Иерусалимский православный семинар. Выпуск 4
- -
- 100%
- +
И снова свидетельствует Кавелин: «Подтверждением этого предания кроме местного образа, на коем изображается Архистратиг, попирающий лежащего навзничь “Санчака”, служит отчасти и то, что из всех иерусалимских церквей лишь на куполе церкви Архангельского монастыря водружен четвероконечный металлический крест, держимый Архангелом. Монастырская церковь уютная и опрятно содержимая, особенно с тех пор как предоставлена во временное пользование Русской Духовной Миссии для ежедневного служения (до 1864 года). Кроме вышеупомянутого местного образа святого Архангела Михаила в ряду местных же икон изображение преподобного Саввы Освященного. В этой церкви на правой стороне есть небольшой параклис без иконостаса, с прислоненным к стене престолом, во имя святого Иоанна Златоустого, устроенный, как можно полагать, дарами русского царя Иоанна IV в память его царской щедрости. На древней иконе большого размера, висящей на южной стене, изображен святой с именословным благословением, и вообще иконы сей церкви имеют печать древности».[35]
И сейчас в церкви из первоначальной росписи сохранились фрески, с изображениями Георгия Победоносца и Димитрия Солунского.
Св. Георгий Победоносец
Св. Дмитрий Солунский
И вот сейчас мы переходим к самому интересному. В 1842 г. вице-канцлер граф Нессельроде в связи с политической обстановкой на Ближнем Востоке, «назначением в Иерусалим протестантского епископа и при действиях англиканских миссионеров» предложил Николаю I «избрать кроткого, благоразумного иеромонаха или архимандрита и отправить его в Иерусалим в качестве поклонника. По прибытии туда он мог бы, исполняя все обязанности богомольца, стараться снискать доверие тамошнего духовенства, постепенно вникать в положение Православной Церкви, сообразить на месте, какие всего удобнее бы было принять меры к поддержанию Православия и делать при случаях некоторые полезные внушения греческому духовенству от собственного своего имени и с братскою любовию, стараясь притом убедить его в благочестивом соучастии Высочайшего Двора к единоверцам нашим…»[36]
ЗАПИСКА АРХИМАНДРИТА ПОРФИРИЯ ПОСЛАННИКУ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ В. П. ТИТОВУ С ПРОЕКТОМ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО СОЗДАНИЮ РУССКОЙ ДУХОВНОЙ МИССИИ В ИЕРУСАЛИМЕ
6 января 1845 г.
1. В Иерусалиме учреждается Духовное посольство Церкви Российской к Церквам Палестинской, Александрийской и Антиохийской, или российский общежительный Святопоклонский монастырь первого класса.
Дабы сей монастырь иноверцам казался учреждением богоугодным, а не политическим, для сего пребывающие там монахи объявляются поклонниками и переменяются в определенные времена. Согласно с сим и дается ему название Святопоклонного.
<…>
Святейший Синод уведомляет Патриарха Иерусалимского о водворении русского братства в Святом Граде и поручает оное молитвам и любви его, изъясняя, что оно водворяется для теснейшего единения Церквей Российской и Палестинской; для непрерывного моления о богоспасаемой России и о царствующем в ней Доме; для передачи милостынь Российской Церкви в казну Святого Гроба и тайных пожертвований частных лиц в пользу беднейших христиан Палестины; для нравственного надзора за русскими паломниками, но не для совершения над ними таинств и обрядов церковных, что предоставляется греческому духовенству; для защиты их в случаях и, наконец, для ученых занятий.
<…>
Российский монастырь учреждается в Иерусалиме с ведома турецкого правительства, дабы имел он вес и безопасность в Палестине.
<…>
Управление его вверяется архимандриту с титулом: настоятель Российского первоклассного Святопоклонского монастыря в Иерусалиме архимандрит…
Совет архимандрита составляют два старших соборных иеромонаха, которые должны иметь академические степени.
Два младшие иеромонаха и два иеродиакона очередные назначаются для богослужения.
Все монашествующие пребывают в Иерусалиме не более 7 лет…
<…>
Русское братство для безопасности, удобства жизни и беспрепятственного исполнения обязанностей его помещается в самом Иерусалиме. Лучшим приютом для него признается монастырь Архангельский по возвышенности местоположения и по внутреннему простору его и потому, что при нем есть сад. Но его надобно переделать.[37]
* * *21 августа 1847 г. был назначен состав русской духовной миссии в Иерусалиме, возглавлявшейся архимандритом Порфирием (Успенским). Вторым лицом в миссии, тем кто должен был принять начальствование, был иеромонах Феофан (Говоров), ныне известный как св. Феофан Затворник. Но 3 мая 1854 г. миссия была отозвана в связи с Восточной войной.
ВЫСОЧАЙШЕ ОДОБРЕННЫЙ ПРОЕКТ ОТНОШЕНИЯ МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ К НАЧАЛЬНИКУ РУССКОЙ ДУХОВНОЙ МИССИИ ЕПИСКОПУ КИРИЛЛУ
16 окт. 1857 г.
<…> Здание, назначенное для пребывания состоящей под начальством Вашим Духовной Миссии, едва достаточно для помещения ее и никакая часть оного не может быть уделена для другой цели. Архангельский монастырь, Патриархом Иерусалимским предоставленный, в случае тесноты, в распоряжение Миссии, построен по старинному обычаю края, весьма неудобно; кельи оного тесны и темны. Помещение в этом необширном пространстве Русских поклонников, для которых, собственно, он назначен, подвергает их болезням, а мы до сих пор не имеем в Иерусалиме больницы для пользования наших соотечественников.
В последнее время многие правительства и даже частные лица старались улучшить положение своих единоверцев, посещающих Иерусалим. Даже евреи имеют там больницу, содержимую Ротшильдом и странноприимный дом, устраиваемый Монтефиоре.[38]
* * *Русская миссия стала скупать земли и строиться, но это уже другая история. Между тем русские паломники (и не только русские, как мы сейчас увидим) продолжали останавливаться в Архангельском монастыре пока строилась Русская Миссия, да и после тоже.
Кавелин в 1858 г. пишет: «Ныне Архангельский монастырь, не завися от лавры Преподобного Саввы, служит для помещения русских богомольцев мужеского пола, духовного чина и бессемейных мужчин; заведует им, как и прочими монастырями, особый игумен из славян».[39]
Пора осмотреть и сам двор. Как было сказано министром иностранных дел князем Горчаковым, он «построен по старинному обычаю края» – замкнутый двор, способный выдержать осаду даже после падения города, с собственными запасами воды в цистерне, расположенной под плитами двора и, соответственно, колодцем. И вот здесь, в закоулках и галереях монастырского двора мы можем видеть свидетельства эпохи. Не все из этих граффити сейчас можно прочесть, большинство из них повреждены, но вот, что можно:
ИЗДЕСЬ НАХОДИСЬ ИЗРОСИЙ ГОРО
ДА ВОРОНИЖА ПОКЛОННИК
ИВАН БИРИЗОВСКИЙ
1857
КУРСКОЙ СЕЛА КУДЕНИЦИНА
Г ИВАНЪ ДОРОХОВ 1857
ВЪ
Рядом на том же камне надпись почти что вся сбитая, предположительно на болгарском языке.
Вот еще надпись, похоже на дневник путешествия:
МИХАИЛЪ ЖИВОНОСНАГ
СПАСОВЕ И ОГРОБ Ε
ТУРЧИЯ ИЗ ЕРУСА ЛИМА
ОРЕИЕРОЛОМИ ТОЛМИ ЛЕ
НЕГ СВЕТУ ГОРУ
ОТИ ПОКЛОНИТЕСЕ
ПОИ ОН МЕБКОТИ 1868 ДО Д
Вот надпись совершенно сбитая, но по краю: СИЕ СХИМОНАХА… ЕРНИКО
На плитах двора:
Х: КОСТАН
ТИН СПИРУ
ТА ЕК
1871
Х конечно же означает ходжа – слово, которым арабы называют паломника и которое было в ходу у русских паломников в XIX в., а у болгар и сербов и сейчас легитимно (сказалось житие под турками).
А рядом, похоже, этот же Константин (Спирутаки?) еще раз подписался, но уже в 1888 г.
Понятно, что паломники здесь останавливались еще до Русской Миссии, приходившие своим ходом.
Это уже румынский паломник.
Вот плита, сохранившаяся не полностью, но можно разобрать: Х ТИМО – ходжа Тимофей; ТО ИЕРО – священник? Иеромонах? Или речь о том, что пришли в монастырь (это с учетом, что текст может быть не славянский, а греческий)? И внизу ХО: КИРИЛЛ – это тоже понятно: ходжа Кирилл.
Вот еще сербские паломники:
В центре храма в 1879 г. установлен небольшой столп с серебряным изображением архангела Михаила. По преданию, он указывает то самое место, где ангел стоял, разговаривая с царем Давидом.
Сейчас иконостас есть и в приделе Саввы. Сад продолжает цвести, но вход в него только через келью настоятеля, он же и единственный монах монастыря. В остальных помещениях живут арабские семьи, а в одной из келий располагается мастерская иконописца.
Отель у Патриарших прудов. Михаил Король
Посетители Старого Города, направляющиеся от Яффских ворот по ул. Давида, минуя одноименную цитадель, к другим иерусалимским достопримечательностям, не могут не пройти мимо этого выразительного монументального здания с северной стороны улицы. Трехэтажный дом возведен в свойственном для иерусалимской архитектуры второй половины XIX века «европейском штиле», и ему присущи всякие замечательные «архитектурные излишества», такие как, например, зубчатые арки над окнами с использованием декоративного орнамента, называемого «собачьи клыки» (dogtooth),[40] или каменные урны-вазоны на крыше.
Ныне это гостиница «Петра», даже скорее не гостиница, а «хостел», популярный в среде европейских бэкпэкеров («свободных» путешественников, игнорирующим по финансовым причинам общепринятые туристические рамки).
Здание «Петры» построено как «семейный» дом еще в конце 1840-х гг. Йосефом Амзалегом (отцом Хаима Амзалега, знаменитого яффского предпринимателя), богатым еврейским купцом, приехавшим из Гибралтара в 1816 г. Биографические сведения о нем отрывочны, но известно, что был он личным другом Мозеса Монтефиори, который во время своих палестинских вояжей гостил у Амзалега.
Первый этаж занимали магазины. В доме помимо жилых помещений, кухни и грандиозного обеденного зала, находилась синагога и йешива. В некоторых комнатах полы были вымощены серым и черным мрамором. Во всем чувствовался размах восточного купца, преклоняющегося перед европейскими стандартами… Й. Амзалег уехал в Яффу в 50-е гг. XIX столетия, а здание было приобретено Греческой Патриархией для доходных целей. В те же годы здесь размещается отель «Mediterranean», управляющим которого стал еврей-выкрест Моисей Горенштейн. В 1957 г. среди постояльцев пользующегося популярностью нового отеля автор «Моби Дика» Герман Мелвилл (1819–1891). Под впечатлением от поездки им написана большая поэма «Кларель: Поэма и Паломничество на Святую Землю» (1876), где одна из главок полностью посвящена гостинице «Mediterranean». Мелвилла потрясло прежде всего расположение гостиницы, вознесшейся своеобразным маяком над противоречиями живого и мертвого города.[41]
В 1866 г. гостиница «Mediterranean» покинула здание Амзалега и перебралась в дом Виттенберга, недалеко Шхемских ворот на ул. Альвад (ныне здание известно как «дом Шарона»). Именно там останавливались Чарльз Уоррен и Марк Твен.
А в 1871 г. гостиница вернулась в дом Амзалега. В это время тут гостевал 18-й президент США Улисс Симпсон Грант.
В общем, к началу XX в. «Mediterranean» снискал популярность среди европейских туристов. Но истинный расцвет начался с 1903 г., когда хозяином отеля стал некто Ирахмиэль Амдурский (1876–1966). Он был младшим сыном Йосефа Амдурского, благочестивого еврея, приехавшего в Иерусалим из местечка Индура (на идиш Адмур) Могилевской губернии. В Иерусалиме Й. Адмурский был широко известен как реббе Йоске Могилевер, открывший в Еврейском квартале Старого Города благотворительную столовую и дешевый ресторан для еврейских паломников. В дальнейшем он расширяет свою деятельность и открывает постоялый двор с гостевыми комнатами. В 1895 г. реббе Йоске умер, и управление хозяйством перешло к 19-летнему Ирахмиэлю Амдурскому. Гостиница поменяла несколько адресов и, наконец, в 1903 г. переехала в дом Амзалега и стала называться «Гостиница Центральная – И. Амдурски» (она же «Центральная», «Центр», «Сентраль»). Среди ее гостей евреи составляли большинство, однако гостиница пользуется популярностью как среди христиан, так и среди мусульман.
Главной привлекательностью гостиницы была ее близость к достопримечательностям Старого Города, да и цены на жилье были ниже, чем в других еврейских гостиницах. Таковых, впрочем, было не так и много, но конкуренцию они составляли серьезную, особенно знаменитый «Каминиц» за пределами стен Старого Города, где, например, в 1898 г. останавливалась свита кайзера Вильгельма Второго…
Ирахмиэль Амдурский
Конечно, с крыши «Амдурски» вид открывался такой, что у далекого от поэзии человека просто дух захватывало, а более близкий к ней не мог не написать что-нибудь прекрасное. Что зачастую и происходило с постояльцами. В мае 1907 г. в гостинице останавливается русский писатель Иван Алексеевич Бунин со своей молодой гражданской женой Верой Николаевной Муромцевой. Изначально они живут в «Каминице», но бунинская душа рвалась к святым местам, и на второй день пребывания в Иерусалиме, во время прогулки по Старому Городу, Иван Алексеевич и Вера Николаевна принимают решение переехать сюда, прямо в «жерло» Иерусалима, на ул. Давида:
«– Вот где надо было бы остановиться! – воскликнул Ян. – В путеводителе указаны гостиницы внутри города и, кажется, именно в этой улице. На обратном пути зайдем и узнаем, если будут свободные номера, непременно переедем…
Возвращаемся из Храма тем же путем. Заходим в отель. Свободные комнаты будут через два дня, Мы просим оставить одну за нами. Радуемся, что будем жить в самом Иерусалиме».[42]
Выбор был сделан в пользу гостиницы «Амдурски», второй знаменитой еврейской гостиницы в городе. Воистину, еврейское счастье преследовало Бунина! Благодаря курьезному стечению обстоятельств, Иван Алексеевич и Вера Николаевна были зачислены турецкими пограничными бюрократами не в категорию «русских православных паломников», а в группу еврейских туристов, которым взамен паспортов выдавали специальные «красные билеты», ограничивающие как срок пребывания на Святой Земле, так и географию путешествия. Например, владельцы этих пропусков не имели права передвигаться по Самарии и для того, чтобы побывать в Галилее, им приходилось совершать морское турне через Бейрут. Кроме того, различные русские странноприимные заведения оказались для возлюбленных закрытыми. Но возможно, это и к лучшему: не пришлось лезть в унизительные объяснения по поводу семейного статуса… И самое главное, Бунину удалось увидеть то, что неминуемо ускользало от взора «классических» паломников и в Иерусалиме, и в Вифлееме, и в Иудейской пустыне, и в Галилее…
Вид на бассейн царя Езекии с крыши дома Амзалега (конец XIX в.)
Что ж, отправимся вместе с Буниным и Муромцевой в новое жилье на Святой Земле, в этот «высокий узкий дом», где «на его крыльце – смуглый, быстро глазый еврей, хозяин нашего отеля».[43]
Вера Николаевна вспоминает: «В новом отеле публика была уже иная, чем в прежнем пансионе, больше всего было магометан в фесках и чалмах, у которых вокруг чалмы зеленый шелк – отличие побывавших в Мекке. Правоверные едят руками, не признавая ни вилок, ни ножей.
Вечер мы провели на крыше нашего отеля. И до чего там было хорошо!».[44]
«И до чего же там было хорошо!» – это ключевая фраза. Именно эта гостиница смогла стать основным сюжетным стержнем бунинского путешествия, точкой пересечения воспоминаний…
Главная особенность открывавшегося с крыши ландшафта – гигантский каменный бассейн с северо-восточной стороны отеля, так называемый «бассейн царя Хизкияху (Езекии)», или «Патриаршие пруды» (по принадлежности Греческой Патриархии). Практически увидеть этот водосборник в полном панорамном объеме больше, как с крыши этой гостиницы, неоткуда.
Первым отразил в литературе этот водоем, высеченный Иродом во время воздвижения верхнего дворцового комплекса, надо полагать, Иосиф Флавий в «Иудейской войне»:
«…На этом, составленном из глыб массиве, находилось вместилище для дож девой воды двадцати локтей глубины; над ним возвышалось еще двух этажное жилое здание, вышиною в двадцать пять локтей, разделенное на различного рода покои и увенчанное маленькими двухлоктевыми башен ками и трехлоктевыми брустверами» (5:4:3).[45]
Вышеупомянутый Мелвилл в своей поэме тоже не преминул заметить:
The inn abutted on the poolNamed Hezekiah's, a sunken courtWhere silence and seclusion rule,Hemmed round by walls of nature's sort,Base to stone structures seeming oneE'en with the steeps they stand upon.Прижался к дому водоем —То Езекии древний пруд —Глухой и каменный объемВ разломе равнодушных руд.Зажатый меж природных скалПовис над пропастью сей зал…[46]
Гостиница «Амдурски» в 1910-е гг.
А у Бунина и вид с крыши, и сам бассейн кочуют из произведения в произведение. В новелле «Иудея»:
«Иду по внутренним и наружным лестницам, на одном повороте останавливаюсь: за окном подо мной – громадный «водоем пророка Иезекии», темно-зеленая вода которого стоит прямо среди домовых стен с решетчатыми окошечками, пробитыми как попало – и очень высоко, и очень низко. Медленно спускается из одного такого окошечка кожаное ведро на веревке…
Солнце на закате. Я выхожу на крышу, снимаю пробковый шлем, и по голове моей дует с запада сильный и прохладный ветер. Небо глубокое, бледно-синее, без единого облачка. Я на темени Иудеи, среди волнистого плоскогорья, лишь кое-где покрытого скудной зеленью. Все мягкого, но очень определенного серо-фиолетового тона. Застывшие перевалы, глубокие долины, куполообразные холмы… За мной, в закате – оливковые рощи и раскиданные по холмам здания: католические приюты, школы, госпитали, виллы. На севере, на горизонте, – четкий известковый конус, гора Самуила. На востоке, за Кедроном и горой Елеонской, – Иудейская пустыня, долина Иордана и стеной нежно-фиолетового дыма заступивший полнеба, ровный и высокий хребет от века таинственных Моавитских гор. Прямо же подо мною плоской, голой кровлей желто-розового цвета лежит каменная масса небольшого аравийского города, со всех сторон окруженного глубокими долинами и оврагами».[47]
В стихотворении «Иерусалим»:
В полдень был я на кровле. Кругом, подо мной,Тоже кровлей, – единой, сплошной,Желто-розовой, точно песок, – возлежалДревний город и зноем дышал.[48]В новелле «Камень»:
«Открыв глаза, почему-то с особенной радостью увидал я нынче открытое окно своей холодной каменной комнаты… В тишине слышен плеск бурдюков, опускаемых из окон в зеленую воду водоема, еще полного густой тени; слышен зычный крик водоносов, бегущих по крытым уличкам базаров, говор и дробный стук копыт на площади возле цитадели».[49]
А вот что пишет Муромцева:
«Внизу подо мной водоем, в котором Давид увидал купающуюся Вирсафию. Я вижу, как из одного окна опускается в него кожаное ведро.
Затем думаю об Яне, которого я еще вполне не понимаю. Слишком он ни на кого не похож, и часто ему не нравится то, что я привыкла считать чуть ли не за непреложную истину».[50]
Налицо явление, имеющее отношение к «иерусалимской экстраполяции», то есть к переносу исторических локализаций на мифологические. И если уж превращаются остатки верхнего дворца Ирода в цитадель и башню Давида, то именно отсюда, сверху, он, царь Давид, и должен сойти с ума от вида обнаженной жены Урии, принимающей водные процедуры. И в бассейн Вирсавии естественным образом экстраполируются Патриаршие пруды им. Царя Иезикии…
39 лет спустя после путешествия на Святую Землю Бунин напишет одну из самых ошеломительных своих новелл – «Весной в Иудее», вошедшую в «Темные аллеи», местом кульминации рассказа назначит гостиницу Амдурского:
Открытка с видом гостиницы «Центральная» («Амдурски»)
«На одном повороте лестницы она приостановилась: там, глубоко внизу за узким окном, виден был древний “Водоем пророка Иезекииля” (возможно, память подвела писателя, и вместо царя Иезикии предложила в качестве исторического хозяина пророка Иезикииля. – М. К.), зеленоватая вода которого лежала, как в колодце, в квадрате соседних сплошных домовых стен с решетчатыми окошечками, – та самая вода, в которой купалась Вирсафия, жена Урия, наготой своей пленившая царя Давида».[51]
Друг Ирахмиэля Амдурского плодовитый писатель того времени Пинхас Граевский так описывает гостиницу в «Путеводителе по стране Израиля» (1909 г.):
«Гостиница находится на ул. Давида, в одном из самых элегантных кварталов Иерусалима, поблизости от Яффских ворот. Совсем рядом находится огромный восточный базар, англо-палестинский банк, немецкий банк (“Фрутигер”) и австрийская почта. Гостиница располагается прямо напротив Башни Давида… Здание – трехэтажное; состоит из цокольного этажа и двух жилых этажей. На первом этаже – трапезная, 19 × 9 м. Комнаты, окнами выходящие на фасад, – очень просторные и имеют выход на балконы с прекрасным видом на город и ул. Давида. На втором этаже – гостевые комнаты и большой салон для деловых встреч и музыкальных вечеров, а также одна семейная “свита”. Из окон салона открывается вид на восток, на Храмовую гору, на Масличную гору, на Иорданскую долину и Моавский хребет. Но нечто особое – это огромная терраса на крыше гостиницы, находясь на которой осознаешь смысл библейских слов: “Возведи очи твои и с места, на котором ты теперь, посмотри к северу и к югу, и к востоку и к западу” (Быт. 13:14). Вид с этой крыши – один из самых уникальных в Иерусалиме. Мебель в номерах и салоне – весьма удобная. Кухня – европейского стиля и абсолютно кошерная. Хозяева гостиницы – одни из самых уважаемых горожан, пользующиеся большой симпатией со стороны иерусалимцев».[52]
Современный вид гостиницы «Петра»
В доме Амзалега гостиница Амдурского просуществовала вплоть до 1930 г. Именно здесь, у Амдурского, 25 июля 1920 г. на одну ночь останавливается верховный комиссар подмандатной Палестины Герберт Самуэль, дабы встретить субботу в Старом городе и помолиться в синагоге Хурва (где, кстати, должность габбая занимал Амдурский).
В 1929 г. одним из последних знаменитых постояльцев «Централя» (до его переезда на новое место) был рабби Йосеф-Ицхак Шнеерсон, 6-й адмор династии любавических хасидов (хабадников).
Кстати, и сам Ирахмиэль Амдурский с семьей проживал в этом же здании (потом переехал в «дом Амдурского» в иерусалимском районе Ромема).
В гостинице также постоянно функционировал кошерный ресторан. Тут проводились всяческие праздничные мероприятия, справлялись свадьбы и бар-мицвы. Здесь женился «первый ивритский ребенок» Итамар Бен-Ави, сын великого реформатора языка иврит Элиэзера Бен-Йегуды. Тут же справлял религиозное совершеннолетие своего сына будущий первый премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион.
В 1930 г. гостиница «переезжает» на ул. Юлиан (Кинг Дэвид), а с 1935 по 1948 г. она занимает дом № 10 по ул. Бен-Йегуда. 22 февраля 1948 г. здание было полностью разрушено во время чудовищного теракта.
После того, как в 1931 г. гостиница Амдурского переехала, здание было сначала занято неким немцем (имя неизвестно), потом его временным хозяином стал араб-христианин Якуб Суахали, давшей гостинице имя «Континенталь». В 1942 г. гостиницу арендовал у Греческой патриархии некий мусульманин по имени Саид Караш и дал ей новое имя, сохранившееся по сей день, – «Петра». В 1947 г. в гостинице было зафиксировано 50 кроватей на 22 комнаты. Основными постояльцами являлись мусульмане, мелкие торговцы и деревенские жители из Сирии, Ливана и Ирака…
В 2005 г. сионистскими религиозными организациями была предпринята попытка выкупить здание гостиницы у Греческой Патриархии. Патриарх Ириней I дал добро на сделку, но та по ряду политических причин не состоялась. Ириней же был благополучно низложен.