Волшебная кондитерская в сером городе

Глава 14. Руководство по воспитанию драконов

Утро в доме Андрея начиналось не с пения птиц, а с объявления войны. Войны тихой, пассивно-агрессивной и абсолютно изматывающей. Первым выстрелом, как всегда, была закрытая дверь в комнату Киры.

Андрей стоял на кухне, глядя на эту дверь, как на вражескую цитадель. Оттуда уже доносились первые аккорды чего-то душераздирающего, что, по мнению Киры, называлось музыкой, а по его — «прощальная песнь умирающего тролля».

— Так, ладно, — сказал он сам себе. — Начнем с малого. Завтрак. Мирное предложение.

Он достал из холодильника яйца. Его главным союзником и одновременно главным врагом в этом деле была «Сковорода-Ворчунья». Старый капризный артефакт, доставшийся ему от бабушки. Она умела готовить идеальный омлет, но только если у нее было хорошее настроение.

Андрей поставил ее на плиту. Руны на ее ручке недовольно мигнули красным.

— Доброе утро, моя красавица, — заискивающе пробормотал Андрей. — Ты сегодня просто сияешь!

Сковорода издала скептическое шипение. Он разбил яйца.

— Уверен, у нас получится самый восхитительный омлет во всем Чародоле!

Он вылил яичную смесь на сковороду. Та в ответ издала звук, похожий на стон, и руны вспыхнули особенно ярко. Через тридцать секунд по кухне поплыл отчетливый запах гари.

— Да что опять не так?! — не выдержал Андрей.

Из-под стола на него посмотрели два зеленых глаза. Кот Мурзик, единственный, кто был доволен таким исходом, облизнулся.

Андрей сгреб почерневший блин в мусорное ведро и сдался. Тосты. Тосты испортить было сложнее.

Так он и поступил.

С двумя тарелками с тостами Андрей подошел к вражеской цитадели. Музыка гремела так, что вибрировала дверь. Он постучал.

— Кира! Завтрак!

Музыка стала чуть тише.

— Я питаюсь скорбью этого бренного мира! — донесся из-за двери ее трагический голос.

— Отлично! — бодро ответил Андрей. — А к скорби подают тосты с джемом! Открывай!

Дверь приоткрылась на ширину цепочки. На него посмотрел один густо подведенный черным глаз.

— Я не голодна.

— Кира, тебе нужно поесть. И не забудь, у тебя сегодня дополнительное занятие по рунологии.

— Руны предсказали мое вечное страдание и, возможно, двойку, — отрезала она. — Я не пойду.

— Пойдешь! Мы это уже обсуждали!

— Ты ничего не понимаешь! — дверь захлопнулась, и музыка снова ударила по ушам с удвоенной силой.

Андрей остался стоять в коридоре с двумя остывающими тостами. Беспомощность. Вот что он чувствовал. Липкое чувство, что он абсолютно не справляется. Он мог починить сломанный левитационный стул, мог настроить капризный магический котел, но он не мог достучаться до собственной дочери.

В отчаянии он пошел к книжной полке. Там, между «Справочником по бытовым чарам» и «Историей магических войн», стояло его тайное оружие. Тонкая брошюра в кричаще-яркой обложке, которую он купил на прошлой неделе в магической лавке. На обложке улыбающийся волшебник обнимал рычащего фиолетового дракончика. Название гласило: «Как понять своего подростка-дракона». Автор: Магистр Фрейдус.

Он открыл ее на заложенной странице. Глава 5: «Эмпатический резонанс: как услышать то, о чем молчит ваш дракон».

— Так, — пробормотал он, читая инструкцию. — «Возьмите волос объекта...» — он посмотрел на плотно закрытую дверь. — «...каплю слезы (можно заменить родниковой водой)...» — водопроводная сойдет. — «...и, глядя на объект, произнесите заклинание, концентрируясь на желании понять его истинные чувства».

Добыть волос было миссией невыполнимой. Но вчера, убирая в ванной, он нашел один, короткий и черный, на ее расческе. Он достал его из кармана. Накапал воды из-под крана в ладонь. Встал напротив двери, закрыл глаза.

— Cor ad cor loquitur, — неуклюже пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом. — Audi quod non dicitur. Сердце говорит с сердцем, услышь то, что не сказано.

Он почувствовал легкое покалывание в висках и напрягся, пытаясь уловить хоть что-то из-за двери, кроме грохота музыки. Ничего. Заклинание не сработало. Провалилось, как и его омлет.

Андрей открыл глаза. В коридор, потягиваясь, вышел Мурзик. Он потерся о его ногу и громко мяукнул.

...Рыба...

Андрей вздрогнул. Что это было?

Кот снова мяукнул, глядя на него снизу вверх.

...Хозяин странный. Стоит. Лучше бы дал рыбов...

Андрей замер. Он не верил своим ушам. Вернее, мыслям. Он медленно опустился на корточки. Кот посмотрел на него.

...О. Опустился. Сейчас будет гладить. Надеюсь. А потом даст рыбов...

Заклинание сработало. Но оно зацепилось не за Киру за толстой дверью, а за ближайшее живое существо — за кота!

...Погладь меня. Нет, не там. Левее. За ухом. О, да-а-а. Хорошо. А теперь — рыбов...

Андрей смотрел в наглые зеленые глаза Мурзика, слушая этот бесконечный одноклеточный поток мыслей о еде и ласке, и ему стало смешно. Смешно и грустно одновременно. Он потерпел полное фиаско.

Действие заклинания закончилось так же внезапно, как и началось. В голове снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь обычным кошачьим «мяу».

Он встал. Посмотрел на бардак на кухне, на непробиваемую дверь в комнату дочери, на кота, который постоянно требовал еды, и почувствовал, как усталость наваливается на него свинцовым одеялом.

Андрей не мог больше здесь находиться.

— Все, Кира! — крикнул он, перекрывая музыку. — Собирайся! Мы уходим!

— Куда?! — донеслось из-за двери.

— Пить кофе! — рявкнул он. — Мне срочно нужен кофе. Где-нибудь, где тихо. И где нет котов, думающих о рыбе.

Это было начало их самой громкой ссоры. Ссоры, которая выплеснется на улицы и, по воле судьбы, приведет их на порог единственного места в городе, где им смогут помочь. Но в тот момент Андрей об этом еще не знал. Он просто хотел кофе.

Глава 15. Остывающее какао

После ухода Изольды Арнольдовны в воздухе еще долго витал невидимый холодок. Кондитерская, обычно пахнущая ванилью и карамелью, теперь хранила резкий запах мороза, словно духи Изольды были сделаны из гнева. Даже уютные фонарики под потолком, казалось, светили чуть тусклее.

Алина даже открыла дверь, чтобы впустить в кондитерскую немного свежего осеннего воздуха и прогнать остатки ледяного напряжения. Борис, оскорбленный до глубины души эпитетом «сельскохозяйственное животное», демонстративно отвернулся к стене и делал вид, что спит.

Тишину, которая медленно возвращалась в кондитерскую, разорвал яростный звон колокольчика. Он забился так, словно в него попала молния. Дверь распахнулась, и в магазинчик буквально ввалились два человека, окутанные аурой ссоры.

Первым был мужчина лет под сорок, с взъерошенными волосами и отчаянием в глазах. За ним, словно тень, следовала девушка-подросток. Она была с ног до головы одета в черное: тяжелые ботинки, рваные джинсы, балахон с изображением черепа. На запястьях у нее было столько кожаных браслетов и металлических цепей, что они тихо звенели при каждом ее гневном жесте. Ее лицо было бледным под слоем белой пудры, а глаза густо обведены черным карандашом, что делало ее похожей на рассерженную панду.

— Я просто не понимаю, что я делаю не так! — воскликнул мужчина, всплеснув руками. Он, казалось, обращался не к дочери, а ко всему миру. — Я работаю на двух работах, чтобы у тебя все было!

— Мне не нужны твое «все»! — отрезала девушка, и ее голос прозвенел, как разбитое стекло. — Я просто хочу, чтобы ты меня не трогал!

— Не трогал?! Кира, ты моя дочь! Я не могу тебя «не трогать»! Твоя учительница по рунологии вчера прислала мне магическую весточку! Снова прогул!

— Эта рунология — бред для тупых магов! Мне это неинтересно!

— А что тебе интересно?! Ходить в этом... траурном наряде и слушать свою ужасную музыку, от которой дохнут комнатные растения?!

— Это не траурный наряд, это стиль! И музыка у меня отличная! Ты просто ничего не понимаешь!

Они стояли посреди кондитерской, не замечая ни Алины, ни витрины с пирожными, ни даже укоризненно хрюкнувшего Бориса. Они были в своем собственном мире, полном боли и непонимания.

Алина поняла, что спорить с ними или пытаться их урезонить — бесполезно. Нужно было действовать иначе. Она взяла две самые большие кружки, какие у нее были, и громко поставила их на прилавок. Звук керамики о дерево заставил обоих спорщиков на мгновение замолчать и обернуться.

— Так, — решительно сказала Алина, глядя то на отца, то на дочь. — Объявляю перемирие. На пятнадцать минут. У меня есть специальное средство для таких случаев.

Она достала большую банку с какао-порошком, пахнущим шоколадом и орехами.

— Это «Остывающее какао», — пояснила она, насыпая порошок в кружки. — Оно обладает уникальным свойством: его невозможно пить, пока вы кричите друг на друга. Правила простые: вы садитесь в разные концы зала и молча пьете. Слова можно будет сказать потом, когда кружки опустеют.

Отец, Андрей, как прочла Алина на бейджике его рабочей куртки, выглядел ошеломленным. Кира смерила ее презрительным взглядом, но любопытство, кажется, взяло верх.

Алина залила какао горячим молоком, сверху бросила по горсти крошечных зефирок и протянула кружки.

— Вы — за столик у окна, — скомандовала она Андрею. — А вы, юная леди, — сюда, на стул у прилавка.

К ее удивлению, они подчинились. Андрей устало опустился на стул, а Кира, стараясь сохранить бунтарский вид, устроилась у стойки, отвернувшись от отца.

В магазинчике воцарилась тишина, нарушаемая лишь осторожными глотками. Алина делала вид, что занята пересчетом сахарных жемчужин, но краем глаза наблюдала.

Вот Андрей сделал первый глоток, и напряженные плечи его немного опустились. Его взгляд, до этого мечущийся по кондитерской, наконец сфокусировался на плывущих в кружке зефирках. Он выглядел так, словно не спал несколько суток. Вот Кира, с преувеличенной досадой дуя на пенку, поднесла кружку к губам. Ее воинственно сжатый рот чуть смягчился. Она нехотя сделала еще один глоток, и ее плечи, задранные до ушей, медленно, по миллиметру, поползли вниз.

Сладкий теплый напиток делал свое дело. Он не решал их проблем, но он заставлял их остановиться. Сделать паузу. Выдохнуть. Когда они допили, ссора уже выдохлась, оставив после себя лишь горький осадок неловкости.

Андрей поднялся первым. Он подошел к прилавку, чтобы расплатиться.

— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя на Алину. — Простите за... сцену.

Кира тоже встала и, не говоря ни слова, направилась к выходу, но у самой двери она на мгновение обернулась и бросила на Алину быстрый, почти неуловимый взгляд. В нем не было благодарности, но и прежняя враждебность испарилась.

Когда за ними закрылась дверь, Борис наконец поднялся.

— Ну вот, — прохрюкал он, подходя к Алине и требуя свою порцию ласки. — Теперь ты еще и семейный психолог. Хозяйка, тебе нужно брать с них тройную плату: за какао, за моральный ущерб и за аренду поля боя.

Алина рассмеялась и почесала его за ухом. В этот момент колокольчик над дверью звякнул снова, на этот раз тихо и мелодично. На пороге стояла Марья Петровна из библиотеки, держа под мышкой толстую книгу.

— Алиночка, милая, я только на минутку, — прошептала она, оглядываясь, словно шпион. — Забыла сегодня утром взять «Леденцы для тишины». Подростки совсем распоясались.

Но внимание Алины тут же переключилось. Из большой плетеной корзинки, которую Марья Петровна держала в руке, высунулась любопытная розовая мордочка с крошечными черными глазками-бусинками. Это была очаровательная мини-пиг девочка, с бантиком, нелепо привязанным к одному ушку.

— Ой, а это кто у вас? — умилилась Алина.

— А это моя Цветлана, Цветик, — с гордостью сказала Марья Петровна. — Нашла ее совсем крохой, кто-то выбросил. Теперь вот со мной живет. Она очень тихая, не то что некоторые…

В этот момент Борис, который до этого с презрением смотрел на всех посетителей, замер. Он увидел ее. Его уши встали торчком, а хвост-крючок, обычно висевший неподвижно, робко вильнул один раз. Он издал звук, которого Алина никогда раньше не слышала — не ворчание и не хрюканье, а что-то похожее на удивленный вздох.

Цветлана, заметив его, кокетливо хрюкнула и тут же спряталась обратно в корзинку.

Борис, будто во сне, сделал шаг по направлению к библиотекарше, но та уже расплатилась и, помахав Алине, вышла.

Борис остался стоять посреди кондитерской, глядя на закрывшуюся дверь с совершенно глупым и ошарашенным выражением на пятачке.

— Так, — наконец произнес он, приходя в себя и пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. — Чего стоим? Пора работать! Пойду проверю запасы печенья. На всякий случай.

И он, стараясь сохранять невозмутимый вид, удалился под прилавок, хотя Алина заметила, что он еще несколько раз украдкой бросил взгляд на дверь.

Глава 16. Пирожное «Нежный вечер»

Виктор сидел в своем кабинете, глядя на стопку пергаментов, которые, кажется, размножались почкованием. Сегодняшним апофеозом абсурда стал «Умный калькулятор», который после магического сбоя начал выдавать все финансовые расчеты в виде скорбных хокку.

Бюджет на дороги.
Снова дыры в полотне.
Осень плачет.

Он с силой потер виски. Раньше он бы просто разозлился. Но после того визита в кондитерскую, после той чашки простого, настоящего чая, что-то изменилось. Он обнаружил, что в городе есть место, где можно выдохнуть. И теперь, когда давление становилось невыносимым, его ноги сами несли его в тот самый переулок.

Он вошел в «Сладкую Фантазию» как в тихую гавань. Аромат выпечки окутал его, смывая запах пыльных бумаг и едких чернил. Алина, хозяйка, протирала банки и, увидев его, улыбнулась так, словно только его и ждала.

— Господин мэр! — весело поприветствовала она. — У вас сегодня вид человека, который пытался договориться с горгульей.

— Хуже, — вздохнул Виктор, опускаясь на уже привычный стул у дальнего столика. — С калькулятором-поэтом. Мне, пожалуйста, вашего чая. Двойную порцию.

— Одну минуту! — она засуетилась у чайника.

— Опять пришел, — донеслось ворчание от входа. Говорящая свинья, Борис, окинула его тяжелым взглядом. — Сейчас опять будет жаловаться на тяжелую долю власти. Будто у нас тут клуб анонимных чиновников.

Виктор был слишком уставшим, чтобы спорить с поросенком. Он дождался, пока Алина поставит перед ним дымящуюся чашку «Чая для душевного равновесия», и сделал большой глоток. Тепло разлилось по телу.

— Дело не только в работе, — неожиданно для самого себя сказал он. — Изольда опять недовольна.

Алина присела напротив, вся превратившись во внимание.

— Она приходила сюда, — продолжил Виктор, глядя в чашку. — Разумеется, ничего не сказала, но я знаю этот взгляд. «Инспекция». Она считает ваш магазинчик... безвкусицей. Неправильным. Теперь дома напряжение такое, что можно ножи точить. Что бы я ни делал — все не так. Купил ей новые магические серьги — «слишком вычурно». Предложил пойти в театр — «банально». Я просто... не знаю, чего она хочет.

Он замолчал, удивленный собственной откровенностью. Он, мэр города, жалуется на жену двадцатилетней девушке, торгующей пирожными. Абсурд.

Алина молчала с минуту, задумчиво накручивая на палец прядь волос.

— Господин мэр, — наконец мягко сказала она. — А давно вы дарили ей что-нибудь... просто так? Не потому что праздник или потому что она расстроена. А просто потому, что увидели и подумали: «Это ей понравится».

Виктор задумался. И не смог вспомнить. Все его жесты были реакцией: на ее недовольство, на протокол, на дату в календаре.

— Может быть, — продолжила Алина, словно читая его мысли, — она просто хочет вашего внимания? Не внимания мэра, который решает проблему. А внимания Виктора. Мужчины, который видит в ней свою любимую.

Она поднялась и подошла к витрине. Ее палец указал на одно из пирожных, настоящее произведение искусства. Оно было похоже на маленькое облачко из белого крема, с каплей розового джема в центре и одним-единственным засахаренным лепестком фиалки сверху.

— Вот, — сказала она. — Возьмите ей это. Это пирожное «Нежный вечер».

— И что оно делает? — скептически спросил Виктор. — Гарантирует нежный вечер?

— Оно лишь создает повод, — улыбнулась Алина. — У него есть одно условие. Вы должны отдать его ей, не говоря ни слова о работе, о проблемах, о калькуляторах-поэтах. Просто придите, заварите чай и скажите: «Дорогая, я увидел это и подумал о тебе».

Она аккуратно упаковала пирожное в изящную коробочку и перевязала ее атласной лентой.

Виктор смотрел на коробочку в своих руках. Это было так просто. И так до смешного нелепо.

— Спасибо, Алина, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка надежды, которую он сам от себя не ожидал.

Он вышел из кондитерской, чувствуя себя немного глупо, но одновременно и решительно. В одной руке у него был портфель с городскими проблемами, а в другой — маленькая радость для жены.

Глава 17. Начало оттепели

Вечер в доме Изольды Арнольдовны наступал по расписанию, как и все остальное. В ее доме, где царил идеальный, холодный порядок, даже тени, казалось, ложились на полированный паркет под выверенным углом. Воздух был неподвижен и прохладен, как в запертой шкатулке. Любой беспорядок — будь то случайная крошка или неуместная эмоция — немедленно пресекался.

Самозажигающиеся свечи вспыхнули ровно в половине восьмого, бросая теплые отблески на ледяной блеск серебра. Ужин, как всегда, был безупречен. Изольда сидела за столом, прямая и неподвижная, как статуя. Она обдумывала свой план. Разговор с господином Заславским из санитарной службы прошел успешно. Он был очень... восприимчив к ее доводам. Колесики бюрократической машины медленно, но верно начали вращаться в нужном направлении. Изольда Арнольдовна не испытывала злорадства. Она испытывала удовлетворение от хорошо смазанного механизма. Она не «мстила» этой выскочке с ее розовой дверью. Она «наводила порядок». Мир должен был функционировать по правилам, а не по наитию. По ее правилам.

Она ждала Виктора, готовясь к привычному сценарию: он войдет, устало бросит портфель, будет жаловаться на работу, они обменяются парой колкостей и будут ужинать в гнетущей тишине.Она уже приготовила дежурную реплику о том, что его портфель царапает паркет из мореного дуба. Эта предсказуемость была основой их брака последние лет десять.

Когда щелкнул замок, она даже не повернула головы. Но шаги мужа в прихожей были другими. Не тяжелыми, а какими-то... нерешительными. Он вошел в столовую, и в руках у него была маленькая картонная коробочка, перевязанная бежевой лентой.

Изольда вскинула на него брови. Что это? Неуклюжая попытка загладить вину за что-то, о чем она еще не знает?

Виктор подошел к столу и молча поставил коробочку рядом с ее тарелкой.

— Что это? — спросила она, и ее голос был холоден, как хрусталь бокалов.

Он не стал оправдываться или жаловаться. Он просто посмотрел на нее, и сказал слова, которые выбили ее из колеи своей неожиданной простотой.

— Дорогая, я увидел это и подумал о тебе.

Изольда замерла. Не «прости», не «я устал», не «позволь мне загладить вину». А «я подумал о тебе». Фраза, которую она не слышала уже много лет. Ее пальцы, лежавшие на белоснежной салфетке, дрогнули.

Она с подозрением посмотрела на коробочку. Упаковка была слишком простой, не из тех элитных кондитерских, где она иногда заказывала десерты для приемов. Она знала, откуда эта коробка. И это делало ситуацию еще более странной.

Медленно, словно опасаясь подвоха, она развязала ленту и открыла крышку. Внутри, на пергаментной бумаге, лежало одно-единственное пирожное. Белое, воздушное, как облачко, с капелькой розового джема и одним засахаренным лепестком фиалки. Оно было до смешного простым. Не вычурным, не перегруженным магическими эффектами. Оно было... изящным.

Изольда подняла на Виктора глаза, ища подвох. Но он просто стоял и смотрел на нее с какой-то робкой надеждой.

— Ужин стынет, — только и смогла сказать она, потому что привычные колкости застряли в горле.

Они сели за стол. И впервые за многие месяцы, а может, и годы, ужин прошел не в давящей тишине, а в легкой беседе. Виктор не жаловался на калькулятор-поэт. Он спросил, как прошел ее день в попечительском совете, и, кажется, даже выслушал ответ.