выспится, а утром проснётся прежней — с весёлым блеском в глазах и смехом, который так любила вся семья.
По-другому не может быть. Это просто невозможно. Они поклялись быть всегда рядом, быть рядом до последнего вздоха…
Для Якова эта ночь не кончалась. Зловещая тишина стала осязаемой, она давила на грудь, мешая дышать. Он пытался бороться, но она уже была внутри него, пустила корни, и сопротивление казалось бессмысленным.
Единственным звуком был тихий плач пса во дворе. Хозяин дома был уверен: зверь прощается с душой Варвары.
Рассвет так и не наступил. Темное небо заволокло маленький поселок, необычайный для этого времени года сильный дождь, заливал дороги, овраги и дворы…
Только истошное «Ку-ка-ре-ку» обозначило, что пора вставать.
Аграфена в эту ночь была с ними в избе, убаюкивала периодически маленькую Мусю и подкармливала ее молоком. После пения петуха пошла проверить Варвару, увидела, как Яков лежит с краю кровати и держит за руку. Глаза его были открыты, но то, что она там увидела, повергло женщину в ужас. Заледенелая пустота.
Она взяла руку Варвары и всё поняла. Она была холодная, окаменевшая. Лицо, сжатое, застывшее во времени.
— Яков… Эй, да вставай-ка, надобно собраться. Много мне жаль, как тяжко на сердце.
— Нет, я буду тут же с нею. Отойди, уведи детят. — Это были уже слова безумца.
Женщина не стала спорить. Пусть мужик немного отойдет, а детям и правда надо уйти, для них это сейчас не очень понятно. Пока ещё темно, пока они ещё не видят леденящую душу бледность своей мамы. Пускай она в их памяти останется живой и веселой.
Как пахнет горе? А как пахнет горе безумца? Возможно, это похоже на конец осени, когда листья уже начинают подгнивать, и ты понимаешь, что лето ушло безвозвратно. А может у горя острый вкус, когда откусываешь кусочек перца и сводит челюсть? У каждого свой вкус горя. Вкус, который запоминается на всю жизнь и потом совершенно не возникает желания его искушать повторно… У горя безумца присутствует еще цвет – воспалённый мозг хочет спрятаться подальше от чудовищных, страшных образов, но этот цвет проникает глубоко в подсознание, насыщает собой кровь. И вот человек уже теряет свою естественность, теряет смысл бытия, теряет связь с реальностью. Красный цвет безумия проник глубоко в мозг Якова, стал медленно растекаться по главным артериям его сильного жилистого тела, пропитывать каждую клеточку тела.
Его глаза стали отражением ада. Доселе таившаяся тоска и ревность, которую он так тщательно скрывал, превратилась в чудовищную боль. Теперь он понял, что все его переживания не имеют никакого смысла и значения, что, поддаваясь нелепым подозрениям он не замечал главного — что его жена тихо умирала, надрывалась и молчала. А почему молчала? Не хотела никого расстраивать, лишний раз обременять своими проблемами и хозяйственными тяготами. Он вспомнил, как однажды приходила повитуха и между делом подошла к Якову, и так тихо-тихо, чтобы не слышала Варвара и дети, прошептала Якову: