На Черной реке

© Старостенко Г.В., 2014

© Издательство ИТРК, 2014

Глава первая

Несчастный случай со смертельным исходом на Толвинской базе. Хронология событий. Толвинская база.

(Из протокола, записано со слов А. Тушиной)

19.55 пятница 30 марта

Доктор «СеверНАОгеофизики» Анна Тушина находилась на втором этаже вахты, в которой расположен медпункт, когда ее вызвал по связи диспетчер и сообщил, что ей необходимо спуститься в медпункт для оказания медицинской помощи.

20.00

Трое мужчин – Егор Малицын, Мирон Малицын (родные братья) и Николай Малицын (их двоюродный брат) прибыли в медпункт на снегоходе, доставив еще одного – тридцатилетнего Михаила Малицына (третьего брата). Михаил был без сознания (в коматозном состоянии) – по их словам, по причине употребления слишком большого количества водки. Трое братьев и их двоюродный брат были из ближайшего ненецкого чума – в 30 километрах к северо-западу от Толвы. На вопросы доктора пояснили, что Михаил пил водку постоянно с января и в течение этого времени не работал. Также сказали, что время от времени пили вместе с Михаилом, а последний раз выпили вместе полтора дня назад, утром 29-го марта. По их словам, у Михаила началась «белая горячка» еще за неделю до этого, и между выпивками у него случались галлюцинации. Доктор поставила диагноз на основе этих фактов, а также того обстоятельства, что все они, видимо, в последнее время много пили. Исходя из этого она и оказывала больному соответствующую медицинскую помощь, но, к сожалению, он так и не пришел в сознание.

20.15

Доктор Тушина констатировала смерть Михаила Малицына. Вскоре по прибытии в медпункт этих людей туда же прибыл и председатель колхоза по имени Архип. Доктор попросила его связаться с милицией. Архип вышел и спустя четверть часа вернулся с участковым уполномоченным, который опросил всех присутствующих о случившемся.

20.50

Уполномоченный и остальные уехали, забрав с собой тело покойного. Доктор Тушина попыталась связаться с доктором Сергеем Фомичевым с базы ДЕЛЬТАНЕФТИ в Арьегане, с тем чтобы проинформировать его о ситуации. Мужской голос ответил, что дежурный фельдшер находится на вызове.

00.20 суббота 31 марта

Мирон Малицын доставлен бригадиром оленеводов Геннадием в сопровождении еще одного оленевода (имя неизвестно). Мирон был в сознании, но жаловался на резкую боль в сердце и удушье. Он сказал, что не так давно пил с остальными. Доктор Тушина сняла боль, и, почувствовав облегчение, он сказал, что хочет вернуться – чтобы позаботиться о покойном брате Михаиле. Во время оказания медицинской помощи доктор пыталась связаться с Арьеганом, но фельдшер по-прежнему был на вызове. Также не удалось связаться и с доктором Фомичевым.

00.40

Мирон Малицын уехал вместе с бригадиром и другим оленеводом.

04.30

Геннадий, бригадир оленеводов, доставил в медпункт Николая Малицына. Николай жаловался на сильную головную боль и попросил доктора замерить кровяное давление. Доктор замерила давление и сказала, что оно в норме.

05.00

Николай Малицын и бригадир покинули медпункт.

08.15

На Толвинской базе кто-то сообщил доктору Тушиной, что местные везут еще одного больного (на этот раз им оказался Егор Малицын) на снегоходе в медпункт КОМИНЕФТИ на Харьяге на прием к врачу. Толвинскому доктору удалось связаться с доктором компании ТОТАЛЬ на Харьяге и проинформировать его о случившемся накануне ночью. Она сказала, что потребуется его присутствие для оказания помощи в медпункте КОМИНЕФТи. Туда же отправилась и сама – с целью оказания содействия, в случае если это будет необходимо. К ее прибытию Егор Малицын был уже мертв.

Примечание:

Доктор Анна Тушина просила отметить, что если бы ее проинформировали о предыдущих подобных происшествиях со смертельным исходом в Ижме, она могла бы подготовиться к тому, чтобы оказать этим людям эффективную помощь. Представляется необходимым наладить надежную связь с медицинским персоналом на удаленных объектах…

1. Усинск

Если позволяла оперативная обстановка, после обеда Валерий Харлампиди устраивал себе сиесту. Откидывался в кресле, разворачивался к окну, а ноги клал на батарею. Уши забивал вертолетными берушами, связанными шнурком, как детские варежки. Ровно на десять минут.

Через десять минут он открывал глаза и, не меняя позы, еще минуту вглядывался в потолок. Этого хватало, чтобы распихать по извилинам приоритеты второй половины дня.

В эти одиннадцать минут его не беспокоили ни подчиненные, ни начальники отделов и служб – равные ему по статусу в компании. Только вызов или звонок генерального директора или его зама, технического, могли прервать их течение.

Грек знал, что слывет оригиналом и что ему оно прощается. А про себя думал: да нет же, какой я оригинал, просто те, кто так считает, вообще лишены воображения и собственного достоинства, продукт рутины и банальностей. Такие, впрочем, здесь и нужны, ведь за окном заполярье.

Сегодня его лишил послеобеденной дремы звонок с Падинского месторождения, просвербивший беруши. Звонили с 21-й скважины, которая никак не хотела расконсервироваться, устраивая один сюрприз за другим.

– Валерий, там какая-то дрянь… с глубины тысяча девятьсот двадцать и ниже… Ни черта не поймем что…

Говорил Михаил Дерюжный, представитель подрядчика по КРС – капитальному ремонту скважин. Грек на дух не переносил этого типа, мелкого и мелочного во всем – и в мыслях, и в манерах, но вынужден был как-то ладить с ним с того времени, когда гендиректором ДЕЛЬТАНЕФТИ поставили Нила Тихарева.

Все западные компании давно уже берут все внаем – и геофизику, и геологию, и буровиков, да и добычников вслед за прочими. Оставляют голый управленческий офис, а остальное тянут с рынка. В общем «веление времени».

Что у Тихарева стояло за словами «веление времени», Валерию Харлампиди, или Греку, как его всяк именовал в компании, было хорошо известно. У Тихарева тоже было прозвище – Откат, но побаивались и за глаза называть. Эта «кликуха» многое объясняла в его действиях, принципах и чертах характера.

– Так мы и через месяц ее не запустим, ребята, с вами… – Грек смотрел в офисное окно – в линию снежного горизонта, за которым был Арьеган, была Толва и стужа в минус сорок. – Ладно, завтра сгоняю на Верхнеужорское, а по дороге к вам залечу. А сейчас спускайте фрезу и обуривайте. Только аккуратно. Обсадную колонну хватанете – беды не оберемся. (Речь шла о трубе, что отделяет ствол скважины от породы и в которой размещают внутрискважинное оборудование).

Хороши подрядчики – шагу без подсказки не сделают… Фирма, которую Тихарев взял на контракт по бурению два года назад, называлась АРБУР. Аббревиатура от слов Арьеган и «бурение». Греку нравились оба эти слова, но только не спаянные в бессмыслицу их обрубки.

Заполярный Арьеган стал ему родным в последние десять лет. Побратимами бывают города и села, а бывают места и люди. Это когда человеческая судьба встает вровень с географией. А бурение давно стало его профессией и частью судьбы. От нее уже никуда не деться.

– А еще что нового? – спросил Харлампиди.

Пауза, потом прожеванное с мычанием «ничево», потом что-то и того нечленораздельнее…

– Чао. Конец связи.

Грек первый положил трубку. Этот Дерюжный еще минут пять тянул бы жилу и еще столько бы разводил бодягу. Жаловался бы на нехватку запчастей, горючки, на жизнь, – ныл бы и ныл без проблеска оптимизма. И не сказал бы главного…

Улучив момент, когда у соседей в отделе добычи образовалось затишье (в это время у них не так остервенело хлопали дверью), Грек заглянул к Андрею Погосову.

– Привет, начальник нефти, есть новости?

– Угу. Грустные. – Погосов не отрывал взгляд от монитора.

– Сколько?

Безнадежно увязший в мониторе, Погосов выкинул четыре пальца:

– И это не все. Еще два трупа на Ижме.

– Что-то многовато…

– Не вру. – Погосов окинул вошедшего пустым после монитора взглядом. – Ну, у тебя и прикид, Грека. Опять в кабак со своими инглезе…

Костюм на Харлампиди сидел и в самом деле шикарно. Но стоил дешевле, чем оценивали сослуживцы. Просто на нем все всегда хорошо сидело, иной раз даже и плохо скроенное.

Сегодня он одел темно-серую пару с синим отливом.

– Это беспредел, Харлампиди. – Приставала к нему с утра Вера Палеес, инженер-разработчик из Москвы. – Так шикарно на работе может выглядеть только директор. Работа – это не подиум.

– А отливает-то… отливает-то как! – просвиристел бежавший куда-то по коридору зам главного геолога Костя Вятский. – Прям мерцает весь… прям лабрадорит…

– Не вру, – повторил Погосов. – Вон, Татьяна говорила с доктором…

– И что? Метилен? – Харлампиди обратил вопрос к Татьяне, «рабочей лошади» в отделе у Погосова. Она была девой крупной – «собой великовата» (по ее же выражению), но удачно замужем и «по себе не унывала» – говорила еще, что «энергетический донор».

– Не знаю. Вы же сами всегда говорите, Валерий Петрович, – вскрытие покажет. Каждый день говорите.

Назвать по имени-отчеству ровесника, с которым давно уже «на ты», было доступной для нее формой флирта. В Татьяне было плохо то, что на ее природном лукавстве и биологическом жизнелюбии провидение не удосужилось поставить надежного регулятора в форме фонтанной задвижки или штуцера. Татьяна могла смеяться там, где другие плакали, и там, где смеяться вообще неприлично.

– Так он же о своем говорит. Он пласты вскрывает. Он же не патологоанатом. Люди же погибли. – Осадил ее шеф.

– Люди? – изумилась Татьяна. – Это вы о ненцах-то? Хороши люди… ага… для меня люди – кто непьющий. Вот он человек… Валерий Петрович, например, хи-хи.

– Я пьющий, но не пьянеющий, Тань…

– Эх, Татьяна, не дошлепали тебя в детстве. – Погосов поднялся с кресла, но возмущение его было мнимое – скорее политкорректное, чем от сердца. Ему просто захотелось размять застывшие члены, взмахнуть большими руками, как птице, поднимающейся с гнезда. Он сделал несколько боксерских пассов в сторону Татьяны, что значило – а ну-ка быстро за дело. Та фыркнула и принялась за работу, которой здесь было вечно невпроворот.

– Пойдем к тебе, поговорим серьезно, – шепнул Андрей, толкая плечом дверь – руки в карманах, сутулясь. – А то эта сорока на хвосте разнесет. Какие думки? А что на двадцать первой разведочной? Она же в десяти верстах всего от этого чума? Когда те ненцы занедужили и стали друг друга к доктору на Толву таскать, они же мимо нее их возили…

– Там не знают. Или делают вид, что не знают…

– Во-во. – Погосов неласково зыркнул на проходившую по коридору Палеес. Око, как и усы, у него было гусарское, шальное, мутно-пламенное. Ни одной юбки не пропустит.

– Так что там было?

А просто все было, Валерий. Погибло три брата – и один их двоюродный. Двое в ночь, третий под утро и четвертый вчера днем. Вчерашнего с того света тащил Толя Сидоров. Он опытный док, но, вишь ты, не смог вытянуть. Отобрала костлявая… А еще двое подохли на Ижме. И странно как-то – замерзли… Виданное ли дело: ненцы – и замерзли… причем двое, мать их… А было, видимо, так: пили они все вместе – все шестеро. Те двое с Ижмы им это огненное пойло и привезли. А до этого уже хряпнули сами мальца…

– Метиловый?

– Похоже. Мог быть и денатурат, и всякая там политура, но они бы так все не поиздыхали. Одного я, кажется, знал. В прошлые два года они недалеко от куста Северного стояли. Километрах в тридцати всего – где у Толвы петля, а правый берег высокий – и лес на нем с росомахами.

– И кто им это ядовитое пойло привез? Известно?

– Откуда? Сам черт не скажет…

Любивший сесть на край стола, Погосов искал, на каком из трех столов угнездить костлявое седалище. Но все они были завалены бумагами, и Андрей сел на подоконник.

– Тебе не кажется, что на нас катят? – спросил Грек.

Погосов поднял плечи, демонстрируя неготовность идти дальше скрытых предположений. Плечи у него были узковаты для его заметного роста. (Сам говорил, что фигура у него семитская – от деда). А когда он вбирал в них голову, то казались просто утолщением шеи. Особенно в сером свитере крупной вязки, который связала жена, родившая ему четверых, чтобы парализовать его донжуанство.

– Не знаю, Валерий. Если ты про тот случай в декабре, то впечатление, конечно, может сложиться…

– А природоохранники – помнишь, в конце года наезжали? То мы лес на профиля вырубаем для сейсмики, то нарушаем среду обитания туземцев. То тундру летом гусеницами месим.

– Да, непонятно. Ведь у Тихарева все схвачено и проплачено…

Так и было. Иногда какое-то ведомство, случалось, устроит мелкую пакость – но только чтобы напомнить о себе. Зафырчит или ощетинится, как голодный зверек. Тут ему бросают косточку послаще. А если зарвется – натравливают на него зверька покрупнее.

Харлампиди говорил о нерутинности ситуации – и даже о полной ее атипичности. Были и другие признаки – и прямые, и косвенные, – и в общем опыт подсказывал: что-то не так.

Погосов прикрыл дверь в коридор и сгустил свой баритон до баса:

– Если начали катить на Тихарева, я не против. Но людей-то зачем травить…

Грек выразительно приложил указательный к губам.

– Ты думаешь, слушает?

– Знаю. – Валерий наморщил чело. Его лоб и просился назваться челом. В лице его было нечто иконописное. Черты были тонкие, глаза узко-миндальные, льняной – в барашек – волос набегал на смуглый лоб.

По отцу он был греком, а мать у него была метиской – дочерью ненки и оненечившегося беглого русака. «Оболеневодился», – говорила мать о своем отце, которого Виталию увидеть не пришлось – за ранней кончиной того от невзгод и труда.

– Валер, это правда? – Дверь распахнулась и в нее влетел вопрос Веры Палеес, но не она сама. – Там целое стойбище полегло.

Грек кивнул:

– Да. Извини, Вер, у нас разговор.

Дверь недовольно скрипнула, а Погосов басонул:

– Ну вот, через час уже и Москва будет знать… господа акционеры… а также господа лондонские акционеры… – Он поднялся с подоконника, устало поеживаясь. Щас менты зачастят, прокуратура. Тихарев назначит внутреннее расследование. Он мне звонил час назад. Прилетит из Москвы завтра утром. Отказался от запланированных встреч.

– Ладно. Если будет время, я там все на месте разведаю.

– В чум не езди. Лишние вопросы могут возникнуть.

2. Москва

Нил Тихарев, генеральный директор нефтяной компании ДЕЛЬТАНЕФТЬ, пил кофе в ее московском офисе. Обыкновения кофейничать за ним никогда не водилось. Он вообще не считал необходимым взбадривать себя напитками, не содержащими алкоголя. Однако в протокольных ситуациях пил и кофе.

Сегодня он пил кофе с Вацлавом Дубом, вторым лицом в компании «ОМЕГА-НАФТА», с которой у ДЕЛЬТАНЕФТИ был долгосрочный рамочный контракт на продажу сырца. Ежегодно он продлевался. Одним из перекачивающих терминалов был литовский порт Мажейку, там и обосновался Вацлав Дуб в последние три года. А всего секретарша принесла три чашки кофе, третья – директору ДЕЛЬТАНЕФТИ по маркетингу Семену Шварцу.

Обсуждали ценовые коррективы на ближайший квартал. В нефтяном бизнесе цены трудно загадывать наперед (пусть на нефти и кормятся плантации прожорливых аналитиков), и лучшая страховка от рисков – фьючерсная организация дела. Впрочем, и понятие фьючерса здесь условное. В случае резких ценовых перепадов в торговых сделках речь всегда о рыночной цене, актуальной на момент заключения или подтверждения договора.

Тихарев не был докой в маркетинге. Он был производственником старой закваски и в тонкости торговли не лез. Помимо цен, впрочем, обсуждалась технология оптимизации маршрутов транспортировки нефти и вопросы взаимодействия с транспортниками – и главным образом с ТРАНСНЕФТЬю – огромной трубой-монополистом, ставившей все более жесткие контрактные условия.

– С замами Вайнштока я встречался всю прошлую неделю. Конечно, новый контракт, который предлагает ТРАНСНЕФТЬ, не сахар, но думаю, особенно пыжиться и совать им протоколы разногласий нам не с руки. – Шварц суетливо схлебывал кофе, тянулся к вазе с печеньем. Ему было сорок пять, во внешности у него было мало еврейского, но в синагогу (Тихарев это знал) он ходил – и довольно часто.

– Это почему? – спросил Тихарев.

Шварц улыбнулся ровными зубами:

– Ласковое теля двух маток сосет…

– Кто? Кто вторая матка? – Бычился Тихарев. Он грузно сдвинулся вперед, скользя опорным местом по черной коже кресла. – Нет никакой второй матки… В общем этого мало. Надо бы у «самого» застолбиться.

– Нет проблем, – слукавил директор продаж.

Шварц даже не лукавил, он врал, но Тихарева злило в нем не это. Его злило то, что тот показно напрягался и что натужность и поспешность его деловитости была заметна любому мало-мальски проницательному взгляду. Или это просто задача была такая – выглядеть суетливым исполнителем…

Семен Шварц занимался продажами нефти уже много лет, но, как представлялось Нилу Тихареву, «слишком рвал себе анус», показывая, что в деле совершенно незаменим.

Вацлав Дуб мягко улыбнулся:

– Три года, Нил, что я работал в Мажейку, я делал свой приорити на трубу господина Вайнштока. Ему сам ваш патриарх Алексис Два орден дал. Нет хороших отношений с ТРАНСНЕФТЬЮ – нет бизнеса.

Тихарев закурил сигарету. Двое других были некурящими и едва переносили табачный дым, но Нил Тихарев не изжил в себе хама. Особенно в отношениях с людьми, которых ранжировал ниже себя. Он закуривал и с равными себе, и с более могущественными людьми – даже если те были некурящими. Однако в этом случае он закуривал трубку с дорогим пахучим табаком – и все умилялись, заводили разговор о голландских табаках, о редких сигарах…

– Нет, с ними у нас нет проблем, – соврал и Тихарев. – Мы скоро подпишем с ними соглашение. Какие могут быть разногласия – так, мизер, сущая чепуха.

Он красиво пустил в потолок кольцо дыма, потом второе – поменьше. Второе прошло сквозь первое, и оба растворились в воздухе одновременно.

– Этому трюку я научился «на зоне», когда двадцать лет назад отбывал срок за экономическое преступление. Я делал бизнес еще при коммунотаврах…

Переглядчивое и понятливое молчание. Директору нефтяной компании, даже если им и станет – по странной логике судьбы – человек с такой отметиной в послужном, негоже выставлять ее на обозрение. Пятно есть пятно – какого бы цвета оно ни было. Поди доказывай, что боролся с системой, ведь всяк разумный скажет проще – воровал…

Но в разговорах с иностранцами Нила Тихарева иной раз выносило на браваду. Те и впрямь готовы были верить, что перед ними диссидент, дождавшийся своих лавров.

В случае с Вацлавом Дубом обошлось без рукоплесканий. Он был поляком и жил при советской власти – и в общем знал что почем не хуже любого русского. Он вообще проигнорировал реплику и скривился в тонкой насмешливой улыбке:

– В общем главное приорити – уверенность. Уверенность в завтрашнем дне. Это всегда важно. И чтобы не было врагов.

– А у нас она есть. – Тихарев сполз на край кресла и, чтобы не съехать по скользящей вниз, уперся – напряг мышцы коротких мощных ног. Хлопнул Шварца по коленке: – Так ведь, Семен?

– Полная. Полнейшая. В нашем деле без гарантий нельзя.

Тихарев хотел проводить Вацлава до машины один, но вездесущий Шварц тоже скользнул в провожатые. Нил сначала и не отдавал отчета, зачем ему надо было остаться на минутку наедине с поляком. И только после того как тот сел в большой серебряный «мерседес» их представительства, который помчит его в аэропорт, в близкой памяти директора ДЕЛЬТАНЕФТИ всплыли последние слова поляка…

Был первый день марта. Московское небо заволочено жарким серым саваном выхлопов. Плюс пять. Ручьи. Где-то справа ухнула под ноги прохожим пудовая сосулька. Слышался смех соседских бездельников из охраны и шоферни. Все оживало в природе… а Нил Тихарев чувствовал, как у него отнимаются ноги…

Конечно же, есть в эритроцитах у поляков и кичливость, и похвальба, и пустого трепа хватает… Но Вацлав Дуб, как считал гендиректор ДЕЛЬТАНЕФТИ, был одним из лучших образчиков нации. Безусловно сдержан и беспредельно корректен. Любил красивые жесты и был немного позер, поскольку обладал отменной фигурой и аристократической (возможно, военной) выправкой. Но на слова был скуп и незатейлив. Красив, как манекен или некий биоробот – таких клонировать. Нет – он и слова лишнего не скажет всуе…

Уже падая на заднее сиденье «мерса», поляк им кинул через дверцу:

– Мы часто ищем дружбу в бизнесе или невольно рассчитываем на дружеские отношения. Но друзья в бизнесе – такая же редкость, как преданная жена-красавица. Мне не один раз попался такой Сальери, всегда готовый прибежать ко мне с паленкой. Так, кажется, плохая водка по-русски?

– Я-я, это по-русски. – Махал ему ладошкой Шварц, зачем-то пародируя немецкий акцент.

Все это было только что – пять минут назад. А сейчас Нил Тихарев по прозвищу Откат, грузный человек с отечным лицом и кожей серого гранита, тянется за второй кряду сигаретой… его рука дрожит, а левое нижнее веко трепещет. Кто не знает языка намеков, тот не добьется в жизни многого. Нил Тихарев и сам любил иносказания, но оброненное только что полячеком потрясло его до самого фундамента души, рассчитанного на семибальные встряски.

Вацлаву Дубу уже кто-то «слил» информацию о том, что случилось вчера за две с лишним тысячи верст отсюда – у заиндевевшего полярного черта на куличках, в северной кладовой углеводородов…

Но этого мало. Никто бы так запросто и не попытался выболтать Дубу свежие новости из ДЕЛЬТАНЕФТИ, если бы не было какого-то замысла или умысла, если бы за этим не было какой-то незримой стратегии или схемы.

Такое могут «слить» только в целях информирования о готовящихся кардинальных сдвигах.

И Вацлав Дуб предложил проницательности гендиректора ДЕЛЬТАНЕФТИ довольно прозрачный намек на то, что тому стоило насторожиться и проявить обеспокоенность. Он мог бы и промолчать, но все же намекнул. Интересно – из ехидства или из личной симпатии? Личной симпатии между ними не было, это ясно как день. Как ясно, впрочем, и то, что Вацлав Дуб – не пересмешник. Тихарев терялся в догадках.

Три недели назад ему уже просигналили о недовольстве некоторых акционеров компании его работой. Акционеры – дело святое, он и сам был акционером ДЕЛЬТАНЕФТИ, правда сверх-миноритарным.

Об этом ему прошелестел за столом ресторана в Москве Сашка Баринов, чин из Роснедр (Федерального агентства по недропользованию), номенклатурный толстый слизень, которого Нил знал еще с семидесятых, по учебе в «губкинском» – тогда худющим, как штакетина, и таким же несгибаемым комсомольским вожаком.

– Откуда ты знаешь? Откуда тебе в твоей конторе известно? – Надавил Тихарев. – Ведь я бы первый узнал. У меня на сероводород нюх острый. У меня везде детекторы газа расставлены.

– Хреново расставлены значит. – Слизень нечленораздельно глодал сладкую цыплячью ножку. – Значит, хреново расставлены, если уже и до меня дошло, а ты не знаешь.

– Узнать бы, откуда ветер дует…

Но в ядерный век никто не назовется твоим неприятелем и не бросит открыто перчатку. Рыцарские или хотя бы шпанские обычаи (чтимые Нилом со времен заключения) в том мире, где принимаются решения и где бурлят денежные потоки, не в чести. Никто к тебе не выйдет с открытым забралом.

Если бы у Нила Тихарева была говорящая фамилия, то от родительской она была бы так же далека, как и от благоприобретенного прозвища. У него, с одной стороны, человека неробкого и нетихого, склонность к вымогательству (Откат) вовсе не была определяющей. Не находи он странного в том, чтобы самого себя переименовать или самому себе присвоить новую фамилию, то назвался бы Прихватовым…

Нет, вовсе не от буровой оно велось бы лексики (где прихватом называют прилипание колонны или инструмента к стенкам скважины). Оно бы вбуривалось в самую глубину его детства – откуда и не разглядишь за давностью… Прихватом его звали челябинские мальчишки – за то, что в драке или борьбе любил «прихватить» – сдавить до хруста или вывиха шею противника. Придавит под локоть, ровно тисками, и держит, пока сопернику уже терпеть невмоготу.

Так неужели же теперь кому-то другому прихватить Нила Тихарева искомо?

Тихарев, конечно же, нутром чуял тектонические сдвиги, пошедшие в структуре акционеров компании. С тех пор как три года назад почти всю свою долю продал Клим Ксенофонтов, самый крупный «единоличник», в ней стали происходить потрясения и реверберации.