Я в степени n

Темная ночь

Я снова слышу дельфиний писк: он густеет, становится ниже, распадается на звуки и складывается в слова. Прощай, наивная молодость, здравствуйте, средние года – прослойка между детской глупостью и старческим маразмом. Только сейчас и можно разглядеть реальность во всех унизительных, но правдивых подробностях. Господи, скорей бы уже постареть, скорей бы закончились эти скандалы, понизился окончательно гормональный фон и начались болячки. Старики либо ноют о своих хворях, либо радуются жизни, когда хвори отпускают. Третьего им не дано. И хорошо. Даже воспоминания о прошедшей молодости их не сильно волнуют – некоторые предпочитают потерять память вообще. Правильно, оно так спокойнее. Память – штука коварная, сама по себе ничего не значит, работает катализатором, усилителем вкуса. Хорошо тебе – станет еще лучше, плохо – лучше не вспоминай. Правда, мои бабушка и дедушка были другими. Значит, можно… Можно и по-человечески жить: понимать друг друга, беречь, не гавкаться, как обозленные шавки, и не думать после бесконечными похмельными ночами, почему не получилась жизнь.

Муся и Славик – они любили меня бесконечно, а друг друга они любили так, что за всю свою жизнь я не встретил больше подобной любви. Фонтаны, водопады, океаны любви! Я подставлял водопадам и океанам свое детское тельце, я впитывал бархатную водичку любви и понимания, я пил ее и полоскал свою трепетавшую от первых столкновений с реальностью душонку. Я утолял жажду и делал запасы. Мне тех запасов до сих пор хватает, чтобы не бросаться на людей, а иногда, редко, и понимать их.

Дедушка Слава происходил из старинной семьи потомственных купцов-старообрядцев. Его отец, мой прадед Никанор, был видным нэпманом и периодически (недолго, потому что откупался) посиживал в советских тюрьмах. Умер он глубоким стариком в конце семидесятых, за прилавком собственной керосиновой лавки. Оказывается, и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе существовал частный бизнес. Хиленький, слабенький, в виде кооперативов и патентов на отдельные виды деятельности, но существовал. В свое время для меня это стало откровением. Прадед Никанор физиологически не мог выносить молодое Советское государство. Ненавидел большевиков всем своим могучим старообрядческим сердцем, считал их порождением дьявола. Строгие религиозные убеждения заставили его отмежеваться от сатанинской, по его мнению, системы и вести автономное существование, претерпевая недолгие муки в гулаговском аду по гуманным, в смысле сроков, экономическим статьям.

Его последняя – на год – посадка случилась уже при Хрущеве, в 1959 году, когда прадеду перевалило за шестьдесят.

Бабушка Муся, напротив, происходила из семьи пламенного большевистского командира-буденновца Исаака Абрамовича Блуфштейна и полоненной им на просторах махновского Гуляйполя гарной дивчины по имени Полина. Понятно, что мои прадеды на дух друг друга не переносили. Прадед Никонор во время войны – по идеологическим соображениям – отсиживался в Ташкенте, налаживая кооперативное производство незнакомого узбекам лимонада. Кто сказал, что лимонад должен быть сладким? Фондируемый во время войны сахар он продавал налево, за что и попал в конце войны в ничуть не пугавший его ГУЛАГ.

Прадед Исаак, наоборот, потеряв в киевском Бабьем Яру всех родных, в 50 лет ушел на фронт добровольцем, стал снайпером, убил 307 фашистов, получил три ордена Славы (за каждые 100 мертвяков по ордену), что приравнивалось к званию Героя Советского Союза.

Ох, чудны дела твои, господи! Еврей, комиссар, рискуя собственной жизнью, защищал Россию-матушку, а кондовый русский старообрядец отсиживался в Ташкенте, воруя у наивных узбеков сладкое. Еще чуднее, что дальним потомком столь разных людей являюсь я – Витя Соколовский, современный житель крупного мегаполиса, сорока четырех лет от роду. Евреи, старообрядцы, украинцы… С отцовской стороны еще и татары затесались. И все с собственными прибабахами, тараканами и убеждениями.

С годами я начал очень хорошо чувствовать свои корни. Они уходят в многострадальную землю моей страны и не дают мне сдвинуться с места. Хотя иногда я очень хочу сдвинуться. Послать все к черту и уехать – туда, где море и солнце, добрые, солнечные люди. Но не могу – корни держат, а еще я сам постепенно становлюсь корнем для своих детей. Ухожу глубже в почву. И уйду, рано или поздно, как и мои предки, полностью. Только корни мои очень противоречивые, в разные стороны растут – тащат, рвут меня на части. Одни воду любят, другие – песок, третьи – воздух, четвертые… Может, в этом и есть корень всех моих проблем? Вряд ли… Мои предки, конечно, сложные люди, но сильные, безусловно, и цельные. Скалы, горы величественные, возвышающиеся над нынешней равниной серости и убожества. Как у них мог получиться я – сам не понимаю. Бабушка и дедушка пережили войну, голод, тюрьмы… И не сломались, пронесли свою красивую любовь через такой ужас, по сравнению с которым мои проблемы – нелепое, смешное недоразумение.

Не хочу вспоминать о них сейчас. Если вспомню – презирать себя буду. Себя и свой пьяный, никому не нужный нудеж. Не сейчас, потом, не сейчас…

…Все равно вспоминаю – только вспоминать о них и остается. Славик умер в 2007 году от рака легких, у меня на руках. Пока его не похоронили, целых три нескончаемых дня я не мог дышать. Физически не мог дышать, и вроде воздух вокруг был, и попадал он мне в нос и в рот. Но в легкие не шел – исчезал по пути. Не стало Славика – и воздуха не стало.

А бабушка Муся умерла год назад, в 90 лет, от старости. Это было уже легче. Очень тяжело, но легче. Человек ко всему привыкает – даже к отсутствию воздуха.

Тяжко мне о них думать… Они были бунтари, титаны, мифические уже почти герои, а я – законопослушный природе гражданин. Живу как все, собачусь с когда-то любимой женой, бухаю, когда хреново, стараюсь заработать денег, не думаю о бессмысленности своего существования и надеюсь на лучшее. Вот сейчас кончится кризис, подорожает нефть, укрепится рубль, перебесится жена, вырастут дети, брошу пить, курить, займусь здоровьем – все будет, наконец, хорошо…

Но, видимо, и во мне есть какая-то червоточина. Зачем я начал писать, например? Заработал денег – живи в свое удовольствие, путешествуй, осуществляй детские мечты, купи мотоцикл или кабриолет и благодари судьбу за удачно сложившиеся обстоятельства. Нет, писать начал, ковыряться в себе и других, смысла мне, видите ли, захотелось. Ага, как же… Смысла не нашел ни грамма, но с реальностью столкнулся больно. Не закончится кризис, и жена не перебесится, и пить не брошу. Вырастут только дети и забудут меня к черту, потому что своих забот хватать будет. Одна вот выросла уже, учится в Бостоне, общаемся по скайпу, с каждым днем все короче. Дочь по скайпу. Технологично. Раньше хоть защитные очки носил от реальности в виде вечной нехватки времени, суеты и решения разнообразных проблем. Люди думают, что отравляет им это все жизнь сильно. «Как белки в колесе крутимся», – грустно думают о себе люди. Белки-то белки, но ведь и счастье огромное – это колесо. Крутится оно, и сливается окружающий мир в яркую цветную картинку. А остановишь его на миг – мама дорогая, как все страшно оказывается вокруг, как бессмысленно, бесперспективно и беспощадно…

Я остановил. Имел глупость. Более того, писать начал, сфотографировал, заморозил мир, зашифровал его маленькими черными значками на белом фоне экрана ноутбука. И ужаснулся.

Самое страшное, что назад хода нет. Даже если снова в колесе побегу, быстро перебирая конечностями, нет назад хода. Я уже видел, какие на самом деле этой ярмарки краски, какие леденящие кровь разноцветные маски поблизости. Я слышал скрип карусели рядом и узнал, что он означает. Это знание во мне, не забыть его. Поэтому и не хотят быстро шевелиться ноги, не могут просто. Поэтому – только вперед.

Сижу, вспоминаю, пытаюсь разобраться, что же произошло с нами. Анька – она ведь такая была – ух, какая она была!.. И я был… А теперь – дельфиний писк. Я честно стараюсь вслушаться в противные звуки, понять. И понимаю, к сожалению.

– Молчишь, не обращаешь внимания на постаревшую дуру, недостойна я тебя, да? А ведь нечего тебе сказать, ты убил меня, Витя, понимаешь? Тебя судить за убийство человека надо. Подмял под себя, запер в доме, учиться не разрешил, актрисой стать не разрешил. Рожай, стирай, убирай, готовь, терпи твои оскорбления и все понимай. Ой, у Витеньки сложный характер, ой, он такой талантливый, он не изменяет тебе, он тебя любит… А мне насрать, что ты меня любишь! Не верю я тебе. И не любишь, и изменяешь. Просто ловкий очень, поймать сложно. Да я и не хочу ловить. Противно мне. Ты эгоист, тебе просто со мной удобно, вот и все. И не талантливый ты никакой, тешишь свое раздувшееся самомнение, да тебя люди уже выносить не могут с твоим самомнением. Ты – раздувшееся ничтожество, похабное, похотливое ничто! И знаешь, как мне обидно, что вот такое ничто меня подмяло? А ведь я могла стать актрисой, мне сам Абдулов говорил, что могла… Убил ты меня, Витя, запер, похоронил заживо. Душно мне с тобой!

– Трахнуть тебя хотел Абдулов, а ты и поверила, дурочка, – говорю я неожиданно. Надо бы поласковей, поаккуратней, но ее слова о раздувшемся ничтожестве выводят меня из равновесия. Точнее, не сами слова, а контраст слов с еще стоящей перед глазами той, двадцатилетней давности Анькой. А еще точнее – контраст моего представления о той Аньке с тем, что я вижу перед собой. Несправедливо, обидно: я ради нее стихи писать бросил, в говне по макушку искупался, денег урвал, душу загубил практически, а она – «раздувшееся ничтожество»… Не получилось у меня разобраться в очередной раз. Зато получилось шокировать и на минуту успокоить истерящую жёнушку.

– Как трахнуть хотел? – обалдело спрашивает она. – Иди ты!..

Вот за что люблю Аньку, так это за ее наивную и даже местами милую тупость. За это же, впрочем, и ненавижу. Одно дело, когда девочка двадцатилетняя тупа – тут грех не умилиться. Другое, когда баба сорока лет. Анька выглядит на тридцать и застряла где-то посередине. Так же, как мое отношение к ней. То ли любовь, то ли ненависть… Поэтому отвечаю я ей двойственно, непонятно – комплимент делаю или оскорбляю.

– Обыкновенно трахнуть хотел. Ты девка симпатичная была, отчего тебя не трахнуть?

– Да не… – не верит жена. – Это ж Абдулов! Он же герой-любовник, секс-символ советского кинематографа, вокруг него знаешь сколько баб вертелось?! И чтобы он меня… Нет, не может быть, он действительно способности во мне увидел.

Всё! Милая тупость перешагнула грань и превратилась в откровенный дебилизм. Ее намеренные оскорбления никогда меня особенно не трогали. Знал я, что от слабости в основном она это делает. Но чтобы вот так…

– Да как ты смеешь, сука! – взрываюсь я. – Ты думаешь вообще, что говоришь? Значит, если секс-символ советского кинематографа пробился бы сквозь твои ватные мозги, то ты ему дала бы – так получается?

– Нет, нет, – испуганно лепечет Анька. – Я не то хотела сказать…

Она меня хорошо изучила за двадцать лет. Знает, что переступила черту. Лихорадочно пытается сообразить – где? Не понимает и от этого боится еще больше. Она боится меня. Я в принципе неадекватный, она это тоже знает. Однажды, после какого-то глупого скандала, она в первый и последний раз убежала из дома – так, просто на улицу, проветриться. Возвратилась, а в коридоре вся ее одежда валяется. Порванная на мелкие кусочки. Больше не убегала… От меня всякого можно ожидать. Она знает это, но все равно методично, часами выводит меня из себя. А потом каждый раз удивляется: чего это он? И боится.

– Значит, по тупости твоей наши дети родились, – не унимаюсь я. – Была бы поумней, поняла бы, чего от тебя хотят, и – гудбай, Витя. Выходит, зря я рисковал всю жизнь, голову на кон ставил, лишь бы Анечка хорошо жила с детишками. Так выходит?

– Нет, нет, ты неправильно… это твои извращенные фантазии…

– Мои извращенные фантазии… Это говорит мне человек, живущий полностью в выдуманном мире. Да ты хоть помнишь, как ты в ГИТИС поступала, как тебя «зарезали» в первом туре, а мне, подыгрывавшему тебе в этюде, сказали на экзамен сразу приходить? Все, прошел творческий конкурс. Я даже не поступал, я подыгрывал тебе только. Вспоминай, что я тогда ответил. Нет, сказал… Потому что Анечку кормить надо, бабло зарабатывать. Я писать перестал, потому что Анечка… А ты… Дома, говоришь, запер тебя? А с каким удовольствием ты в этом доме сидела, помнишь? Все лето на Лазурке торчала. А когда не было денег туда тебя отправить один раз, ты помнишь, какой скандал устроила? Ничего, Витя извернулся, достал денег. Из воздуха материализовал, как фокусник. О да, я забыл: не ради себя, ради дочки Женечки, конечно, скандалила. Как же может ребенок без моря? Обязательно на Лазурке, Черное нам не подходит, у девочки аллергия – тобою, между прочим, выдуманная. И где ее аллергия сейчас?! Нет ее, развеялась как дым с отъездом в Америку, зато резко появилась у Славки. Теперь с ним на Лазурку ездить надо. Душно ей, принцессе потомственной, работать хочется, учиться, актрисой быть, а я мешаю, видите ли. Так это ж жопу оторвать надо, Ань, от стула! Трудиться нужно, слыхала такое слово, нет?!

Все, выговорился и сразу пожалел о своих словах. Потому что точно знаю, что будет дальше. Сейчас она бросится на меня с кулаками. Вот, бросается, осыпает ударами и изощренными матерными тирадами. Я ее обнимаю покрепче, чтобы не дергалась. Она дергается тем не менее, это минуту будет продолжаться, пока не устанет, или две. Полторы минуты на этот раз. Я засек время по настенным часам. Средненько сегодня у нас получилось, без задора.

Утихла, сейчас обмякнет, уткнется в мою грудь и начнет плакать, а мне станет стыдно. Я-то точно знаю, что Анька – совсем не та корыстолюбивая хищница, какой я хотел ее представить. Все значительно сложнее. Она действительно безумная, всего боящаяся мать. И отличная при этом мать, дети ее обожают. Она их любит и боится за них. Верит в многочисленные аллергии, пороки сердца, плоскостопия и иные страшные болезни. На деньги, бессмысленно потраченные на врачей, можно было бы раскрутить ее как актрису даже в Голливуде. Тем более и способности у нее имеются – приврал я насчет ее бездарности сгоряча. И трудится она немало, в настоящий момент работает шофером, поваром и нянькой у нашего семилетнего сына Славки. Хоккей, музыка, преподаватели, школа – день расписан по минутам. А самой ей действительно мало чего нужно. Ей не нужен даже я. А почему – я так и не разобрался, хотя и очень хотел.

Мне стыдно, мне жалко ее. Анька плачет, а я глажу ее по волосам, пытаюсь успокоить, бормочу извинения. Я почти люблю ее в этот момент. Да не почти, просто люблю. Стоять бы так вечно, не разжимать объятия, не отпускать ее от себя. Не получится. Финал у наших скандалов всегда одинаков. Она заканчивает плакать, вырывается из моих рук, дает на прощание пощечину и убегает в бывшую комнату дочки Женьки – жить отдельно от меня. А я ухожу в нашу спальню – жить отдельно от нее. Так мы с ней и живем. Отдельно.

…О, господи, как болит губа, и вообще – все болит! Я мечусь по нашей огромной, рассчитанной на арабский гарем кровати и не нахожу себе места. Наступила редкая и самая неприятная стадия опьянения, я называю ее «завтрашнее похмелье уже сегодня». Обычно это состояние посещает меня, когда я, вместо того чтобы вовремя, бухим и расслабленным, лечь в постельку, решаю экзистенциальные проблемы бытия или просто собачусь с женой, как сегодня. В такие моменты я клянусь себе завязать с алкоголем. Между преступлением и наказанием должен быть хоть какой-то промежуток. В этом смысл преступления. Кокнул старушку процентщицу, и когда еще страшный следователь Порфирий Петрович придет по твою душу? Может, он и не придет вовсе, наслаждайся с чистой совестью украденным баблом и чувством собственной сверхчеловечности. Но если не успел еще кокнуть, а Порфирий Петрович тут как тут, – совсем хреново. Опьянение и похмелье в одном флаконе – безнадежная штука, исчезают последние остатки оптимизма и веры, раз уж и алкоголь тебя предал, то даже иллюзия счастья невозможна, не то что само счастье.

Страшный Порфирий Петрович у меня в голове ковыряет раскаленной кочергой одурманенный мозг. Нет сил думать, нет сил разбираться, почему к сорока пяти годам моя жизнь при отсутствии явных проблем со здоровьем и деньгами превратилась в ад. Как заблудившийся бильярдный шарик, я катаюсь по кровати и не могу найти лузу. Нет мне успокоения, и смысла нет, ничего нет, только раскаленная кочерга в голове, и дело тут совсем не в Порфирии Петровиче. В другом дело. В чем? В чем? В чем? Я не могу найти ответа на этот вопрос, но замечаю, что сам знак вопроса очень похож на изогнутую кочергу. Так вот что ковыряется у меня в голове, разрывая кипящие мозги. Понятно. У матросов нет вопросов, поэтому они румяные, здоровые и счастливые, и их любят девушки, а меня не любит даже жена. Зато вопросы у меня есть.

Темно в спальне, ничто не тянется так долго, как ночные темные минутки, когда опьянение и похмелье смешиваются в отвратительный по вкусу коктейль. Можно, конечно, включить свет, но это не поможет, знаю по собственному опыту. Минутки станут светлыми и от этого еще более долгими. В темноте есть куда спрятаться. В бред, в головную боль, в похмелье и шуршание простыней. На свету не убежишь. Все кристально, до истерики ясно. Козленочек на последнем всплеске затухающего гормонального взрыва. Козел, просравший свою жизнь. Козел. Позади иллюзии, впереди – все самое худшее: бедность, алкоголизм, болезни, одиночество и смерть. И вопрос-кочерга, дарящий последнюю в жизни боль. Как же так? Как так? Как?..

…Устал я, сдохнуть хочется. Так и сдохну когда-нибудь, ворочаясь с похмелья, еще пьяненький, с раскаленным вопросом в башке. Вон как голова пульсирует нехорошо. Так и сдохну… А почему не сейчас? Чего тянуть-то? Ответа я все равно не найду, только измучаю себя и других. Так чего тянуть-то?..

Звонок скайпа спасительной соломинкой прорезает ночную тишину и мои депрессивные мысли. Дочка. Самое мое любимое и близкое мне существо. Почувствовала в своем Бостоне, что папке плохо, отвлеклась от учебников с мудреными математическими формулами, нажала зеленую кнопочку на экране планшета. И пошла расти соломинка сквозь запутанную Всемирную сеть – куда ее только не заносило, весь мир, может, обогнула и выскочила в моей темной, сгустившейся спальне, в моей темной, сгустившейся жизни… А я ухвачусь – не за что мне больше хвататься, только за нее. Я ухвачусь и вылезу из этой проклятой ночи, из дерьма, куда я загнал себя сам.

– Привет, отец, не спишь? Я знаю, что не спишь, – ты же пишешь обычно до утра. Слушай, у меня есть вопрос один, по финансовому анализу.

Хорошая у меня дочка, и вопрос у нее хороший. По финансовому анализу. Главное, на него совершенно точно есть ответ, в отличие от моих вопросов.

Несколько минут мы обсуждаем понятие альтернативной доходности при принятии инвестиционных решений. Будь у меня вторая жизнь – обязательно стал бы математиком. Там все логично и понятно: если «а» больше «б», то «б» меньше «а». Значит, «б» неправо. В жизни по-другому, и «а» право, и «б», и «в», и я, и Анька права, и товарищ Путин, и господин Обама… Все кругом правы! И все параллельны друг другу. Не пересекаются. Уходят в бесконечность и не пересекаются. Иногда кажется: вот же – пересеклись, как я с Анькой двадцать лет назад. Но это только кажется. Оптический обман, иллюзия, не с того угла смотрел, с никому не нужной высоты.

…На экране в окошке скайпа Женька рассказывает об альтернативной доходности. В детстве я смотрел фантастические фильмы о межзвездных перелетах и светлом коммунистическом завтра, люди в них общались с помощью видеотелефонов. Немыслимо круто, я тогда твердо для себя решил, что обязательно доживу до счастливого будущего и тоже буду общаться. Общаюсь, дожил. Видеотелефон есть, только счастья по нему не видать… Зато видно мою взрослую и красивую дочку… Мог ли подумать маленький советский пионер Витя, задорно салютующий на открытии московской Олимпиады генеральному секретарю ЦК КПСС товарищу Леониду Ильичу Брежневу, что в будущем дочка будет рассказывать ему про альтернативную доходность из Бостона. По видеотелефону… Мальчик Витя не мог о таком подумать. Юноша Витя не мог представить, что до дрожи любимая им девочка Аня предложит ему через двадцать лет найти другую бабу. Солидный и ловкий бизнесмен Виктор Александрович не мог предположить, что после сочинской Олимпиады Крым будет наш, доллар будет 60, пармезана не будет, а все его мнимое благополучие повиснет на волоске. Так, может, лучше не думать? Все равно весь мир, я сам и даже любимая дочка Женька получились из иллюзорного пересечения параллельных, из оптического обмана. Из обмана… Мне становится жутко, я теряю ориентиры, лечу куда-то, и зацепиться не за что. Жизнь не поддается анализу – ни финансовому, никакому. Просто случайный набор вероятностей, за которым стоит обман. Я лечу в равнодушную, скучную бездну, называемую небытием, я уже в ней, а все остальное – только кажется… Кажется…

– Пап, ты где? У меня картинка застыла, со связью, наверное, что-то. Я тебя не слышу. Ау-у-у, па-па…

Голос дочки меня спасает. Я хватаюсь за него. За соломинку, мною выращенную. Я вытягиваю себя из небытия и хаоса. Правильно мне бабушка Муся говорила: «Люби, Витька, людей, каждый возлюбленный тобою человек – это якорь, удерживает он тебя в жизни». Я люблю дочку, иллюзия она или обман – мне плевать, главное – зацепиться можно. Хоть за что-то можно зацепиться.

– Здесь я, здесь, – почти кричу охрипшим от волнения голосом. – Я здесь, я тебя слышу…

– А, ну хорошо. Так вот, последний неясный момент: что брать за альтернативную доходность – во всех случаях ставку по безрисковым государственным облигациям или для каждого случая искать отдельный бэнчмарк?

– Подобное сравнивай с подобным, – отвечаю я ей на автомате. – Торгуешь наркотиками, где прибыль тысяча процентов, – ориентируйся на самую крепкую мафиозную семью с завязками в полиции; в шоколадки думаешь вложиться – смотри на «Марс» и «Сникерс»; государственными бондами спекулируешь – держи в уме облигации правительства США.

– Наркотиками… Ой, не могу, ха-ха-ха! Там тоже альтернативная доходность существует, ха-ха-ха, надо профессору нашему, индусу, сказать, он к наркотикам неравнодушен – травку пыхает как паровоз. Ему понравится, ха-ха-ха…

Черт возьми, все-таки мне есть чем гордиться. Хороший я якорь себе вырастил. Моя двадцатилетняя дочь понимает шутки про альтернативную доходность. Не про телок-жеребцов, не про аншлаговскую хрень и камедиклабовскую чушь, а про альтернативную доходность при принятии инвестиционных решений.

– Ну ладно, пап, спасибо большое, я побежала, у меня семинар вечером по статистике.

Почему все хорошее так быстро кончается? Хочется удержать ее веселый, умный смех, ее на мои похожие глаза в окошке скайпа. Не уходи, Женька! Пока ты со мной – я держусь. Очень ты мне нужна сейчас. Не уходи, пожалуйста!

– А я с мамкой поругался, – быстро, чтобы она не успела нажать на красную кнопку отбоя, говорю я.

– Подумаешь, вы все время ругаетесь. Ладно, пока, – отвечает Женька, и я вижу, как ее рука тянется отключить связь.

– Сильно, сильно поругались, вдрызг! – ору я, лишь бы она не выключалась. Дочка тяжело вздыхает и убирает руку от клавиатуры. Она в курсе наших проблем, видит, что происходит, когда приезжает на каникулы. И мнение ее по поводу нашего будущего я знаю наизусть. Не очень меня устраивает это мнение, но сейчас я готов слушать что угодно. Плевать, лишь бы говорила, лишь бы видеть ее подольше.

– Разводиться вам давно пора, – рубит сплеча дочка. – Я не понимаю, зачем вы друг друга мучаете. Развелись – и дело с концом.

– Тебе хорошо, сама с мамой и папой выросла. А о Славке ты подумала?

– Подумала. Через два года я закончу учебу, найду работу и заберу его к себе.

– Дура, – грустно улыбаясь, говорю я.

– Дура, – соглашается Женька. – Но ведь ты не бросишь совсем мать и Славку, будешь забирать его на выходные. Миллионы детей так живут, зато не видят, как ругаются родители. А если не хотите разводиться – приезжайте ко мне, в Америку.

– А какая связь?

– Прямая. Новая страна, новая жизнь… Общие трудности сплачивают. Может, заживете наконец по-человечески или разбежитесь уже окончательно, но шанс есть, вы же у меня хорошие! Дураки просто оба. Вот и встанут мозги на место. И вообще, я не понимаю: чего вы забыли в этой Путляндии?

Необычная сегодня ночь. Переплелось в ней все, завязалось. Сначала нелепая драка во дворе, чудесное обретение чувства братства с первыми встречными русскими людьми. Потом скандал с женой, а теперь дочка говорит про Америку. Первый раз говорит, оставляет она нам все-таки шанс. Потому что любит. А что? Идея мне нравится. Чем черт не шутит – может, и получится. И на кой мне, действительно, сдалась эта Путляндия? Будем все вместе жить. Здесь продам что смогу. Вместе с кэшем на первое время хватит. А вдруг придумаю чего-нибудь интересное, созидательное первый раз в жизни. Фантазия у меня всегда хорошо работала. Разбогатею, прославлюсь, и с Анькой все наладится. Хорошая идея – уехать в Америку. Только где я там найду это чувство братства с первым встречным мажором или гопником? Куда я дену свои сорок четыре года в России – на помойку выброшу, забуду как страшный сон? Нет, доченька, слишком давно я родился. Сделана моя жизнь, и сделана она здесь, в России. Здесь друзья, здесь родители, которые никогда не уедут, здесь любимый мною русский язык, на котором говорю, читаю и пишу свои романы. Здесь мое место. Я и дочку не очень хотел отпускать. Шоком для меня было, когда в пятнадцать лет она пришла ко мне и заявила, что не желает жить среди ленивого и равнодушного быдла под руководством гэбистских вертухаев. Я в таком шоке был, что спросил лишь: