- -
- 100%
- +
– Жизнь спас!
Дня три он молчал, но перед каждым выходом из избушки тщательно проверял ружьё, следил, чтобы оно было заряженным, и требовал, чтобы я с ним не расставался. А также сопровождал его с ним наготове даже в кусты по нужде. Меня в очередной раз спасла странная особенность. В самых критических, даже смертельно опасных ситуациях я вёл себя так спокойно, как будто смотрел кино, а не был действующим лицом. Только время резко замедлялось, и я успевал принять правильное решение. За это я расплачивался приступом жуткой истерики через несколько месяцев и, как правило, ночью. Жена знала, не пугалась и всегда была наготове.
Вторая встреча была не менее опасной, но и одновременно забавной с учётом того, чем она закончилась. Мы с моим питерским дядюшкой путешествовали вверх по Реке почти к самой границе. Дядюшка, заядлый путешественник, наслушался моих баек про местные красоты и возжелал лично удостовериться. К тому же, измученный домашней пищей, он жаждал получить временное гастрономическое убежище. Дело в том, что в его семье исповедовали правильное питание, которое было крайне однообразным и невкусным. Только для меня делалось исключение, и по этой причине дядюшка всегда с нетерпением ожидал моей очередной командировки в Ленинград. А после того, как он посетил нас и испробовал нашей пищи, то постоянно искал повод, чтобы, значит, повторить, повторить, повторить… На свою голову во время очередного визита в Ленинград и посещении дядюшки я особенно разошёлся в своих байках о гастрономическом буйстве. Дядюшка внимательно выслушал, а потом всё это записал по пунктам. Которых было двадцать три. Эту бумажку он взял с собой в наше путешествие и требовал неукоснительного приготовления каждого блюда из списка. Мне удалось даже перевыполнить – вместо двадцати трёх приготовить двадцать семь. Но, хотя дядюшка был полностью удовлетворён, он не упускал возможности попенять мне на отсутствие рябчика тушеного в бруснике. Ну, засуха была, ни одной ягодки! Оправдания не принимались, хотя, в конце концов, дядюшка согласился зачесть дополнительных четыре за один невыполненный. Я сговорился с моими друзьями-охотниками, и они пообещали устроить нам путешествие по самым красивым местам в верховьях Реки. То лето было идеальным для путешествия, но очень голодным для медведей. Засуха, ни ягод, ни кедрового ореха в горах, и медведи массово спустились ближе к Реке. Пока мы ждали наших проводников, каждое утро на песке по берегу Реки я находил во множестве следы и без ружья от избушки мы не отходили. Более того, пока мы плыли на лодке, на склонах гор то здесь, то там видели медведей и одиночек. Однажды – одновременно четырёх.
Охотники периодически старались подплыть поближе, чтобы сбить зверя, но те оказывались шустрыми и прятались среди камней или успевали выскочить на плато и спрятаться. Медведи, как и волки, были основными врагами охотников. Волки давили маралов и за каждого убитого серого полагалось от государства неслабое вознаграждение. Волки это знали и панически боялись человека. За все годы мне лишь однажды удалось увидеть небольшую стаю на противоположном берегу притока. Медведь же грабил избушки, где охотники держали припасы для зимней охоты. Остаться без провианта означало срыв сезона охоты, который в основном кормил семьи. По этой причине охотники люто ненавидели медведей и пытались грохнуть каждого, кто им попадался. Но от этого медведей меньше не становилось. Вокруг горы были покрыты кедрачами, по ручьям во множестве росла смородина и черемуха, а увалы покрывались как ковром горной клубникой. К тому же косуль да кабанов хватало. Так что мишки не бедствовали.
Мы с дядюшкой устроились в ту ночь в этой самой избушке, рядом с которой я лежал у костра и вспоминал былое, а приятели в стоящем в метрах тридцати зимовье их родного дядьки. Ужинали у костра ровно посередине между нашими жилищами, долго сидели и болтали, наконец, разошлись спать. Костёр уже погас, но угли ещё долго светились в темноте. До сих пор, когда мы ночевали в избушках, я ложился на нары у входа, слева под рукой фонарь, справа – заряженное ружьё, далее – дядюшка. На двери никаких запоров, естественно, не было. В тот раз нам казалось, что опасаться нечего: костёр дымит, рядом охотники с карабинами – ну какой сумасшедший мишка сунется! Поэтому я ружьё повесил на стену напротив. Фонарь, правда, оставил под рукой. Лёг и отключился. Проснулся я от странного звука – было впечатление, что кто-то скребётся в дверь. Сначала я подумал, что дядюшке приспичило, но тут услышал лёгкий стук. Как я понял, это дядюшка от испуга стучал костями в своём спальном мешке. Значит, медведь ломится! Если он завалится внутрь, то окажется по дороге к ружью, которое, кстати, было незаряженым! Что делать? Медведь скребётся всё настойчивее, дядюшка стучит костями всё громче! К нашему счастью, мишка не догадался дверь дёрнуть, а старался вывернуть косяк, что нас и спасло. Тут я не выдержал, вскочил и рванулся к ружью, а медведь расслышал стук дядюшкиных костей и мой рывок, тихо рявкнул и дал дёру.
Я схватил ружьё, зарядил и высунулся на улицу. Никого. Ладно, легли опять, но уже как обычно с ружьём,. Утром говорю охотникам: так мол и так. Они меня на смех поднимают, что мишка совсем с ума съехал! Потом прошлись, посмотрели и головами закачали – действительно! Вот же, как оголодал бедняга. Тут один их моих друзей и говорит:
– Давай поймаем гада.
– А как?
– Да просто, капкан поставим.
Дядюшка загорелся, дескать, давайте. День потеряем, но это не беда, а такой кадр получится. И мне говорит, что как медведь в капкан попадёт, чтоб я как можно ближе подошёл, а дядюшка будет фотографировать. А если он вырвется? Не беда, главное, чтоб фото успел сделать. Добрый дядюшка! Ладно, парни капкан приладили, в качестве приманки птицу какую-то подстрелили. Для правильной установки ловушки, к капкану на цепи приладили бревно метра три, потаск по-местному. Если медведь попадётся, то он помчится сквозь заросли и бревно застрянет. К вечеру всё было готово, и мы разошлись спать. Утром вскочили и к капкану – не попался! А тут на коне дядька моих приятелей подъезжает. Он как раз к своему зимовью направлялся. Увидел нашу ловушку и как заорёт на ребят:
– Да кто ж такой потаск ставит!!! Да ежели бы медведь в капкан угодил, он бы с этим бревном в охапку к вам припёрся разбираться – мало бы не показалось!
Все были рады. Кроме дядюшки – эх, какой фотографии не получилось!
Многое еще мне вспоминалось, но тут я глянул на часы – ух ты, уже третий час! Потушил костёр и забрался в избушку. Утром встал пораньше, сел завтракать, вдруг слышу – звук мотора. Рановато, охотники должны были за мной приплыть ближе к вечеру. Ну, ладно, может это не они, а кто-то другой. Сижу, пью кофе, вижу, нет, это за мной. Почему так рано, спрашиваю. Оказывается, пока я здесь прохлаждался, с гор спустились двое итальянских охотников. Они купили лицензию на марала. Наконец, взяли двух и собирались домой. Ночевали они в избушке в тридцати километрах ниже по Реке, и к обеду за ними должен был прилететь вертолёт. Мои приятели узнали и договорились, чтобы и меня захватили. Здорово! Во-первых, никого дёргать не буду, а, во-вторых, сразу в столицу автономии. Там проболтаюсь у друзей пару дней и домой.
Я быстро собрался, погрузился в лодку, и не прошло и часа, как мы прибыли. К счастью, итальяшки по-английски понимали и разговаривали. Они угостили меня кофе с дивным сыром и свежим белым хлебом с маслом, что после десяти дней жизни на подножном корме казалось верхом чревоугодия. Мы сидели, болтали, а через пару часов послышался стрекот вертолёта. Через несколько минут он опустился невдалеке. Мы поднялись.
– Ну, что, – сказали друзья, – до следующего лета!
– Посмотрим, – уклончиво ответил я и пожал плечами. Сам же подумал – нет, никогда.
Итальянцы полезли в кабину, я задержался, окинул взглядом горы, Реку, комок подкатил к горлу, махнул рукой охотникам и забрался в вертолет. Он взлетел, сделал небольшой круг над долиной и направился в сторону столицы автономии. Через час я был в аэропорту. Вот и всё.
Послесловие
Прошло много лет. Я ни разу сюда не вернулся. Дважды был близок к тому, чтобы плюнуть на всё и прилететь, один раз даже купил билет, но удержался и сдал. И хорошо, так как по обрывкам информации из тех краев, всё произошло, как я ожидал и даже хуже. Пару лет мы с женой и сыном ещё подёргались – плавали на байдарке по нашим рекам и озерам в России. Но после тех красот здесь всё было блеклым и навевало лишь грусть и тоску. Кроме того, ну, две недели, ну, три плаванья – а если отпуск два месяца, то что делать в оставшееся время? Надо сказать, что в начале наших путешествий мы с женой решили, что пока есть силы надо забираться как можно дальше, в самую глушь, туда, где палатка – дом родной, рюкзак – весь багаж, а вместо кулинарных изысков – что бог пошлёт, ружьё даст и удочка добавит. Туризм в традиционном смысле мы решили оставить на потом, ближе к пенсии. Прибалтика, Золотое кольцо, Бухара, Самарканд и многое, многое другое никуда не денутся. Оказалось, делись и ещё как. Прибалтика – так вообще без виз не сунешься, Узбекистан, Казахстан и прочие станы тоже заграница и, хотя виз не надо, но вот так запросто, как во времена СССР, не поедешь. Впрочем, как и Россия, но уже по экономическим соображением – на Байкал дороже, чем в Париж. Да что Байкал! В Москву только туда стоит столько же, сколько до Варшавы и обратно. Я уже стал отчаиваться, но тут произошли два события, которые, можно сказать, спасли нас. Первое – мы неожиданно стали дачниками. Друг Санька, видя наши страдания, предложил взять участок земли в товариществе от института, который создала моя мама и где она директорствовала до своей скоропостижной смерти. Санька сам имел там участок, а кроме него на двух улицах рядом жили мои приятели, часть из которых я устроил к маме по блату. У меня, старого бойца стройотрядов и заслуженного шабашника, тут же зачесались руки в ожидании топора, пилы и прочих радостей. Жена вспомнила о своей мечте цветовода, и мы немедленно согласились. Теперь вопрос о том, что делать летом отпал раз и навсегда. Но, есть ли жизнь на даче, и какая она, об этом, может быть, я когда-нибудь расскажу. Второе событие было связано с тем, что после моей стычки с одним гадом замминистра, я перешёл в частную фирму на должность замгендиректора по науке и внешнеэкономическим связям. Это тут же открыло мне весь мир, вслед за мной и моей жене, которая справедливо считала, что меня одного отпускать дальше границы области крайне неразумно. И теперь вместо Вильнюса – Рим, вместо Риги – Париж, вместо Таллинна – Стокгольм и далеко не только… Но и те же Вильнюс с прочими ригами и таллинами в прямом доступе, почти как тогда в СССР. Но об этом ниже.
ЛЮБОВЬ МОЯ СРЕДНЯЯ АЗИЯ
Бухара. Мавзолей Самманидов. Х век. Фото автора
ГЛАВА 1. ДАВНЫМ-ДАВНО
Предисловие
Говорят, что любовь бывает разная: с первого взгляда, со второго, с третьего, по фотографии, по голосу и т. д. Я влюбился в Среднюю Азию по книжке Леонида Соловьёва о Ходже Насреддине. Продукт советско-европейской культуры, я к своим двадцати годам знал о Средней Азии почти ничего. В книгах не встречал, фильмы производства «Узбекфильм» или «Таджикфильм» не смотрел (они считались хуже даже киностудии им. Довженко), в «Клубе кинопутешественников» имени Сенкевича показывали в основном недоступную далёкую экзотику. Понятие «гастарбайтер» отсутствовало даже при описании ужасов капитализма, а среди друзей, приятелей, коллег и просто знакомых моей семьи выходцев из Средней Азии сроду не было. В редких фильмах про басмачей мелькали ландшафты, виды городов и кишлаков, но всё это было фоном и особого внимания не привлекало. Нет, конечно, кое-какая информация проскакивала, но пищи уму и сердцу не давала.
Как-то раз, ещё школьником, я заскочил к другу-однокласснику. В ту пору особенного дефицита на книги, приличная библиотека могла быть создана или по блату или по наследству. У друга было то и другое, и, как следствие, в их домашней библиотеке можно было найти и дореволюционные издания и самые новенькие, с пылу и жару. Особенно привлекли меня в то время книги из серий «Библиотека приключений» и «Мир фантастики». Я пользовался большим доверием не только друга, но, что важнее, и его отца. Это давало мне возможность получать на руки на неопределённые сроки любое издание. Я паразитировал на этом беззастенчиво, но взятое всегда возвращал. В тот день я принёс пару книг и стал высматривать, что бы ещё почитать. Друг, наблюдая мои поиски, вдруг сказал:
– Возьми-ка вот эту. Не смотри, что издание «Детгиз», книга забавная, я сам её только прочитал. Тут по телевизору старый фильм о Ходже Нассреддине показывали. Вот я и решил посмотреть, насколько сценарий от книги отличается, но запал и читал, не отрываясь. Я взял, но забегался, закрутился и вспомнил о книге лишь через пару недель, когда по всем приличиям её надо было вернуть. Как сейчас помню – поздно вечером, уже лёжа в кровати, я решил бегло пролистать её и утром возвратить. Я читал всю ночь, перечитывал отдельные страницы и даже записал для памяти пару абзацев. Я был потрясён: как же надо любить эти места и этот народ, чтобы так написать. На следующий день после школы я зашёл к другу. Благо отец его был дома. Я подошёл к нему и, набравшись нахальства, попросил подарить мне эту книгу. Другу я сказал об этом раньше и тот не возражал. Отец друга подумал, посмотрел на сына, тот кивнул, дескать, да, и отдал мне её. Книгу я зачитал до дыр. Стал ходить в библиотеку в поисках чего-нибудь о республиках Средней Азии. В основном это была сухая информация, встречались и художественные произведения. Но никто не писал об этих местах, так как Соловьёв. Вскоре подоспел конец школы, экзамены выпускные, вступительные, обаятельные первые годы студенчества…. Книга как-то отошла в сторону, другие эмоции, впечатления, стройотряды, туризм, путешествия. Мечта о Средней Азии подёрнулась лёгким туманом.
И вот, однажды осенью друзья разбежались кто куда, на картошку нас, бойцов стройотряда не отправляли, и у меня образовались пара совершенно свободных недель. Не зная, что делать, я слонялся по квартире день, второй. А тут мама уехала в очередную командировку. Я от безделья стал наводить порядок, и тут же на глаза мне попалась книга Соловьёва. Как в полубреду я помчался в кассы, купил билет до Ташкента назавтра (повезло!), собрал рюкзак, написал маме записку и улетел. Сейчас трудно представить более безрассудный шаг. Но в те времена жизнь была куда как спокойней и безопасней и мысли о том, что со мной что-нибудь может случиться в голову не приходила.
Знакомство
Владимир Фаворский. Процессия. 1943
Сразу скажу – я не собираюсь писать о достопримечательностях Бухары, Самарканда, Хивы или других известных туристских центров. Эту информацию в наше время можно легко найти и в интернете и среди разного рода рекламных материалов, издаваемых турфирмами. Я пишу о собственных радостных чувствах того периода. А также о печальных ощущениях, которые охватили меня во время недавней поездки в те, столь любимые и знакомые места.
Итак, рано утром самолёт приземлился в Ташкентском аэропорту. Я вошёл в кассовый зал и вдруг услышал объявление: «Начинается регистрация на рейс номер… в Бухару…» Я без особой надежды сунулся в кассу. К моему удивлению, билеты были. Да и вообще, зал выглядел как-то пустынно, совсем не так, как у нас при вылете. Позже я узнал, что лучшего периода для поездки трудно придумать. Хлопок. Это почище, чем у нас картошка. На его уборку сгоняли чуть ли не всё население. Города пустели, самолёты и поезда были полупустыми. Через пару часов я стоял на площади перед Бухарским аэровокзалом и дико озирался. Ничего особенного. Желтая земля, пирамидальные тополя, арык журчал рядом и жарко. Очень. Небо белесое, солнце не яркое, но жгло. Я вернулся в зал и, как опытный путешественник, обратился к какому-то сотруднику в виде узбечки лет 30—60. Вопрос был прост: где можно устроиться на пару дней. По моим планам на Бухару я отводил 2—3 дня, потом Самарканд, потом Пенджикент, там автостопом, ночуя в красивых местах по тракту через Анзобский перевал в Душанбе – и домой.
Женщина внимательно выслушала и стала расспрашивать меня, кто, откуда, зачем. Удовлетворившись ответом, она сказала: «Студент – денег-то немного. В гостиницу лучше не соваться. Тут автобус до города. На нём через две остановки выходите. Слева, рядом с остановкой двухэтажное здание. Это общежитие лётчиков. Сейчас не сезон, хлопок, и может, даже комнату отдельную дадут. Придёте, спросите тётю Фариду. Скажите ей, что от Гульчахры. Это я. Поселит. Ну, а если вдруг нет, возвращайтесь. Придумаем что-нибудь ещё».
Я поблагодарил. Подоспел автобус. Я зашёл, сел и задумался. К этому времени я поездил немало, но нигде не встречал такого отношения к совершенно незнакомому человеку. Случайность, просто повезло. Общежитие было действительно рядом с остановкой и смотрелось довольно прилично. Изнутри здание выглядело ещё лучше. Чисто, тихо. На звук моих шагов из комнаты выглянула пожилая узбечка.
– Вам кого? – спросила она с заметным акцентом.
– Мне бы тётю Фариду. Я от Гульчахры. Женщина улыбнулась и сказала, что она и есть, та, к которой меня отправила её, как выяснилось, племянница. Действительно, комната нашлась. Отдельная! С холодильником! На столике стоял древний фарфоровый чайничек, странные чашечки без ручек. Пара тарелок, вилка, ложка, нож. Ну, просто мечта. Потом я отвечал на вопросы, выслушивал охи и ахи, потом был ознакомлен с краткой историей самой тётушки Фариды, а также её многочисленного семейства. Заняло это не более часа. Наконец беседа окончилась, дело было уже к полудню, я бросил вещи, закрыл дверь и спустился вниз.
– Ключ можете не сдавать, – сказала Фарида, – мало ли когда вернётесь, а я тут недалеко живу и бегаю туда-обратно. Внуки из школы вот-вот вернутся. Они ещё маленькие и на хлопок не послали. А вот родители их там. Аж до ноября обещают.
До центра города тот же автобус довёз меня минут за десять. Я вышел, прошёл как пьяный метров пятьдесят и окончательно обомлел. То, о чем я мечтал, что представлял в своём воображении, не шло ни в какое сравнение с действительностью. Такое бывает нечасто. По крайней мере, со мной в большинстве случаев было всё наоборот: действительность разочаровывала. Так было через много лет, когда я впервые попал в Париж. Взращенный на Дюма, я увидел город, не имеющий ничего общего со славным временем мушкетёров. То же произошло и с Лондоном, да и многими другими местами, впечатление о которых основывались на художественной литературе. Легенды о городах создавались людьми в соответствии со своими вкусами и редко бывало, чтобы мои ощущения совпадали с писательскими. Да и не только я, но и любой другой человек создаёт себе образ, присущий только ему, и нет смысла оспаривать этот образ. Любит моя жена Париж, ну и бог с ними обоими. Не люблю я этот город, так не надо на меня пальцем показывать…
Я стоял на берегу Ляби-хауза, старинного водоёма в самом сердце города. Огромная, почти целиком засохшая шелковица над водой потрясала своей древностью. Рядом с ней словно стайка детишек расположились незнакомые деревья. Сквозь листву просвечивали какие-то строения непривычной формы, покрытые ярко-синими изразцами. В тени деревьев стояли странные помосты, на них сидели люди, как из сказки. Благообразные седобородые старики в халатах и тюбетейках, женщины в роскошных цветастых одеждах – то ли платьях, то ли сарафанах и таких же цветастых шароварчиках. Они сидели на этих помостах по турецки, сбросив обувь рядом. Перед каждым стояли эти странные чашечки, чайнички, подносы с какими-то сластями и толстыми блинами….. Пахло чем-то жаренным, пряным и необыкновенно вкусным, но абсолютно незнакомым. Сколько я стоял не помню, но, наконец, решился и подошёл к навесу. Пелена с глаз сползла, и я вспомнил всё: что помост – это топчан, а стоит он в чайхане, а это не блины, а знаменитые лепёшки и не чашки, а пиалки…
Толстый, ну впрямь, как в книжке, чайханщик не спрашивая, тут же налил чайник, поставил на поднос вместе с пиалкой, бросил рядом небольшую кучку сладостей и бережно положил небольшую лепёшку.
– Садитесь, уважаемый, вон там, – сказал он и показал на свободный топчан.
– Сколько с меня? – я достал кошелёк с лёгким испугом в душе. Денег у меня было достаточно, но всё-таки… Чайханщик назвал смехотворную с моей точки зрения сумму, и я с облегчением устроился с подносом на своём топчане. С соседних же топчанов, особенно с тех, где сидели женщины, катила волна любопытства. Как пить из пиалок, я представлял смутно и исподтишка стал наблюдать за соседями. Вскоре я всё понял, как держать пиалу, как разливать и как «женить» чай, наливая немного в пиалку и из неё опять в чайничек. Лепёшка оказалась фантастически вкусной, сладости тоже, а чай… Странное дело – там, в Средней Азии, зелёный чай номер 95 (самый лучший!) был изумительным. Я пил его по несколько раз в день, по чайнику, а то и по два. Но, привозя этот же чай домой, с глубоким разочарованием ощущал лишь вкус перепревшего сена.
Я сидел и наслаждался. Звучала странная для моего слуха музыка. Женский голос пел на незнакомом языке что-то непривычное, но мелодичное и завораживающее. Подошёл чайханщик. Присел на край топчана и стал спрашивать всё то же самое, что и те женщины в аэропорту и общежитии. Спрашивал он довольно громко, видимо, чтобы слышали соседи. Я понял и стал также громко отвечать. Я рассказывал о себе, о своём городе, о том, как и почему попал сюда. Я не говорил про книгу, а лишь упомянул о том, что мечтал всю жизнь увидеть своими глазами благословенную Бухару, Бухару-и-Шариф.
Чайханщик восхитился и зацокал языком. Он спросил ещё, сколько дней я собираюсь пробыть в Бухаре и где остановился. Если жить негде, то он приглашает пожить у него. Я смутился, поблагодарил и сказал, что устроился нормально.
– Слушайте, уважаемый. Приходите завтра сюда к обеду. Тут праздник будет, не пожалеете, – завершил разговор чайханщик.
Я автоматически пообещал, думая, конечно же, что не приду. Тот удовлетворённо кивнул головой и побежал к другим топчанам. Я встал и двинулся вглубь города. Я шёл как зачарованный по узким улочкам, вдоль длинных глинобитных стен с редкими низенькими резными деревянными дверями. То слева, то справа на перекрестах стояли небольшие мечети, у них сидели такие же старики, как в «Белом солнце пустыни». Дети играли на улице. Увидев меня, одиноко бредущего по этим, явно не туристским местам, они сбивались в стайку и, молча провожали меня взглядами, потом вдруг взрывались смехом и кричали что-то не обидное на узбекском. Я проходил мимо удивительно красивых медресе, знаменитой мечети Чор-Минар с её четырьмя голубыми куполами, вышел к цитадели, Арку, похожему скорее на какой-то рыцарский замок. Недалеко шумел базар. Чай и лепешка – хорошо, но в животе заурчало и затребовало привычной пищи, мяска бы, овощей свеженьких.
Базар в Средней Азии. Это поэма. Бесполезно его описывать тому, кто этого не видел. Горы дынь и арбузов, прилавки ломятся от помидоров, сладкого перца, разной зелени, овощей, риса, орехов, сухофруктов и др. и др. То тут, то там в огромных котлах кипело и шкварчело, запах шёл одуряющий, и желудок немедленно откликнулся таким взрывом эмоций, что я испуганно оглянулся – не слышит ли кто ещё этих воплей. Под навесом на мангале пожилой узбек жарил что-то напоминающее шашлык и котлету одновременно. Я подошёл и стал ждать, купит ли кто-нибудь. Хотелось понять размер и стоимость порции. Очень быстро я выяснил, что порция – это лепёшка, сверху пять небольших палочек с котлетоподобным шашлычком. Всё это покрыто кольцами лука и сбрызнуто прозрачной жидкостью. Стоило по нашим меркам немного, и я рискнул заказать то же самое. Получив эту роскошь, я огляделся и решил прикупить пару больших сочных помидоров. У первого же прилавка с помидорами спросил, сколько стоит. Ответ обескуражил – 5 копеек килограмм. Я смущённо спросил, могу ли купить пару штук и сколько это будет стоить. Продавщица, узбечка в том же национальном наряде удивлённо посмотрела на меня.
– Вы посмотрите, – всплеснув руками, громко сказала она, обращаясь к товаркам. – Пару помидоров. И спрашивает сколько стоит. Ха! И тут история повторилась. Она стала расспрашивать меня о том же, что я уже трижды рассказывал сегодня. Соседки придвинулись, заохали, заахали.
– Иди сюда, сынок, – сказала старшая.
Я зашёл за прилавок.
– Подожди, я сейчас вернусь.
Она быстро ушла и вернулась через минут пять, неся на газете несколько штук похожих на большие пельмени.