Сергей Иосифович Гессен

Построение понятия личности на основе трансцендентализма. Философия С. И. Гессена[42]

Ю. Б. Мелих

В отечественной истории философии Сергей Иосифович Гессен менее известен, чем его соратники по журналу «Логос» Ф. А. Степун, Б. В. Яковенко, В. Е. Сеземанн, а между тем именно его Г Риккерт в связи с замыслом журнала называет «душой всего предприятия»[43], а среди неокантианцев он, по оценке В. В. Зеньковского, «самый яркий» представитель трансцендентализма в России, который, «несомненно, обладает большим философским дарованием – честность мысли, законченность формулировок, постоянное тяготение к систематике понятий»[44]. Они выделяют и отличают его философствование от литературности Степуна и схоластичности Яковенко.

Эпиграфом к своим мемуарам «Мое жизнеописание» Гессен выносит фразу из «Эннеад» Вергилия: «Если б Юпитер возвратил мне прошедшие годы». Однако, обращаясь к его наследию, многогранность которого во многом вызвана необходимостью откликаться на вызовы времени, в которое ему довелось жить, времени расцвета русской культуры Серебряного века и катастроф: двух мировых войн и революций, более понятным для нас его творчество делают слова, которые он, по воспоминаниям А. Валицкого, любил в различных ситуациях повторять, цитируя стихотворение Ф. И. Тютчева «Цицерон» и «особенно восхищаясь последними строками»[45]:

Особенно первые четыре строки наиболее точно выражают, на наш взгляд, как мироощущение, так и жизненную позицию самого Гессена – собеседника и зрителя. Это подтверждается и высокой его оценкой творчества А. И. Герцена, причисляемого им к таким представителям культуры и индивидуальностям, которые «своим участием… не определили ни одного большого события политической или социальной жизни, не основали никакой религиозной секты, ни в одном конкретном деле… не реализовали свою личность. <…> История отвела им горькую, но внутренне богатую судьбу странствующих созерцателей, носителей духа времени»[46]. Личность Герцена, его судьба, о которой Гессен пишет еще в 1908 г. и которую он понимает как мессианскую, окажутся пророческими и для самого Гессена.

Он мог бы быть скорее идейным последователем журнала «Вехи», поскольку стремился объединить в одну концепцию темы более прикладного характера, затронутые его авторами, в первую очередь о личности, а также философии хозяйства, права, общества, образования, то есть культуры, которые не очень интересуют его соратников по журналу «Логос», выступивших общим фронтом под знаменем «научной философии». Логосовцев в первую очередь связывает неокантианство, расширенное иррационализмом через интуицию и «переживание», так со Степуном Гессена связывает повышенный интерес к индивидуальности, к свободе и творческой деятельности, а с Яковенко – методологическая разработка гносеологии. Но уже здесь проявляется и их своеобразие: у Гессена в стремлении укрепить объективность индивидуальной причинности и истории, у Степуна – уклон к осмыслению оформленности культуры творчеством, а у Яковенко – это ярко выраженный критицизм и трансцендентализм в гносеологии.

Основным проблемным полем философской рефлексии для Гессена является социальная (не историческая и не культурная) реальность, а именно отношение личности и общества. Первые философские работы Гессена посвящены доктрине прогресса у М. Ж. А. Н. Кондорсе и у О. Конта, анализу политических взглядов жирондистов, Герцену, которого он представляет мессией новой социалистической идеи и жизни. В диссертационном исследовании Гессен, хотя и отдалится от непосредственно социально-политической проблематики, но будет анализировать индивидуальное бытие, ссылаясь при этом на социологические работы Г. Зиммеля. Основные положения диссертации об индивидуальной причинности разрабатываются им, вслед за Г. Риккертом, не с точки зрения детерминированности, присущей наукам о природе, а причинности, применимой к историческому знанию. Эта методологическая установка у Гессена составляет основу теоретизации социальной реальности и впоследствии послужит разделению методов познания на монистический и плюралистический, которые несколько позднее будут дополнены гетерологическим методом, опять же заимствованным им у Риккерта.

По словам В. В. Зеньковского, у Гессена «имеется целый ряд интересных построений в области антропологии», и, более того, по его мнению, «Гессен яснее и острее других выразил позицию трансцендентализма в сфере антропологии»[47]. Суть трансцендентализма четко сформулировал соратник Гессена Степун: «Что же, в сущности, сделал Кант? Говоря кратко, он превратил трансцендентное в трансцендентальное, он переложил горизонт философии так, что абсолютное осталось как бы за ее горизонтом. (Этим своим шагом он решительно ушел от рационализма, ибо окончательно изъял абсолютное из ряда рационально познаваемых предметов.) (курсив мой. – Ю. М)»[48]. В соответствии с таким видением Канта проясняется и формулировка Зеньковским вопроса, который становится «основным и решающим» для «русских защитников трансцендентализма, с общей в русской мысли склонностью к персонализму»: «Как построить понятие личности (как понятие центральное для этики) – на основе трансцендентализма? Ведь невозможно отвергать того, что в линиях трансцендентализма мы движемся в сторону имперсонализма: все “ценное”в личности превосходит ее и должно быть связываемо с трансцендентальной “сферой”»[49], а не с трансцендентной. Таким образом, все познаваемое, понятийно выразимое, а, следовательно, общее, остается в пределах бесконечного трансцендентального построения категорий, а трансцендентное – рационально невыразимо и доступно только индивидуальному переживанию. По мнению Зеньковского, Гессен предлагает «наиболее сильное» решение, стремясь трансцендентально обосновать и тем самым объективно укрепить индивидуальное, но поскольку он «боится метафизики», это решение остается недостаточным.

Персоналистические идеи, находящиеся в центре исследования, раскрываются Гессеном в зависимости от выбранной перспективы рассмотрения темы личности: в мировоззренческой плоскости через ее «укорененность» в ценности культуры; в социально-политической и правовой – с позиции свободы, нравственного долга, правового закона и наказания; в исторической – с позиции индивидуального и сверхиндивидуального бытия, в философской – с теоретической, рефлексирующей о всех сферах личного и сверхличного бытия и мышления. В текстах всегда сквозным понятием является личность, а не субъект, не «я» и не человек, не лик и лицо, как это делает Степун, наряду с употреблением им понятий «я», или «субъект», которые мы находим преимущественно у Яковенко.

Высокая оценка Гессена и его позиционирование в трансцендентализме, сфокусированном на проблеме личности, дают основание начать анализ русского неокантианства именно с философии Гессена, более детально продуманной и изложенной, позволяющей выделять и находить недостатки и неясности в решении сформулированного В. В. Зеньковским «основного и решающего» вопроса русского трансцендентализма, склонного к персонализму. В дальнейшем мы постараемся выяснить слабые и сильные стороны концепции Гессена. Предварительно можно заметить, что Зеньковский сам оговаривает неполноту используемой им литературы для анализа всего творчества Гессена, а также, на наш взгляд, не замечает и ряд положений, которые даны в его философской системе и позволяют заключить, что Гессен решает основной вопрос трансцендентализма, склонного к персонализму, вводя, наряду с биологическим, общественным и духовным бытием, план «благодатного бытия, Царствие божие», включающее «любовь к ближнему, личное бессмертие, спасение и радость», но не разрабатывает его, не создает метафизики, в этом Зеньковский остается прав. Он не различает у Гессена «индивидуального закона», свидетельствующего «о сверхличном начале, через устремление к которому и формируется личность человека»[50], и «задания» личности, обращая внимание исключительно на последнее. Источником для критики Зеньковский берет работу Гессена «Основы педагогики» с подзаголовком «введение в прикладную философию», что изначально предупреждает нас о том, что системы метафизики здесь искать и не следует.

Сам Гессен «среди тем, составлявших предмет» его «настойчивых размышлений и занятий», «все более и более» его занимавших и тесно связанных с этикой и философией права, а также и с «политической свободой», называет «проблему правового социализма», которая станет содержанием его работы «Правовое государство и социализм»[51]. Акцентируя внимание на вопросах, связанных с обществом, государством и правом, он рассматривает их с неотделимо и подспудно присутствующей во всех этих размышлениях позиции об индивидуальной причинности и личности, что прослеживается и в его полемике со взглядами на личность Н. А. Бердяева, Ж.-Ж. Руссо, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, П. И. Новгородцева. Исследователями творчества Гессена А. Валицким и В. В. Зеньковским подчеркивается близость его взглядов к философии всеединства Вл. Соловьева, с которой он, однако, познакомится только по возвращению из Гейдельберга в 1909 г. и которую «в то время совершенно не знал»[52]. Впоследствии Гессен ее рассматривает наряду с творчеством Ф. М. Достоевского в статье «Борьба утопии и автономии добра в мировоззрении Ф. М. Достоевского и Вл. Соловьева». Возможно, поэтому позднее изменится и его философская лексика – в статье «Монизм и плюрализм в систематике понятий», опубликованной в 1928 г., он будет говорить о «понятии-идее», «общим» в котором является «полнота (πλήρωμα), или усовершение частного»[53], об «умалении» в содержании понятий; схожесть же позиций Гессена и Соловьева присутствует изначально. Можно предположить, что их сближает общее понимание единства сущего, постигаемого через неопосредованное мышлением допонятийное переживание. Вл. Соловьев, как известно, в уже упоминавшейся поздней работе «Критика отвлеченных начал», заимствует такое видение у И. В. Киреевского, который в свою очередь находит его у Ф. Шлейермахера. К Шлейермахеру обращается и В. Виндельбанд, ценностную концепцию которого поддерживает и развивает Г. Риккерт. Гессен, как ученик Риккерта, пользуется его интерпретацией образования смыслов из неопосредованного допонятийного переживания и абстрактной установки сознания на ценности. Риккерт также оговаривает близость такого переживания к мистическому, но отмежевывается от него как близкого к религиозному, Гессен же сохраняет религиозную основу переживания единства. Таким образом, не зная первоначально философии Соловьева, Гессен оказывается в своей интерпретации первичной индивидуальной каузальности близким к ней. Оставаясь в первую очередь учеником Г. Риккерта, на что он сам неоднократно указывает, Гессен обосновывает свои персоналистические взгляды преимущественно в категориально-понятийном поле неокантианцев, расстраивая и углубляя его введением новых понятий «трансцендентального эмпиризма», «первичной причинности», «объективной действительности», «кусков действительности» и др.

В творчестве Гессена можно проследить смещение теоретического интереса от гносеологии, социально-политической и этико-правовой проблематики к педагогической, то есть к «прикладной философии» воспитания личности. Отход же от занятий философией и общественной деятельностью мог быть связан с желанием не быть в эпицентре идейной борьбы, ему претил радикализм, набирающий силу в России в период Первой мировой войны как националистически окрашенный патриотизм, а затем как революционный марксизм с диктатурой пролетариата. По его же мнению, причиной было его «непреодолимое тяготение к Западу», а также «демократический либерализм, заставлявший с подозрением относиться ко всяким проявлениям популизма»[54]. Для революционной деятельности Гессен был, по всей видимости, потерян еще тогда, когда его отец, напуганный тем, что его сын, «как большинство молодых людей в то время», «был отчаянным революционером», отправляет его с братом учиться за границу, а именно, несмотря на прекрасное владение им французским языком, не в социально активную «колыбель революции» – Францию, а в спокойную Германию, в тихий средневековый городок Гейдельберг, при почти полном незнании Сергеем немецкого языка. Однако это не помешало Гессену впоследствии защитить диссертацию у мэтра неокантианства Риккерта с наивысшим баллом summa cum laude. Отдаленность профессорской среды от реальности, замкнутость ее на теоретических и идейных дискуссиях, проявившаяся в неспособности предвидения надвигающихся социальных катаклизмов и войн, описывает в своих мемуарах Ф. Степун. Такая же либерально настроенная профессорская среда окружает Гессена и в Петербурге. Отец Гессена был соиздателем журнала «Право», в редколлегию которого входили его дядя, профессор Владимир Матвеевич Гессен, а также известные профессора Л. И. Петражицкий, А. И. Каминка, Н. И. Лазаревский. В дни редакционных заседаний, по воспоминаниям Гессена, они собирались на их квартире за обедом или чаем, и он «прислушивался к их разговорам на политические, юридические и литературные темы». Позднее Гессен женится на Нине Минор, дочери профессора, с которой познакомился во время учебы в Гейдельберге. Все это создавало «умонастроение», способствующее тому, что по возвращению из-за границы в годы растущей революционной активности его статьи «были образчиком оторванных от реальности теоретических выводов и абсолютно бессильной позиции»[55]. После возвращения в Россию Гессен читает лекции по неокантианству, участвует в издании «Логоса». С осени 1914 г. он начинает читать лекции по педагогике, которая первоначально была для него «совершенно неизведанной областью», однако спустя два года он «уже нисколько не думал, что занялся несвойственным… [ему] делом»[56]. Педагогика ограждает Гессена и в годы эмиграции от характерной для нее идеологической борьбы, что после войны с наступлением советских чисток в Польше еще раз оправдало себя и дало возможность быть какое-то время «“укрытым” на педагогическом факультете».

Для Гессена центром философских поисков всегда были индивидуальность, личность и связанные с ней абсолютные ценности культуры: наука, искусство, нравственность, право, хозяйство. В начале своей философской деятельности Гессен выбирает темой диссертации «индивидуальную причинность», основные ее положения он проводит во всех своих последующих работах. Возможно, поэтому и сам он остается личностью с «индивидуальным законом», «неисчерпываемым общей формулой какой-нибудь профессии или программы, но от того не менее законом, свидетельствующим о сверхличном начале, через устремление к которому и формируется личность человека»[57], его индивидуальность. Сохранение своей личности, индивидуальности, самобытности от распада, от приятия чужих чувств и мыслей в эпоху их многообразия и стремительной смены, желание оставаться самим собой через отношение к сверхличному началу – такому заданию и следовал в первую очередь Сергей Иосифович Гессен, поэтому и знавшие его друзья вспоминают, что это был «человек редкостного благородства, и мудрец, мудрец без сомнения»[58].

Гессен в соответствии с неокантианской теоретизацией и трактовкой истории большое значение придает биографии личности. Как и Степун, он оставляет воспоминания «Мое жизнеописание», в котором он с трогательной неудовлетворенностью собой раскрывает нам свои творческие поиски и жизненные перипетии. Поскольку и Яковенко в своей «Истории русской философии» неоднократно говорит о себе, то можно сравнить самооценки соратников-логосовцев. Так же, как и у Степуна, у Яковенко встречаем полное отсутствие каких-либо жизненных сомнений и неудовлетворенности собой, а только самоуверенное осознание своего превосходства и значимости философов-творцов ценностей культуры, а потому и живущих в истине данной культуры над ее несовершенством. Видимо, не в последнюю очередь поэтому обоим так удается критика как идей, так и жизни. Степун художественно очень убедительно иллюстрирует в своих литературных мемуарах включенность и активную сопричастность личности истории, ее желание изменить, пересоздать реальность. Оба, и Яковенко и Степун, были очень активны и популярны в эмиграции, являясь действительно публичными личностями, однако они не оставляют последователей, в то время, как о Гессене с благодарностью вспоминают его ученики, а его труды по педагогике используются до сих пор.

На учебу в Гейдельберг Гессен прибывает с братом в 1905 г., они записываются на философское отделение и начинают посещать лекции В. Виндельбанда о Канте, Г. Еллинека – по теории государства, Э. Ласка – по философии истории, М. Кантора – по дифференциальному исчислению. Гейдельберг – это центр по разработке методологии и теоретизации культуры и истории. Поэтому Гессен может сохранять и свой первоначальный интерес к изучению социальных проблем, связанных с социальной несправедливостью, но акцентируя внимание на индивидуальности. Если Степуна заинтересовали в первую очередь историко-философские проблемы, выражение духа в формах творчества и в культуре, то Гессена привлекла первоначально гносеология, разработка методологии познания применительно к исторической реальности. Поэтому он выбирает тему диссертации у Г Риккерта во Фрайбурге, работа которого «Границы естественно-научного образования понятий» окажет основополагающее влияние на все творчество Гессена. Определяющие положения философии будут им разработаны также уже в диссертации, цель которой соответствует изначальной установке неокантианства, провозглашенной В. Виндельбандом: «понять Канта значит его превзойти»[59], и состоит в превращении понятия «индивидуальной причинности» в «фундаментальный камень истины»: «Этому трансцендентальному рационализму Канта, который сводится к влияниям докритического рационализма, мы хотим противопоставить трансцендентально-эмпиристическую позицию, которая выдвигает проблему индивидуального прямо-таки на первый план, трансцендентально ее обрабатывает и тем самым с помощью индивидуального объективность не только не зарывает, что делали до-критические эмпиристы, но даже еще больше ее укрепляет»[60]. Индивидуальная причинность связывается Гессеном с индивидуальным законом и сверхиндивидуальным, надличностным бытием. Таким образом, он, как и Яковенко, стремится укрепить бытие, однако своеобразно, через трансцендентально-эмпирический взгляд, через укрепление объективности индивидуального. В существующей литературе о творчестве Гессена лишь констатируется, со ссылкой на его диссертацию, что его позиция определяется как трансцендентальный эмпиризм, но нигде не дается анализ этого направления, которое Гессен стремится ввести в философский дискурс, поэтому представляется необходимым рассмотреть его более детально.

Первоначально Гессен констатирует, что понятие индивидуальной причинности представляет собой кажущийся парадокс, решение которого призвано расширить ту сферу философии, которая способствовала и сделала возможным образование этого понятия – а именно трансцендентализм. Гессен делает исторический экскурс в разработке понятия общего, объективного, посредством которого познается и объединяется реальность. Первоначальное открытие Сократом объективности в родовых понятиях не позволяло рассматривать индивидуальное как носитель объективности. Индивидуальное или чувственное представляют собой элементы, мешающие достижению истинного, то есть общего и объективного знания, через индивидуальное нельзя выразить необходимое, как и найти полноту причинности. Такая установка составляет суть рационализма. Противоположная установка эмпиризма отдает приоритет индивидуальному опыту, но, как и рационализм, дает основание констатировать, что невозможно показать необходимость и причинность индивидуального. Даже у Юма «вера» (belief), приобретенная путем привычной ассоциации, имела необходимость общего закона, а не индивидуальной причинности. Таким образом, оба направления признают идентичность общего с объективностью и причинностью и то, что индивидуальное не несет в себе логической проблемы и не подвергается обобщающей логической обработке.

Только Кант, отмечает Гессен, открывает понятие трансцендентальной, априорной общности, которую он обозначает словом «вообще» (überhaupt). «Истина связана с общностью. Но это общее истинно не потому, что оно понимает особенное в себе, или потому, что оно из особенного выведено, а потому, что оно покоится на необходимых и общезначимых предпосылках… Весь смысл этой общности состоит в необходимости и общезначимости, с которой все субъекты должны признавать различные априорные понятия, которые предполагаются при всех истинных общих и особенных суждениях об объектах»[61] (курсив мой. – Ю. М.). Таким образом, возникает различие между общеродовым и априорным общезначимым, которое заставляет ответить на вопрос об их отношении друг к другу и к эмпирии. Хотя и у Канта «общее понятие собственно является носителем трансцендентального достоинства», Гессен показывает, что «это понятия чистого рассудка, которые и конституируют индивидуальное эмпирическое созерцание (Anschauung). Понятийное, т. е. общее скрыто в каждом объективном общезначимом логическом построении, а понятия посредством схемы образовывают индивидуальное эмпирическое созерцание»[62] (курсив мой. – Ю. М). Гессен отмечает характерную для Канта подмену общезначимого (Allgemeingültigen) с общеродовым (gattungsmässigen Allgemeinen), которая особенно заметна при различении им суждений восприятия (Wahrnehmung) и суждений опыта (Erfahrung)[63].

Далее Гессен констатирует, что послекантовский трансцендентальный рационализм, представленный Марбургской школой, связывает априорную общность с родовой, и видит в «априори своего рода высшую эмпирию, истинные высшие законы о действительности» (курсив мой. – Ю. М). Таким образом, заключает Гессен, «рационалист с необходимостью является методологическим монистом и натуралистом»[64]. Трансцендентальному рационализму Гессен противопоставляет трансцендентальный эмпиризм, который жестко различает эмпирию и априори, последнее является сферой философии и не связано с эмпирическими науками. Открытие Кантом сферы априори выводит на первый план «область предпосылок», т. е. область ценностей, «которые каждым, кто выносит научное суждение, совершает этическое действие, или ощущает эстетическое удовольствие, имплицитно признаются и которые теперь должны быть только раскрыты и привнесены в сознание»[65]. Априорная общность ценности не связана здесь с родовой общностью понятия, которая является теперь только одной из возможных оценок (истинности) эмпирии. Это делает возможным допущение не только общего, понятийного, но и индивидуального (эмпирического) в априори, в трансцендентальном.