Солнечный свет
- -
- 100%
- +
— Приду после двух, — сказала Надежда.
***
Она вошла в кабинет, села. Ирина Владимировна положила перед ней лист с заключением — но сначала посмотрела на неё, убеждаясь, что та готова.
— Трисомия по двадцать первой хромосоме, — сказала она. — Синдром Дауна подтверждён. И — девочка.
Надежда смотрела на лист. Буквы были чёткими, шрифт казённый. Трисомия. Двадцать первая хромосома. Девочка.
Ирина Владимировна не торопила. Дала помолчать — столько, сколько нужно.
Потом сказала:
— Надежда Петровна, теперь я хочу рассказать вам кое-что. Не для того, чтобы давить в ту или иную сторону. А для того, чтобы вы принимали решение с открытыми глазами. Хорошо?
Надежда подняла взгляд и кивнула.
— В России каждый год рождается около двух тысяч детей с синдромом Дауна. Примерно один на семьсот — восемьсот новорождённых. Цифра стабильная. — Ирина Владимировна говорила ровно, без спешки, как говорят люди, которые знают: сейчас важно не напугать, а донести. — Что происходит дальше — вот это меняется. И меняется в зависимости от одного: есть ли рядом семья.
Надежда слушала.
— По статистике, от сорока пяти до пятидесяти процентов таких детей в России оставляют в роддоме. Каждый второй, Надежда Петровна. Это не осуждение — это факт, с которым я работаю каждый день. Матери разные, обстоятельства разные. Иногда это страх. Иногда давление семьи. Иногда врачи в роддоме говорят такое, что мать уходит домой с ощущением, что другого выхода нет. — Она сделала паузу. — Я стараюсь говорить иначе.
— Что происходит с теми, кого оставляют? — тихо спросила Надежда.
— Дома ребёнка. Потом, как правило, детские психоневрологические интернаты. — Ирина Владимировна не отвела взгляд. — Условия разные. Персонал разный. Но главное не в условиях — главное в том, что этим детям нужен человек. Конкретный, свой. Тот, кто будет говорить с ними каждый день, заниматься, держать за руку. Без этого они теряют то, что могли бы получить. Не потому что им не дано — а потому что никто не вложил.
— А если семья есть? — спросила Надежда.
Впервые за весь разговор в голосе Ирины Владимировны появилось что-то другое — не теплее, нет, но живее.
— Тогда другая история. — Она чуть подалась вперёд. — Синдром Дауна — это не болезнь в привычном смысле. Это особенность хромосомного набора, которая влияет на развитие. Такие дети развиваются медленнее, это правда. Им труднее даются некоторые вещи. Но при ранней помощи — занятия с логопедом, дефектологом, физическая терапия с первых месяцев жизни — они учатся читать, считать, общаться. Многие заканчивают школу. Работают. Живут самостоятельно или почти самостоятельно. В Европе это давно не сенсация — это норма. У нас медленнее, но тоже меняется.
Надежда молчала. Смотрела на свои руки.
— Я не говорю вам рожать, — добавила врач. — И не говорю не рожать. Аборт на этом сроке — законная процедура, и ваше право. Но если вы решите рожать — я хочу, чтобы вы знали: это не конец. Это начало другой жизни. Сложной — да. Но жизни.
Тишина в кабинете была густой. За дверью слышались шаги в коридоре, чей-то голос, стук каблуков. Обычная жизнь женской консультации шла своим чередом.
— Можно я посижу минуту? — спросила Надежда.
— Сидите сколько нужно, — сказала Ирина Владимировна. Она встала, налила из электрического чайника воды в стакан, поставила перед Надеждой. — Я выйду на пять минут.
Она вышла, тихо прикрыв дверь.
Надежда сидела одна в кабинете с казённой мебелью, дипломами на стене и стаканом горячей воды перед собой. На столе лежал лист с заключением. Трисомия. Двадцать первая хромосома. Девочка.
Девочка.
Она взяла стакан двумя руками — просто чтобы почувствовать тепло. Смотрела в окно: там был тот же больничный двор, те же голые деревья, та же дорожка с серым снегом по краям. Но что-то в этой картине изменилось — или не в картине, а в ней самой. Что-то сдвинулось, медленно, как льдина трогается с места по весенней воде.
Она ещё не знала, как решит. Но она уже знала, что это будет её решение — только её, принятое не от страха и не от чужих слов.
Когда Ирина Владимировна вернулась, Надежда допила воду и спросила:
— Если я решу рожать — с чего начинать? Что делать в первые месяцы после рождения?
Врач села напротив. И начала говорить.
Глава 6. Решение
Роберт позвонил вечером — она ещё не успела снять пальто.
— Ну? — спросил он. Одно слово, но в нём было всё.
— Подтвердили, — сказала она. — Синдром Дауна. Девочка.
Пауза. Потом он сказал — тихо, почти про себя:
— Девочка.
— Да.
— Надежда. — Он помолчал ещё секунду. — Я прилечу на следующей неделе. Мне нужно быть рядом, когда ты будешь решать.
— Я уже почти решила, — сказала она.
— Да?
Она стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. В квартире было темно — она не включила свет, войдя. Только с улицы сквозь занавеску просачивался слабый оранжевый отсвет фонаря.
— Я буду рожать, — сказала она.
Роберт молчал довольно долго. Потом выдохнул — она услышала это через трубку, долгий тихий выдох, как будто он держал воздух и, наконец, отпустил.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Надежда.
— Ты обещал помогать.
— Обещал. И сдержу. — Голос у него был твёрдым — не той твёрдостью, которую берут для убедительности, а той, которая идёт изнутри. — Финансово — полностью. Всё необходимое. Клянусь.
Надежда, наконец, включила в коридоре свет. Сняла пальто, повесила на крючок. Посмотрела на своё отражение в зеркале у двери — обычная женщина тридцати восьми лет с усталым лицом и тёмными глазами, в которых было что-то новое. Что-то, чему она пока не знала названия.
— Роберт, — сказала она, — я хочу, чтобы ты понял одну вещь.
— Слушаю.
— Я рожу не потому, что ты попросил. И не потому, что мне некуда деваться. Я рожу, потому что я так решила. Сама.
Секунда тишины.
— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому я тебя и... — он запнулся, подбирая русское слово, — уважаю. Очень.
***
Она позвонила маме в ту же ночь. Мама жила в соседнем районе, в пятиэтажке на Гагарина, одна уже десять лет — отец умер от инфаркта, когда Надежде было двадцать восемь. Мама была женщиной крепкой, практичной, с руками, привыкшими к делу, и взглядами, которые сформировались в советское время и с тех пор почти не менялись.
— Мам, — сказала Надежда, — мне нужно тебе кое-что рассказать.
Она рассказала всё. Про Роберта — коротко, без подробностей. Про беременность. Про анализ. Про диагноз.
Мама слушала молча. Это само по себе было необычно — она была человеком, который обычно комментировал на ходу.
Когда Надежда замолчала, в трубке была тишина секунд десять.
Потом мама сказала:
— Он женат?
— Да.
— И не уйдёт?
— Нет.
Ещё пауза.
— И ты решила рожать?
— Да.
Мама снова замолчала. Надежда слышала её дыхание — ровное, тяжёлое. Потом звук, похожий на то, как человек садится на стул.
— Господи, Надя, — сказала мама. Не осуждающе. Просто — устало, как говорят, когда понимают, что переубеждать бесполезно и не нужно. — Ты понимаешь, что это будет?
— Понимаю.
— Не понимаешь, — сказала мама. — Пока не понимаешь. Но это ты поймёшь потом, когда уже нельзя будет иначе. — Пауза. — Я приеду завтра.
— Мам, не надо, я в порядке.
— Я приеду завтра, — повторила мама, и по этому тону Надежда поняла, что спорить бесполезно.
Мама приехала в одиннадцать утра с кастрюлей борща и пирогом с капустой. Поставила всё на кухонный стол, сняла пальто, повесила на тот же крючок, где висело Надеждино. Потом обернулась и посмотрела на дочь — долго, внимательно, как смотрят на человека, которого знают всю жизнь и всё равно каждый раз изучают заново.
Потом подошла и обняла — крепко, всем телом, так, что Надежда почувствовала запах её духов, которые та носила, сколько помнила — «Красная Москва», советский флакон, купленный ещё при отце.
Надежда не ожидала этого. Почему-то именно поэтому и заплакала — не от жалости к себе, а от неожиданности этой простой, тяжёлой, живой любви.
Мама молчала. Только держала.
Потом отпустила, отошла к плите, стала греть борщ. Как будто ничего не произошло. Как будто, так и надо.
— Садись, — сказала она. — Ешь.
Надежда села.
— Как его зовут? — спросила мама, не оборачиваясь.
— Роберт.
— Немец?
— Да.
Мама поставила тарелку перед ней, села напротив, сложила руки на столе.
— Он хоть человек порядочный?
— Да, мам. Порядочный.
— Помогать будет?
— Обещал.
— Обещал, — повторила мама с интонацией, в которой было всё её поколение, весь его опыт с мужскими обещаниями. Но больше ничего не сказала. Только посмотрела на тарелку перед Надеждой: — Ешь, говорю. Ты теперь не одна ешь.
Надежда взяла ложку.
За окном капало с крыши — март, наконец, сдавался, снег начинал таять. Медленно, нехотя, но таял.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.