Невозможное возможно

Граф резко обернулся. Его лицо мгновенно стало чернее грозовой тучи, брови сошлись над переносицей, а ноздри расширились в сдерживаемом гневе. Он сделал шаг ко мне — так близко, что я почувствовала запах лаванды от его тела и едва уловимый аромат дорогого табака.

— Да как ты смеешь?! — голос графа прозвучал низко и раскатисто, словно отдалённый гром. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Для этого ты требовала встречи? Ты… — он сделал паузу, смерив меня презрительным взглядом с головы до ног, — падшая девка, которая поставила пятно на мою репутацию!

Он отступил на шаг, провёл рукой по волосам, пытаясь взять себя в руки, но ярость всё равно прорывалась в каждом слове:

— Ты думаешь, я позволю какой‑то девке, чьё имя уже ничего не значит, опорочить род Корвиных? Нет! Это пятно можно смыть только кровью — твоей кровью!

Его глаза сверкали яростью, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто ему хотелось схватить меня за плечи и встряхнуть как следует. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь учащённым биением моего сердца.

Я отступила на шаг, упёрлась спиной в холодную стену кабинета. Ноги дрожали, но я заставила себя поднять взгляд и посмотреть ему в глаза:

— Но ведь вы даже не выслушали меня… — голос дрогнул, но я продолжила, собрав остатки смелости. — Я не делала того, в чём меня обвиняют. Это клевета, граф. Чистая, бесстыдная клевета.

Граф усмехнулся — холодно, без тени веселья. Его губы изогнулись в жёсткой усмешке, а в глазах по‑прежнему читалась непримиримая решимость.

— Клевета? — переспросил он, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Ты думаешь, мне нужны доказательства? В свете уже все всё знают. Репутация — хрупкая вещь. И если её не защитить сейчас, завтра от моего имени останется лишь эхо.

Я попыталась что‑то возразить графу, но вдруг двери резко распахнулись с громким стуком — и в кабинет вплыла девушка неземной красоты.

Она двигалась с нарочитой грацией, будто на сцене: тонкий стан, затянутый в платье из серебристо‑голубого шёлка, длинные светлые волосы струились по плечам и спине, ловя отблески света от канделябров. Черты лица — идеальные: высокие скулы, пухлые губы, большие глаза цвета морской волны. Но при всей этой красоте в ней было что‑то отталкивающее, неприятное — словно за ангельской внешностью скрывалась иная суть. Про таких говорят: «овечка в волчьей шкуре».

Граф резко обернулся на звук. Его лицо на мгновение исказилось досадой, но он тут же взял себя в руки и натянуто улыбнулся.

— Милый, ну, где ты? — пропела девушка, игнорируя моё присутствие. Её голос был мелодичным, почти музыкальным, но в интонациях сквозила властность. — Я уже заждалась тебя. Мы же собирались на прогулку в сад, помнишь? Ты обещал показать мне новые розы…

Она подошла ближе, небрежно скользнув по мне взглядом — холодным, оценивающим, с ноткой презрения, — и взяла графа под руку, прижавшись к нему всем телом. Пальцы с длинными, безукоризненно ухоженными ногтями слегка сжали его рукав, словно напоминая: «Ты мой».

Я невольно отступила на шаг, чувствуя себя ещё более неуместно в этом роскошном кабинете, в своём потрёпанном платье, рядом с этой блистательной парой.

Граф слегка напрягся, но не отстранился. Вместо этого он бросил на меня короткий, раздражённый взгляд — мол, «можешь убираться» — и повернулся к девушке:

— Да, конечно, Лиана, — произнёс он уже мягче, почти ласково. — Сейчас, дай мне минуту…

Девушка прямо со страниц любовных романов, и имя такое Лиана — такая прям «ох и ах»: безупречная причёска, томный взгляд, шёлковое платье, подчёркивающее каждый изгиб. «Так, Лена, бери себя в руки, — мысленно одёрнула я себя, — иначе твоя книга будет короткой. Точнее, так и не начавшейся».

Что‑то щёлкнуло в голове. Ну правильно — лучшее спасение — это нападение.

— Стоп, стоп, стоп! — начала я, вдохнув полной грудью свежего воздуха, который, казалось, наполнил меня решимостью. — Я правильно понимаю, что меня хотят казнить за измену? Что я нечиста? — Мой голос зазвучал увереннее, громче, эхом отражаясь от стен кабинета. — А вы, граф, чисты? Хранили верность до брачной ночи? Или эта ваша… — я запнулась, подбирая нужное слово, — девица, — я кивнула в сторону ошеломлённой красавицы, — чиста? Не порочит вашу честь?

Девушка, только что взявшая со стола поднесённый чай и сделавшая глоток, от услышанного резко выплюнула напиток обратно — прямо на своё безупречное платье. Брызги разлетелись по сторонам, несколько капель попали на мраморный пол, оставив тёмные пятна.

Она застыла с открытым ртом, глаза расширились от шока, щёки залились краской — то ли от гнева, то ли от смущения. Её идеальная маска треснула, обнажая растерянность.

Граф резко обернулся ко мне. На мгновение в его взгляде мелькнуло удивление, почти восхищение дерзостью, но тут же сменилось холодной яростью. Он выпрямился во весь рост, и атмосфера в комнате снова накалилась.

— Как ты смеешь… — начал он низким, угрожающим тоном.

Но я не дала ему закончить:

— Смею, граф. Потому что, если уж судить по чести, давайте судить всех. Вы обвиняете меня в том, чего не видели. Но и я не видела, чтобы вы хранили целомудрие. Где доказательства? Где свидетели? Или ваш суд — это просто способ избавиться от неудобной невесты, чтобы заменить её вот этой… — я снова кивнула в сторону Лианы, которая всё ещё пыталась прийти в себя, — сияющей красавицей, готовой занять моё место?

Лиана наконец опомнилась. Она резко поставила чашку на стол — та звонко стукнулась о блюдце — и прошипела:

- Да как ты смеешь так со мной говорить, нищенка?! Ты даже не достойна стоять в одном помещении с графом!

— Зато я достойна правды, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — И справедливости. Или у вас в замке только одна правда — та, что выгодна вам?

Граф молча переводил взгляд с меня на Лиану и обратно. В его глазах читалась борьба: гнев боролся с любопытством, привычка к безоговорочному послушанию — с неожиданной логикой моих слов.

Тишина повисла в кабинете, густая и тяжёлая, как грозовая туча перед бурей. Я стояла, выпрямившись, с поднятой головой, чувствуя, как внутри разгорается огонёк надежды: возможно, впервые за долгое время я не жертва — я противник.

Лиана хотела, что‑то ещё завизжать, но граф остановил её, приподняв руку — резко, властно, без слов давая понять: «Молчи». Его взгляд на мгновение задержался на ней с немым укором, затем переместился ко мне. В этом взгляде читалось что‑то новое — не просто гнев, а интерес, словно я внезапно стала для него загадкой, которую захотелось разгадать.

Окончательно набравшись наглости — или смелости, или, может, с окончательно «поехавшей кукухой», — я выпрямилась во весь рост и заявила:

— Так вот. Пока идёт ваше расследование — а я надеюсь, что оно идёт, — попрошу предоставить мне покои на время его проведения. Покои, достойные графини, которой вы собирались меня сделать. И надеюсь, расследование будет честным и справедливым.

Я произнесла это твёрдо, чётко, почти чеканя слова. Голос не дрожал — хотя внутри всё тряслось, как осенний лист на ветру.

Закончив, я развернулась и быстрым шагом направилась к двери. У самых дверей притормозила, не оборачиваясь, и крикнула через плечо:

— Когда подготовят покои, сообщите. Я подожду в гостиной… И да, приведите моего фамильяра.

С этими словами я вышла и плотно закрыла за собой дверь. Припала к ней спиной, прижалась затылком к прохладному дереву и наконец выдохнула — долго, прерывисто, с дрожью.

Меня поглотил ураган эмоций: страх, ликование, неверие, что я только что это сказала, и — самое главное — робкая, ещё несмелая надежда. Получилось?

В голове пронеслось: «Это конец!» — но не как приговор, а как начало чего‑то нового. Будто я переступила невидимую черту, за которой уже нельзя отступить. Теперь либо победа, либо…

Но я запретила себе думать о «либо». Вместо этого выпрямилась, поправила сбившийся рукав платья и решительно направилась по коридору в сторону гостиной. Шаги звучали уверенно, спина — прямая, взгляд — вперёд. Пусть видят: я не сломлена.

Где‑то в глубине души зашевелилась мысль: «Анфидия, сейчас ты мне очень нужна». Я улыбнулась краешком губ. Моя маленькая спутница точно знает, что делать дальше. Главное — чтобы её поскорее привели.