Сны Сципиона

Квинт Фабий тогда свернул полу тоги и произнес: «Вот здесь я приношу вам войну и мир; выбирайте любое!»

Может, он надеялся, что сенаторы Карфагена в ужасе закричат: «Мир! Мир! Дай нам мир!»

Но пунийцы ответили: «Выбирай сам!»

И осторожный Квинт Фабий распустил полу тоги и произнес: «Я даю вам войну!»

И Карфаген эту войну принял.

Я помню, как узнав про возвращение послов, мы с Гаем Лелием помчались на Форум узнавать новости. «Война!» – разнеслось по Городу. И первое, что я сказал Лелию: «Мой отец будет командовать армией, и мы отправимся с ним».

В другое время консулы стали бы кидать жребий – кому воевать, а кому остаться и блюсти порядок в Городе. Но эта новая война заставила обоих консулов собирать армии, а жребий должен был только определить, где консулу воевать во главе легионов. Риму предстояло вести две войны одновременно – товарищ отца по консулату Тиберий Семпроий Лонг получил по жребию Африку, а мой отец – Испанию. Вместе с отцом легатом отправлялся его младший брат Гней. Я должен был сопровождать отца как командир конной разведки. В этот отряд конницы входил и Лелий как юноша из всаднического сословия.

Что мне вскоре доведется отправиться в армию, говорили еще с прошлой зимы, а посему отец выделил мне средства на оружие и назвал имя лучшего мастера. После такой рекомендации я надеялся получить сверкающий доспех, нечто восхитительное, достойное стихотворных строк самого Гомера. Но вместо Ахиллова оружия передо мной выставили кусок весьма плохо выкованного металла, который к тому же, едва Диодокл стал затягивать ремни, впился мне в правую подмышку так, что я не смог двинуть рукой. Я спокойно снял панцирь, швырнул под ноги оружейнику (панцирь загрохотал, как ворчливый гром в душный вечер) и сказал:

– Переделай.

Мастер вспыхнул, залился краской, мне показалось, даже волосы у него на голове налились кровью.

– Это отличная работа!

– Переделай! Чтобы он сидел на мне как влитой.

– Публий, ты просто вырос после первой примерки.

– Даже на полпальца нет, – ответил я.

Оружейник глянул зло исподлобья, беззвучно шевельнул губами, а затем кликнул раба, что помогал в кузне, тот припорошил панцирь изнутри толченым углем и надел мне на голое тело. Где на теле остались самые темные следы угля, он отметил на панцире светлые пятна. Три дня они перековывали доспех, пока я не принял от него работу. Потом дома отполировал металл куском акульей шкуры. Наверное, теперь это был самый лучший панцирь в нашей римской армии.

Так я обнаружил, что уверенное спокойствие, соединенное с упорством, зачастую действует куда эффектнее, нежели скандал и крики. Скандал – это напор ветра, который люди привыкли пережидать, чтобы далее продолжить свой путь. А если вы командуете людьми, то должны заставить их двигаться в нужном направлении и не позволять уклоняться. Но при этом они обязаны верить, что сами хотят идти туда, куда вы им указываете.

Дома, надев доспехи и шлем, я отправился в матушкину комнату, отыскал ее самое лучшее бронзовое зеркало и принялся себя рассматривать. В отражении я увидел юное улыбающееся лицо, буйные кудри, что выбивались из-под шлема, и понял, что из зеркала на меня смотрит не бешеный Арес, греческий бог кровавой и бесшабашной бойни, а мудрая Афина, покровительница героев.

К слову, Эмилия, моя супруга, пользуется исключительно серебряными зеркалами.

* * *

На Сицилию можно было попасть только морем, и в Испанию морской путь куда удобнее и короче, чем по суше, потому каждому консулу предстояло снарядить большой флот для перевозки своих войск. Тиберий Лонг оказался куда проворнее отца, и практически все имевшиеся в наличии корабли достались ему – он первый с двумя легионами отбыл на Сицилию, а мой отец собирал еще два месяца потребные 60 пентер[24], чтобы загрузить на них два только что набранных легиона. Теперь я уже не могу сказать точно, почему мы так медлили, отправляясь в первый поход. Наверное, отец полагал, что Ганнибал после осады Сагунта не сможет быстро собрать армию, что война для него так же внезапна, как и для Рима, что Пуниец выступит только поздним летом… К тому же мы запаздывали независимо от наших желаний – то набор в легионы шел слишком медленно, то не было нужного числа кораблей, то не подвезли провиант. Но – не исключаю – что ожидали послов Карфагена с мирными предложениями. Не дождались.

Пока наши послы ездили в Карфаген, Сагунт был взят, разграблен, а жители перебиты. На месте прежнего города Ганнибал основал свою колонию, назвал ее Карфагеной-Спартагеной и разместил в крепости пунийский гарнизон.

Итак, Ганнибал стер нашего несчастливого союзника с лица земли, а мы оказались втянуты в войну, к которой были катастрофически не готовы. Звучит нелепой насмешкой – Рим, и не готов к войне! Но это было именно так, потому что нас ждала такая война, которой никто до той поры не видывал.

* * *

Наконец мы выступили. Двигаясь вдоль побережья, наш флот достиг Массилии, чтобы встать на якорь у восточного устья Родана[25].

Мы совершенно не представляли, что делает Ганнибал после взятия Сагунта и как он планирует вести войну. Отец полагал – да и все люди в его штабе тоже – что единственная дорога для его армии в Италию – это путь по морю. Посему Ганнибалу придется пробиваться с боями вниз по берегу Родана к побережью, чтобы отыскать здесь флот, который мы ему, естественно, не отдадим, раз за разом рассуждали на совещаниях в палатке полководца. Довольно скоро я усвоил один очень важный урок: глупо полагать, что ваш противник мыслит точь-в-точь так же, как и мы, и станет поступать именно так, как мы напридумывали на военном совете за него.

* * *

Разбив лагерь, отец мой отправил в разведку конные отряды (в том числе и мой), дабы выведать, что происходит в округе и где теперь Ганнибал. Тогда мы еще не ведали, с кем нам довелось столкнуться и как опасен наш новый враг. Известия, полученные от аборигенов, оказались тревожными – говорили, что Ганнибал перевалил через Пиренеи, теперь идет через Южную Галлию и вот-вот будет готов атаковать Массилию. Все рассказывали о конных отрядах юрких нумидийцев, о толмачах африканцев, которые расспрашивали дорогу на Массилию. Добытые сведения подтверждали, что Ганнибал вот-вот объявится на побережье. Отец решил стоять на месте и встретить Пунийца на дружественных нам землях. Дела складывались для нас поразительно удачно. Слишком удачно, чтобы не заподозрить ловушку.

Итак, мы ждали…

Лето заканчивалось, наступал секстилий[26]. Помню, как я впервые столкнулся с нумидийскими всадниками. Низкорослые воины без доспехов на крошечных быстрых лошадках куда лучше подходили для разведки, чем наши конники. Издалека они показались нам смешными, маленькими, будто подростки, и совсем неопасными, пока один из них, метнув дротик, не сшиб наземь нашего всадника – тот легкомысленно решил прокатиться верхом без доспехов. Мы кинулись в погоню, но куда там – Ганнибаловы разведчики умчались, будто ветер, и мы не смогли никого из них ни настичь, ни сбить с коня. Это было тем более обидно, что наши лошади покрылись пеной, да и мы изрядно умаялись на жаре, но ничего не достигли.

Мы скакали довольно долго, преследуя варваров почти до самых стен лагеря Пунийца. Завидев частокол, мы вообразили, что отыскали наконец гнездо Ганнибала и теперь надо как можно быстрее сообщить об этом командующему. День уже клонился к вечеру, и мы повернули назад, однако не сумели добраться к своим до темноты. Пришлось устроиться на привал. Я выставил караульных, но мы с Гаем Лелием сменялись по очереди, чтобы проверять стоящих на страже. В любой момент я ожидал появления нумидийцев. Однако нас никто не атаковал. В римский лагерь мы прибыли только к полудню, измотанные, усталые, с весьма сомнительными сведениями. Отцу не понравились наши известия. Я помню, как он расхаживал взад и вперед по палатке, хмурил брови, а когда Диодокл принес кувшин разбавленного вина и нечаянно немного пролил, наполняя кубок, отец вдруг влепил ему такую затрещину, что парень отлетел к самому выходу из палатки. Диодокл валялся, облитый вином, кусая губы, чтобы не стонать от боли, а отец метался по палатке – он не понимал, что происходит, что задумал Ганнибал и что ему, римскому консулу, теперь делать. По его расчетам, Ганнибал должен был давным-давно подступить к Массилии, где мы его ждали во всеоружии. Почему этого не происходит? Почему Пуниец не идет к берегу? Чего ждет? Увы, я не мог тогда подсказать ответы на все эти важные вопросы.

В итоге отец решил идти навстречу Ганнибалу и дать бой.

Мы выступили на другой день рано утром. Консул торопился, но что толку – добравшись до места, мы нашли пустой, давно оставленный лагерь пунийцев. Скорее всего, он был пуст уже в тот час, когда мы издалека глазели на его частокол. Отряд разведчиков-нумидийцев оказался всего лишь обманкой Ганнибала, каковых нас ожидало в будущем еще множество. Мы двинулись дальше, опять никого не встречая, кроме поселений отнюдь не дружественных нам племен. Посланные в разные стороны всадники захватили нескольких местных парней. Но пленники почти ничего не понимали по-нашему, а у нас не имелось подходящего толмача, чтобы разъяснить ответы и вопросы, так что пленные нелепо трясли головами в ответ на наши гневные возгласы. Но одно слово аборигены поняли и без перевода: Ганнибал. Заслышав это имя, пленники указали на северо-восток. Не сразу мы поверили, что именно туда и ушел Ганнибал со своим войском. Получалось, что путь его лежал вовсе не к морю, что он решил двинуться через Альпы, чтобы опередить нас и оказаться в Италии прежде, чем мы сумеем туда вернуться на кораблях. Брошенный лагерь, отряд нумидийцев заставили нас потерять драгоценные дни.

Отец приказал поворачивать и самым скорым маршем идти к побережью.

Но как мы ни торопились, часы и дни утекли безвозвратно, и не нам дано было перевернуть эту безжалостную клепсидру[27].

Прибыв в Массилию, отец созвал военный совет. Многие были в растерянности, не ведая, что делать. Увы, хитрый Пуниец ускользнул от нас, как лис из дырявого силка. Так что мы были вынуждены поступать так, как он планировал и хотел. Он направлял нас к цели, и как ни пытались мы противиться, шли туда, куда нас вел Ганнибал. Это был путь к поражению, и мне кажется теперь, что отец это понимал уже тогда, в Массилии. Вернуться морем с армией прежде Ганнибала мы уже не успевали. К тому же Рим непременно должен был нанести Карфагену поражение в Испании – без этого нам пунийцев в войне не одолеть – мы знали это уже тогда.

И все же отец нашел выход, пусть и не самый лучший. Было решено, что дядя Гней двинется с набранным войском, как и планировалось, в Испанию, а отец спешно вернется в Италию без армии, только с небольшим личным отрядом на одном-единственном корабле. Отбыть мы должны были на другое утро. Это не страшно, уверяли мы друг друга, ведь в долине Пада[28] квартируются два легиона, и нам хватит сил, чтобы покончить с армией Карфагена одним ударом. За год до этого Рим основал в недавно завоеванных и еще незамиренных землях две колонии – одну в Кремоне, другую – в Плаценции, так что у нас наличествовали силы, на которые мы могли опереться. Такое решение позволяло консулу очутиться в Италии одновременно с Ганнибалом. Или – что было бы вообще замечательно, даже чуть раньше.

* * *

Два корабля вышли из порта на рассвете. Путь консульской пентеры лежал в Пизу, второй корабль вез посланцев в Рим и далее на Сицилию. Отец извещал Семпрония Лонга, что мы просчитались в своих планах, и звал консула на помощь на берега Пада.

Море волновалось, суля непогоду и скорые холода. По пути все спорили до хрипоты, сможет ли Ганнибал пройти через перевалы в Альпах, или потеряет в горах все испанское войско? Слоны, конница, – как протащить их по узким тропам, да еще осенью? На вершинах этих гор даже летом лежит снег, а в непогоду перевалы непроходимы. Пара повозок, небольшой отряд торговцев найдут, где укрыться от снега и ветра, но карфагенской армии пристанища никто не даст, она сгинет после первой же бури.

– Солдат Ганнибала перебьют варвары, сделают за нас всю работу, – уверял Гай Лелий. – Мы зря торопимся.

– Как он протащит через Альпы слонов? Нет, посуди сам… – обращался ко мне центурион Тит Карий. Отец взял его с собой в Италию, справедливо рассудив, что в новой армии будет не хватать командиров. – Они там сдохнут от холода. А уж про воинственных галлов и говорить нечего – варвары отрубят Ганнибалу голову, обдерут с нее мясо, череп обделают в серебро и будут пить из этого кубка в храме священное вино.

Увы, описанная столь красочно судьба ждала вовсе не Ганнибала, а несчастного Луция Постумия, что погубил двадцать пять тысяч нашего войска в Литанском лесу и сам пал в тот самый год, когда случилась трагедия под Каннами. Но все эти беды ждали нас впереди, кара богов за самоуверенность и недальновидность.

– Публий! – поманил меня отец. – А ты что думаешь об этом переходе?

Я подошел. К слову, качка почти не оказывала на меня действия, чем я весьма гордился, хотя море волновалось все сильнее, и многие наши спутники уже висели на бортах корабля и блевали, поневоле прекратив бурные споры.

– Думаю, что Ганнибал не так глуп, он не стал бы уничтожить свою армию ради прихоти, – я сам залюбовался своей рассудительностью, будто смотрел на себя со стороны. – Но если боги к нам милостивы, они пошлют снежную бурю на перевале и уничтожат его армию.

– Нет, – покачал головой отец и скривился. В отличие от меня качка изрядно его донимала. – На это никогда не стоит рассчитывать. Боги ничего не сделают за нас. Запомни это на будущее.

– Но можно свою удачу приписать богам. Тогда она станет вдвое значительнее, – предположил я.

– Сначала сделай так, чтобы эта удача тебе выпала, – пробормотал сквозь зубы отец.

* * *

Как-то Гай Лелий спросил меня, хотел бы я стать богом? Я подумал и ответил «нет».

– Почему? – искренне удивился Гай.

– Если бы я был злым и капризным богом, то делал бы много зла, и посылал бы достойным людям несчастия, лишь бы позабавиться.

– Но если ты был бы достойным богом, то поддерживал доблестных мужей в их начинаниях, – возразил Гай.

– То есть свершал бы за этих доблестных людей их великие дела?

Гай задумался.

– А все же было бы неплохо, если бы в трудный час кто-то могучий протягивал нам руку.

– А если этот могучий протянет руку нашим врагам?

Так довольно долго мы препирались, рассуждая о природе богов. Не помню точно, что мы еще говорили, а сочинять теперь не хочу.

Одно я знаю одно: боги не помогли нам в тот, первый год войны, не уничтожили Ганнибала в Альпах, как прежде не помогли несчастным жителям Сагунта – дротик, брошенный со стены осажденного города, тяжело ранил Ганнибала в бедро, но не лишил жизни. О, если бы он погиб тогда, мы бы никогда не узнали, от каких бедствий спас нас брошенный на произвол судьбы союзник. В наших поражениях не было злой воли богов, внимательный взгляд мог без труда разглядеть невероятную хитрость Пунийца и ту поразительную ловкость, с какой он заманивал нас в свои ловушки. Но в самые важные моменты жизни мы бываем безнадежно слепы.

Иногда меня посещает мысль, что богам нравится видеть нас на краю гибели, стоящих над пропастью, готовых в нее рухнуть, и наблюдать, как мы медленно от этой пропасти отползаем. Или падаем в бездну.

* * *

Я заканчиваю свой рассказ почти в темноте – масло в светильнике выгорело, огонек умирает. Ложась спать, я предвкушаю пробуждение – ведь я тут же вернусь к своим записям и продолжу рассказ. Я буду вновь юн и полон сил, снова переживу звездные часы своих побед. Но я не могу написать, что вернусь в счастливые годы – ведь это были годы кровавых потерь, мне придется заново переживать смерти близких и неизбывное горе.

Глава 4. Битва при Тицине[29]

Первый серьезный бой, в котором мне довелось принять участие, был самый безумным из всех сражений в долгой череде сражений той бесконечной войны, на которой я провел почти всю свою взрослую жизнь. Мне было семнадцать. Мои противники так долго кричали о моей молодости – сначала они указывали, что я слишком юн, чтобы командовать отрядом конницы, потом – два года спустя – что слишком молод для того, чтобы стать военным трибуном, что в итоге я казался себе еще очень долго юным. Я все время был слишком молод для чего-то…

И вот теперь я стар и жизнь прошла. Я не заметил, как преступил черту между молодостью и старостью. Должен признать – зрелым мужем я как будто и не был, а всегда был дерзким мальчишкой, умеющим поражать при этом своей расчетливостью и рассудительностью. Беда ли это?

Военным трибуном я стал в черный год Рима – в год битвы при Каннах. Я уже приготовился написать – самый страшный день в моей жизни… То есть я это написал – но тут же разровнял обратной стороной стиля написанное на воске. Сказать, что тот день был самым страшным – не сказать ничего. Для раба, которого приготовили к казни, самый страшный день – день его распятия. Но день этот страшен лишь для него одного. Для легионера, на которого пал жребий во время децимации, – он страшен и позором, и ужасом смерти – но лишь для него и для кучки несчастливцев, кого должны по жребию засечь до смерти и после этого обезглавить за то, что они кинулись бежать впереди легиона с поля боя.

Тот же день – я говорю о Каннах – был страшен как день казни для всего Рима. И он уж никогда не изгладится из нашей памяти – ни одна победа, даже одержанная мною над Ганнибалом, не сможет скрыть черную пропасть того поражения. Эта пустота зияет, слегка прикрытая тканью времени. Но стоит ступить на нее, и эта ткань, как любая другая, прогибается, пружинит, и под ногой открывается пропасть.

Меня упрекали, что я встречался с этим человеком – я имею в виду Ганнибала – что вел с ним беседу, что был любезен. Но я встречался с ним перед битвой, не слишком рассчитывая на успех, но лишь стараясь понять, каков он в тот день и час, чего мне ждать, как перехитрить того, кто вечно опережал римлян на поле брани. Да, я не преследовал его, не требовал выдачи и казни. Но коли Фортуна не уготовала ему погибнуть на поля боя, быть растоптанным слоном, или пасть, продырявленным дротиком, то устраивать ему подлую ловушку, убивать исподтишка, требовать казни – означало бы унижать Рим и память павших при Каннах. Напротив, я бы позволил ему жить как можно дольше, чтобы он видел, как разгорается звезда моего Города и закатывается звезда Карфагена… Впрочем, и сам свет римской звезды опалил меня.

Но я опять забегаю вперед. Последние события – совсем недавние. Ганнибал все еще жив, но скитается где-то в чужих землях и опасается за свою жизнь. Возможно, он переживет меня, но что это изменит?

Берега Тицина так далеко, что я уже не ощущаю – почти – холод той осени, хотя помню противный мелкий дождь, что лил, не переставая, несколько дней и ночей кряду. Земля размокла. Копыта коней и солдатские калиги[30] вязли в ней, как в липкой глине гончара. Было зябко и сыро, мы все время мерзли, даже в палатках, грея онемевшие руки над жаровней. Зимой римляне не отправляются на войну – для этого хороши летние месяцы между посевом и жатвой. Но Ганнибал все и всегда делал не так, как мы. В этой войне руководил он и наступал тоже он, а мы только оборонялись. Он бросал кости – мы проигрывали. И я знал, наверное, уже на берегах Тицина знал – пока мы будем позволять ему держать стаканчик с костями, пока будем отвечать ему, способные только обороняться, безуспешно силясь разгадать его хитрости, мы будем терять людей и земли.

Увертливость Ганнибала поражала. Пунийца никогда не было там, где его поджидали враги, но он возникал в другой стороне, где по всем законам очутиться никак не мог. Мы были уверены, что доблестью и упорством можно добиться всего – и раз за разом наши усилия шли прахом. Можно было быть бесшабашным как консул Семпроний или осторожным, как мой отец, – результат оказывался одинаковым – то есть катастрофическим. Или почти катастрофическим. Лишь стратегия Фабия Медлителя приносила плоды – но то были горькие плоды сродни отраве – Фабий сохранил армию, но позволил пунийцам разорять наши земли – убивать скот, жечь дома, насиловать женщин и детей. Но опять я забегаю вперед – Фабий Медлитель еще не сделался диктатором, и я (как и все римляне) еще не мог представить, с кем нам предстоит сражаться.

Мы верили в свою победу. Когда наш посол в Карфагене объявил, что он достает из своей тоги войну, знал ли он, сколько крови выплеснется следом на землю Италии? А если бы знал – повторил бы свой вызов осторожный Фабий? Судьба повелела ему произнести те слова, роковые для тысяч римлян. Да, мы верили в победу Рима. Мы же победили пунийцев там, где они были особенно сильны – на море – в прежней войне с Карфагеном. У нас не было флота – мы его построили. Несравненные воины на суше, мы стали сражаться на море, как на земле, сделав деревянные клювастые мостки, которые нарекли воронами. Коли мы одолели пунийцев на море, то неужели не победим их на земле? На своей земле, там, где нет никого сильнее наших железных легионов!

Но не стоит винить посла – не скажи он тогда: быть войне, Ганнибал все равно бы нашел повод столкнуть Карфаген с Римом. Он бы раззадорил нас иначе, и принудил бы именно нас сделать выбор, именно нас объявить, что война началась. Он жаждал войны, жаждал нашей гибели – и мир ему был не нужен. Впрочем, и в Риме многие стремились к войне, уверенные, что теперь-то они окончательно разобьют Карфаген.

Рим всегда гордился тем, что мы не бросаем союзников, и на словах мы их не бросили, мы объявили, что отомстим за несчастный Сагунт, уничтоженный Ганнибалом. Придем, победим, отстроим. В результате мы не победили в тот год. И вообще окончательно и навсегда чуть не проиграли. Но мы вернулись. В том числе и в Сагунт, и заново возвели его стены.

Ну вот, я опять тороплюсь, пропуская несчастья, спешу рассказать о победах. До них далеко. Как до теплой весны той холодной осенью на берегах Тицина.

* * *

Итак, наш корабль вошел в порт Пизы, и оттуда быстрым маршем мы направились к Паду, и консул принял под командование два легиона, расквартированные в Плаценции и Кремоне. Кроме того, мы призвали давших нам присягу галлов-бойев в наши вспомогательные отряды.

Свой лагерь отец решил устроить к северу от Тицина. Соорудив понтонный мост из лодок, мы переправились через раздувшийся от дождей Пад. Теперь мы стерегли дорогу на северном берегу, тогда как сама колония Плаценция и оставленный там отряд перекрывали дорогу с юга. Легионерам, которых взял под свою команду консул, здесь все было знакомо: ближайшие селения, реки, местные племена, и мы надеялись, что сможем это обернуть в свою пользу.

После того как Ганнибал ловко обдурил нас по ту сторону Альп, в долине Пада отец осторожничал и все время посылал конные отряды на разведку. Я командовал всадниками в одном из таких рейдов. Но все, что мне удалось сделать во время первой моей экспедиции в этих землях, так это увидеть, как встреченные мною галлы тут же пустились наутек – я даже не понял, были ли это местные жители или же они составляли какой-то летучий отряд Пунийца. Удрав, они тут же укрылись в зарослях тростника на берегу ближайшего ручья, и я благоразумно не полез за ними – подозрительность отца передалась и мне, я опасался засады.

Однако вскоре я увидел небольшой разъезд вездесущих нумидийцев – эти смуглые всадники на резвых некрупных лошадях появлялись, будто из-под земли и, рассыпавшись подобно шустрым насекомым, разбегались во все стороны, чтобы вскоре очутиться у нас под носом и тут же исчезнуть. Стало ясно, что Ганнибал уже здесь, в Италии, – пока мы ползали вдоль берегов Родана, пока решали, что делать, пока грузились на корабль, он миновал горы. Вопрос был в другом: как велика его армия, и много ли союзников он смог добыть из местных галлов по эту строну Альп? Племена здесь жили непокорные, и мы надеялись, коли они так упорно не желали подчиняться Риму, то проявят точно такую же строптивость и по отношению к пунийцам.

Как выяснилось, я ошибался (как и многие в те дни). Ганнибал взял приступом первое попавшееся непокорное селение, сжег дотла и вырезал всех – мужчин, женщин и детей, после чего разослал гонцов к тем, кто выжидал – браться ли за оружие или нет. Посланцы изложили ситуацию лаконично: либо вы сопротивляетесь и с вами происходит то же самое, что и с жителями дерзкого села, от стен которого не найти даже пепла, либо становитесь моими союзниками и получаете много-много серебра и золота, женщин и всего того, что сможете добыть вместе с Карфагеном мечом и копьем.

Один из посланцев Пунийца столкнулся с нашим конным разъездом из числа галлов-бойев – и те приволокли его в лагерь, где пленный изложил эти требования Ганнибала к местным племенам. Помнится, центурион Тит Карий закипел, будто котелок с водой, в который разом бросили горсть раскаленных углей. Он даже хотел на месте прикончить посланца. Отец остановил его. С происходящим сделать уже было ничего нельзя – Ганнибал опять опередил нас.