Истоки. Качественные сдвиги в экономической реальности и экономической науке
- -
- 100%
- +
Однако она также возражает Жаффе: она считает, что «попытка дегомогенизировать Джевонса, Вальраса и Менгера, возможно, привела к тому, что некоторые ключевые общие черты теорий… Джевонса и Менгера оказались в тени»[224]. К сожалению, Пирт пала жертвой неоднозначной терминологии Жаффе: она представляет гомогенизацию и дегомогенизацию как два противоположных подхода, хотя из структуры и содержания ее статьи совершенно очевидно, что она считает их комплементарными. Убедительный пример этой неоднозначности являет собой следующее заявление Пирт: «Может быть, в таком случае имеет смысл “регомогенизировать” Джевонса и Менгера, но не Вальраса?»[225]. То есть она считает, что все три автора в какой-то момент были гомогенизированы, что Жаффе их дегомогенизировал и что, возможно, пришло время регомогенизировать хотя бы двоих из трех на основании их общих взглядов на человека, принимающего решения.
Есть две причины, по которым Пирт не стоит противопоставлять свои аргументы аргументам Жаффе. Одна из них: ничто не свидетельствует о том, что гомогенизация и демогенизация исключают друг друга или что они должны производиться по очереди. Соответственно, нет никакой нужды в «регомогенизации» авторов в области истории экономической теории. Гомогенизация и дегомогенизация отражают разные точки зрения, принятые историками экономической мысли в ходе изучения первоисточников, – скажем, пользуясь примером Жаффе, определение науки либо как знания, вооруженного инструментами, либо как структурированного знания. Более того, может быть полезно взглянуть на Менгера, Джевонса и Вальраса под заголовком «Маржиналистская революция 1870-х гг.», если нужно показать, что их труды обнаружили знаменательный разрыв с классической теорией вообще и Рикардо в частности. Напротив, стремление классифицировать этих авторов вместе может оказаться не столь актуальным для тех, кто видит больше преемственности в аналитических разработках 1870-х гг. Отчасти дело тут в собственных научных интересах историка экономической мысли. И я достаточно пессимистично смотрю на возможность примирить противоборствующие точки зрения при помощи внимательного изучения первоисточников 1870-х гг. Весьма вероятно, что гомогенизация и дегомогенизация сосуществовать будут еще долго.
Есть и другая причина, по которой Пирт не следовало бы перенимать определение дегомогенизации как противоположности гомогенизации, принятое Жаффе. Она начинает с перечисления различий между Менгером, Джевонсом и Вальрасом (точнее, в конечном итоге различий между Вальрасом, с одной стороны, и двумя его современниками – с другой), а заканчивает демонстрацией того, что у Джевонса и Менгера были одинаковые взгляды на экономического человека. Точнее, она настаивает, что «для Джевонса и Менгера вопрос определения цен не был ключевым»[226], а для Вальраса был и что последнего «куда меньше интересовала разработка теории субъективной оценки потребительских благ»[227]. Далее она подчеркивает, что и Менгер, и Джевонс считают человека, принимающего решения, подверженным заблуждениям, чувствующим нерешительность и сталкивающимся с информационными лакунами. Если статья Пирт – это не попытка соединить дегомогенизацию и гомогенизацию, то я не знаю, что это.
Однако если правда, что дегомогенизацию и гомогенизацию следует рассматривать как взаимодополнения, то от их комбинации должна быть какая-то польза. Иными словами, зачем нам вообще гомогенизировать и дегомогенизировать Менгера, Джевонса и Вальраса? Из статьи Пирт понятно, что оправдание использованию этого смешанного подхода – более ясное понимание воззрений Джевонса и Менгера на экономического человека. Однако нужен ли нам для этого Вальрас? Аналогичным образом, нужен ли нам Джевонс, чтобы разобраться с Менгеровым экономическим человеком? И, наконец, нужен ли нам Менгер, чтобы понять Джевонсова экономического человека?
Пирт не дает подробного ответа на первый вопрос. К примеру, она не высказывает суждения о том, объясняются ли сходные взгляды Джевонса и Менгера на экономического человека тем, что в отличие от Вальраса они концентрируются на поведении при обмене, а не на определении цены при совершенно свободной конкуренции. Сходным образом, тот факт, что «Вальраса куда меньше интересовала разработка теории субъективной оценки потребительских благ», не проливает света на тот факт, что «и Менгер, и Джевонс считают потребителей близорукими и нетерпеливыми»[228]. Это просто свидетельствует о том, что Вальрас выбрал иное направление исследований. Вальрас вполне может отличаться от Джевонса и Менгера, но это ничего не говорит нам о том, почему у Джевонса и Менгера были схожие взгляды.
Что касается двух других вопросов, Пирт выражается яснее, хотя она могла бы и больше углубиться в объяснение сходных черт Менгерова и Джевонсова экономического человека. Дело в том, что ее аргументация, хотя и интересная, остается сомнительной. Возможно, между взглядами Джевонса и Менгера на экономического человека и есть сходство. Однако похоже на то, что это сходство заслоняет одно ключевое расхождение между Джевонсом и Менгером. В то время как описание экономического человека как заблуждающегося, плохо информированного существа у Менгера относится к сфере теории, за исключением теории цен, у Джевонса оно преимущественно относится к сфере практики. Конечно, не следует забывать случай торга при заключении сделки (bargaining), в ходе которого Джевонсов экономический человек напоминает Менгерова тем, что принятие им решений очень сильно зависит от информации. Очевидно, что в таких ситуациях необходимая информация не связана с «общностью знания», на которую Джевонс ссылается в случае совершенного рынка; она приобретается «в ходе сделки». Однако, как признает сама Пирт, в подобных ситуациях экономическим человеком движут мотивы, которые более или менее чужды экономической теории. Аналогичным образом можно найти общие черты в идеях Джевонса и Менгера о том, как потребители принимают решения. Пирт утверждает, что и у Джевонса, и у Менгера потребители могут заблуждаться относительно того, что на самом деле является для них благом. Однако и здесь тоже, как оказывается, сравнение должно быть уточнено. Когда «Джевонс признавал, что действия потребителей являются следствием множества “внешних”, “прихотливых” или “пагубных” воздействий»[229], он всего лишь хотел сказать, что на практике его условия максимизации полезности могут быть неприменимы. Соответственно, сомнительно, что Джевонс счел бы подобные воздействия частью экономической теории. Напротив, у Менгера понятия «действительных» и «воображаемых» благ открывают возможность для изучения ошибок самой экономической теорией. В любом случае остается неразрешенным вопрос: существует ли однозначная связь между тем, как принятие решений рассматривается в теории обмена, и тем, как оно рассматривается в теории полезности?
III. В заключение я хотел бы подчеркнуть, что попытка Жаффе дегомогенизировать Менгера, Джевонса и Вальраса все еще актуальна. Более того, критической необходимостью является признание вклада каждого из авторов в экономическую науку как самостоятельного, поскольку это может обогатить содержание современной экономической теории. На сегодняшний день только теория экономического равновесия Вальраса пользуется заслуженным вниманием. Однако, как наглядно демонстрирует нам Пирт, историкам экономической мысли может также быть весьма полезно исследовать сходство между экономическим человеком у Менгера и Джевонса не только потому, что оно может пролить свет на их рекомендации относительно экономической политики, но и потому, что оно представляет собой интересную точку зрения на эволюцию парадигмы homo economicus начиная с 1870-х гг.
Перевод с английского Н. В. АвтономовойР. Ф. Эбер
Джевонс и Менгер: регомогенизация. кто настоящий «третий лишний»?
Комментарий к статье С. Дж. Пирт
Перевод сделан по: Hébert R. Jevons and Menger Re-Homogenized: Who Is the Real “Odd Man out”? A Comment on Peart // The American Journal of Economics and Sociology. 1998. Vol. 57. No. 3. P. 327–332.
I. Введение
Работа Сандры Дж. Пирт «Джевонс и Менгер: регомогенизация? Жаффе двадцать лет спустя» – это попытка по прошествии двух десятилетий произвести переоценку тезиса Жаффе, который он выдвинул как упрек историкам экономической науки в склонности не замечать различий между отцами-основателями так называемой маржиналистской революции – Джевонсом, Менгером и Вальрасом. Жаффе выражал недовольство тем, что тенденция к гомогенизации первооткрывателей маржинализма заслоняет важные различия между их концепциями и что из них троих Менгер был «третьим лишним»[230]. Пересмотрев этот вопрос, Пирт, однако, заключает, что расхождения между Джевонсом и Менгером не так уж велики, как казалось Жаффе, и что при внимательном рассмотрении «третьим лишним» выступает Вальрас. Я нахожу исследование Пирт во многих отношениях убедительным, особенно в той части, где она пишет об образовании естественного союза между Джевонсом и Менгером по поводу ключевых проблем, таких как значимость процесса, неопределенности, ошибок и фактора времени. Я также считаю, что многие современные историки экономической мысли упустили фундаментальный характер смены парадигмы, представляющей собой переход от классической экономической теории к неоклассической. Это обстоятельство по-прежнему делает затруднительным понимание места, занимаемого соответственно Джевонсом, Менгером и Вальрасом в истории экономической науки.
II. Проблема «революционности» предельной полезности
Тенденция к гомогенизации Джевонса, Менгера и Вальраса возникла вследствие непонимания фундаментального характера смены парадигмы экономической науки – от классической к неоклассической. Значение ключевых изменений, произошедших после 1850 г. в экономической теории, заключалось не столько в том, что в мышление экономистов проникло понятие полезности, сколько в том, что объяснения сдвинулись из плоскости макроэкономики (вопросы экономического роста и распределения доходов) в плоскость микроэкономики (решения, принимаемые фирмой и индивидуальным потребителем). В конце концов, еще древние греки признавали полезность стимулирующим фактором человеческого поведения. Смит осознавал это, хотя и сторонился полезности в своих парадоксальных рассуждениях о ценности. Бентам вернул концепции полезности былую славу, пусть и в роли агрегированного показателя благосостояния. Джевонс очевидным образом считал Бентама автором правильной теории человеческого поведения, хотя и сделал центром своего анализа не соображения коллективного благосостояния (как у Бентама), а решения индивида. Аналогично, концепция маржинализма также в какой-то мере присутствовала в классической теории. Взять хотя бы теорию ренты Рикардо, согласно которой отдача от земли основывалась на ее предельной производительности, соответствующей плодородности. Или – фон Тюнена, который блестяще применял маржиналистский принцип в собственной версии сельскохозяйственной экономики. Тем не менее экономисты-классики от Смита до Милля не нашли сколь-либо важного места в своих теориях для полезности, а значит, и для предельной полезности. Сениор, к примеру, признавал это понятие, но ни разу им не воспользовался[231].
Необходимость в понятии предельности (marginal concept), как в свое время писал Хатчисон, появляется, когда одинаковые, следующие одна за другой единицы благ или факторов производства имеют разное значение для потребителя или производителя[232]. Поскольку экономисты классической школы обращались преимущественно к конкурентным рынкам, где нет расхождения между предельными и средними издержками, для основных классических моделей понятие предельности, равно как и разделение ценности на предельную и среднюю, было достаточно бесполезным. Отсутствие или наличие соображений, связанных с полезностью, не является тут главным. Таким образом, Хатчисон верно заключил, что «в предельной полезности важно скорее прилагательное, чем существительное»[233].
III. Джевонс, Менгер и традиция инженеров-экономистов
Важным – недооцененным – экзогенным явлением, которое и обнаружило необходимость в понятии предельности, была железная дорога. Воплощенная на практике новая технология, железная дорога произвела настоящую транспортную революцию; однако она также вызвала теоретическую революцию в экономической науке. Железная дорога сулила огромные потенциальные выгоды практически для всех потребителей, но при этом требовала крупных капиталовложений. Изучение того, насколько такие инвестиции целесообразны, особенно когда в дело должны были пойти государственные средства, изначально было вотчиной инженеров. Поэтому не удивительно, что настоящими пионерами маржиналистского анализа были инженеры, такие как Элле[234], Дюпюи[235] и Ларднер[236]. Эти авторы, наряду с менее известными, столкнулись с новыми задачами, связанными с определением цен и объемов выпуска продукции фирмами-монополистами, которые несли высокие постоянные и низкие переменные издержки, а также имели резко возрастающую отдачу. Проблема распределения издержек и поиска оптимальных железнодорожных тарифов стала главной в экономике нового транспорта, и полезность для потребителя была неотъемлемой частью этой проблемы. Классическая теория плохо подходила для решения подобных задач. Поэтому инженеры, опираясь на свои специальные знания и ресурсы, стали искать новые аналитические инструменты, и эти поиски ознаменовали начало плодотворного периода открытий и изобретений.
Джевонс и Менгер с интересом восприняли эти разработки, в то время как Вальрас оставался к ним равнодушен[237]. У нас есть даже собственное признание Джевонса в том, что книга Ларднера повлияла на него, когда он писал свои первые экономические эссе о проблемах железнодорожной отрасли Нового Южного Уэльса. Он также был осведомлен и о других прорывных исследованиях инженеров. К примеру, Дженкинсово графическое изображение спроса и предложения побудило его отдать свою работу в печать быстрее, чем он изначально планировал. В случае Менгера сложнее проследить прямые связи с трудами инженеров-экономистов, потому что он нигде явно не упоминал о них. Однако его личная библиотека была оснащена самой разнообразной литературой. Только из трудов французов (которые, пожалуй, были наиболее основательны в своих изысканиях) мы находим в библиотеке Менгера следующие: подборку журнала «Annales des pontes et chaussées» (за 1844–1849 гг., когда в нем издавались прорывные статьи Дюпюи), книги Инара[238], Дютана[239], Казо[240], Дю Мениль-Мариньи[241], Дюпюи[242] и Фовиля[243].
С одной стороны, наличие в библиотеке Менгера этих книг и журналов – это лишь косвенное свидетельство, но с другой стороны, у нас есть все основания предположить, что Менгер был погружен в инженерно-экономическую литературу, поскольку он не был простым библиофилом, собирающим книги лишь для коллекции. Особенно вероятно то, что он впитал смелые идеи Дюпюи, многие из которых столь удивительно похожи на его собственные.
IV. Заключение
Можно с уверенностью сказать, что благодаря ключевой роли, сыгранной ранее инженерами в развитии экономической теории, к 1870 г. переход от макроэкономических изысканий к микроэкономическим в Европе был в полном разгаре. Когда этот переход набрал обороты, стало возможным выделить два явственно различимых подхода: подход с точки зрения частичного равновесия Джевонса, Менгера и Маршалла и подход с точки зрения общего равновесия Вальраса. Дюпюи предвосхитил появление теории частичного равновесия, которую Маршалл довел до совершенства поколение спустя. Однако концепция общего равновесия стала теоретическим новшеством первого порядка, и вся заслуга его изобретения принадлежит одному Вальрасу. Как подчеркивали Жаффе и другие исследователи, предельная полезность для Вальраса была почти второстепенным, хотя и стержневым понятием, потому что она позволила ему преодолеть аналитическую пропасть между спросом и уравнениями цен, необходимыми для его системы общего равновесия. Говоря словами Жаффе, «Вальрас не поднимался от предельной полезности на уровень своей системы общего равновесия, он, наоборот, спустился с этого уровня к предельной полезности»[244]. Напротив, Джевонс и Менгер начали с понятия субъективной полезности и строили свои теории снизу вверх[245].
Двадцать лет назад Жаффе оказал нам услугу, предупредив об опасности смешения авторов в одну кучу путем выделения сходств между ними и игнорирования различий. В разумных пределах каждый автор должен оцениваться согласно его или ее заслугам в соответствующих исторических условиях. Однако есть смысл и в том, чтобы объединять авторов в «лагеря» в соответствии с тем, как они повлияли на развитие экономической теории. Экономисты ХХ в., как витязи на распутье, стояли перед выбором между системами частичного равновесия и общего равновесия. Судя по тому пути, который они для себя избрали, очевидно, что Вальрас принадлежал к одному лагерю, а Джевонс и Менгер – к другому.
Перевод с английского Н. В. АвтономовойЭкономическая реальность: пространственные и исторические срезы
Г. Д. Гловели
Перипетии экономических периодизаций истории
I. У истоков: от Просвещения XVIII в. к эволюционизму XIX в.
Первые опыты периодизации истории хозяйственного быта появились в просветительском контексте противопоставления цивилизованных народов дикарям и оформления политической экономии как самосознания гражданского общества. Французское[246] (А. Р. Ж. Тюрго, Ж. А. Н. де Кондорсе), а затем и немецкое (И. Г. Гердер, Г. В. Ф. Гегель) Просвещение ввело в философию истории идею прогресса. Шотландское Просвещение (А. Смит и его друг А. Фергюсон) положило начало соотнесению экономического прогресса со стадиальными различиями в сферах занятости и характере собственности.
Фергюсон, исходя из этих различий, в «Очерке истории гражданского общества» (1767) первым выделил стадии дикости (пропитание посредством охоты, рыболовства, собирательства и уравнительное распределение), варварства (скотоводческо-земледельческое состояние с переходом к частной собственности) и цивилизации (неравенство, обусловленное наличием крупного землевладения и применением капитала). Смит своими лекциями в Университете Глазго вдохновил русского слушателя Семена Десницкого, который по возвращении на родину (1767) стал первым русским профессором права. В «Юридическом рассуждении о разных понятиях, какие имеют народы о собственности» (1781) Десницкий выделил уже не три, а четыре «состояния хозяйственного быта» народов: охотничье-собирательское («первоначальное»), скотоводческое («пастушеское»), земледельческое («хлебопашественное») и торгово-промышленное («коммерческое»).
Шотландский просветитель и практикующий джентльменфермер Генри Хоум (лорд Кеймс, 1716–1782), а затем один из видных деятелей (и жертв) Французской революции Антуан Барнав (1761–1793) ввели в возникшую хозяйственно-стадиальную схему географическое ограничение: восхождение по всем ступеням осуществилось только в странах умеренного климатического пояса. Барнав отметил, что нации Западной Европы опередили прочие страны в торгово-промышленном состоянии благодаря выгодным географическим условиям для навигации и коммерции (изобилие заливов, озер и судоходных рек), содействовавшим усилению городов как центров движимого капитала в приморских странах умеренного пояса.
Барнав указывал также и на связь перехода от одной стадии к другой с ростом населения. Его книга «Введение во Французскую революцию» была издана, однако, только через пятьдесят лет (1843) после его гибели на гильотине, и демографический критерий вошел в историко-хозяйственную периодизацию благодаря другим авторам, прежде всего географу и этнографу итальянского происхождения Адриано Бальби (1782–1848). Бальби указал на многократный рост плотности населения при переходе от охотничьего к скотоводческому состоянию и на дальнейшее сгущение населения у земледельческих и торговых народов.
Далее к поискам критериев хозяйственной периодизации подключились скандинавские археологи, выделявшие роль материалов, из которых делались орудия труда и средства обмена. Датчанин Кристиан Томсен (1788–1865) вывел последовательность «каменный век – бронзовый век – железный век», а швед Свен Нильссон (1787–1887) связал с началом использования металлов переход от дикости (охоты и собирательства) к последующим состояниям кочевого скотоводства (номадизма) и оседлого земледелия, а с началом чеканки монеты – переход к цивилизации.
С середины XIX в. и география, и этнография, и историография вошли в круг исследовательских дисциплин, воспринявших общенаучную идею эволюционных закономерностей. Сложившаяся в Германии историческая школа в политэкономии сфокусировала свое внимание на таких аспектах цивилизации, как расширение масштабов обмена и развитие форм промышленности. Предтеча школы Фридрих Лист в «Национальной системе политической экономии» (1841) выдвинул линейную схему пяти стадий: дикарской, пастушеской, земледельческой, земледельческо-мануфактурной и высшей, «земледельческо-мануфактурно-коммерческой». Эта весьма упрощенная и прямолинейная схема была отброшена, но ее заменили периодизации, основанные на критерии уровня менового оборота. Сначала Б. Гильдебранд (1864) ввел категорию натурального хозяйства, противопоставив его как первую стадию двум стадиям менового хозяйства – денежной и кредитной[247]. Затем К. Бюхер (1893) соотнес уровень менового оборота с длиной пути, проходимого продуктом от производителя до потребителя[248]. Схема удлинения этого пути у цивилизованных народов выглядела следующим образом: 1) замкнутое домашнее хозяйство (потребление произведенных в хозяйстве предметов в нем же); 2) городское хозяйство (поступление произведенных предметов для потребления непосредственно в другое хозяйство); 3) народное хозяйство (предметы доходят от производителя к потребителю через ряд посредствующих звеньев). Бюхер показал, что с удлинением пути оборота развиваются и формы промышленности – от работы на себя (1) и на заказ домохозяина (2) к городскому ремеслу (3) и далее (стадия народного хозяйства) – к кустарной промышленности (4) и фабричному производству (5).
Эта эволюция сопровождается распространением сферы влияния капитала вплоть до полного охвата им национальной экономики. На ступени домашнего производства нет капитала (1), а имеются лишь потребительские блага разной степени готовности к потреблению. В производстве на заказ капиталом является лишь инструмент в руках работника (2), изготовляющего продукт для потребителя либо дома у того, либо дома у себя; в ремесле капитал пополняют помещение и сырье (3), но продукт сбывается непосредственному потребителю. В кустарной промышленности уже и продукт становится капиталом, но не работника, а купца-предпринимателя; раньше, чем перейти к потребителю, продукт становится средством наживы одного или нескольких посредников-купцов (4). Наконец, в фабричной системе рабочий лишается капитала в виде материала и капитала в виде орудий – все составные части капитала сосредоточиваются в руках фабриканта-предпринимателя, который сам занимается и сбытом своих товаров (5).
Историческая школа в политэкономии способствовала выделению экономической истории в особую науку. Ее главные задачи российским адептом школы И. М. Кулишером были охарактеризованы как установление периодизации хозяйственной жизни народов и обоснование социальных реформ[249]. Историческая школа стремилась оправдать направляемые государством преобразования в хозяйстве и социальном (рабочем) вопросе. Эволюционный подход исторической школы предполагал неизбежность изменений, но постепенных, без революционных скачков. И этим он принципиально отличался от другого сложившегося историко-стадиального подхода в политэкономии – формационного, связавшего рабочий вопрос с доктриной радикальных революционных преобразований собственности.
II. Формационные подходы
Концепция индустриального общества – основа формационных подходов
В широковещательном – от В. Ульянова-Ленина[250] (1913) до Ж. Аттали[251] (2005) – представлении К. Маркса в трех ипостасях как немецкого философа, английского политэконома-классика и общеевропейского революционера-социалиста обычно не замечают одного важного момента. Антиисторизму классической школы английской буржуазной политэкономии противостоит историзм двух других источников марксизма: немецкой диалектики и утопического социализма. М. И. Туган-Барановский, отметив как общую черту утопического (и так называемого научного) социализма то, что идеал выставляется в качестве результата исторического развития, особо выделил учение Ш. Фурье о гарантизме как идею общественно-национального минимума в новом строе, в который преобразуется строй буржуазной цивилизации[252].