Сизифов труд

Директор сделал вид, что не расслышал Веховского. Повернулся к сидящим неподвижно детям, вытаращившим от изумления глаза и в подавляющим большинстве открывшим рты.

– Как дела, детки? – сказал ласково – приветствую вас.

Стоя за спиной директора, Веховский подавал детям знаки глазами, руками, корпусом, но напрасно. Никто не отвечал на приветствие начальника. Пока наконец Михцик, подгоняемый отчаянными взглядами и жестами своего мастера, вскочил и прокричал:

– Здравия желаем Вашему Высокородию!

Директор причмокнул губами и так загадочно поднял брови, что у Веховского мороз по спине пробежал.

– Господин учитель, будь добр вызвать кого-нибудь из своих учеников – сказал посетитель после паузы – хотел бы послушать, как у вас читают.

– Может, Ваше Сиятельство сами изволят приказать кому из них – сказал любезно Веховский, подавая журнал и одновременно всей своей душой моля Бога, чтобы его сиятельству не пришло на ум согласиться с этим предложением. Ячменёв с вежливой улыбкой отклонил журнал:

– Нет, нет… пожалуйста…

Веховский изобразил небольшое колебание, кого бы выбрать, наконец указал пальцем на Михцика, которого специально пересадил на четвёртую лавку.

Тем временем директор поднялся на кафедру, уселся за стол и, подперши рукой подбородок, прищуренными глазами внимательно осматривал сидящих детей.

Михцик встал, торжественно вынул тремя пальцами Паулсена и выдал концерт чтения. Подобно мраморной плите страх на какое-то время сошёл с груди Веховского. Михцик читал замечательно, плавно, громко. Директор приложил ладонь к уху для лучшего распознавания звуков, одобрительно принимал ударения и подбадривающе кивал головой.

– Ты можешь рассказать своими словами то, что сейчас прочитал? – спросил по окончанию чтения.

Мальчик закрыл книжку, отодвинул её в знак того, что будет черпать рассказ только из памяти, и начал без запинки вылущивать на русском языке содержание только что прочитанной сказки.

Ячменёв постоянно улыбался. В самом интересном месте рассказа поднял руку с характерным жестом, какой использует учитель, уверенный, что любимый ученик сейчас ему ответит правильно, и тут же выпалил вопрос:

– Семью девять?

– Шестьдесят три! – с триумфом возгласил Михцик.

– Восхитительно, восхитительно – громко произнёс директор, а, наклонившись к Веховскому, вполголоса шепнул: – Уважаемый господин учитель, этому хлопцу в конце года… понимаете?.. первейшую…

Педагог склонил голову и расширил ноздри в знак не только одобрения, но и полного согласия до последней йоты, напоминая при этом официанта из процветающего ресторана, который пытается угадать малейшие пожелания великодушного гостя. Был уже уверен в ситуации и, как это обычно делает счастливый человек, принялся искушать фортуну.

– Может ваше сиятельство захотят ещё Михцика… что-нибудь из арифметики, из грамматики спросить?

– Даже так? Очень, очень хочу… Но надо уже оставить его в покое. Пожалуйста, вырви-ка ещё кого-нибудь…

– Пёнтек! – позвал учитель, несколько сбитый с толку.

– Есть! – крикнул Пёнтек, думая, что началась перекличка.

– Читай! – заскрежетал на него Веховский.

Чтение Пёнтка уже меньше восхитило директора. Совсем не поправлял его, только улыбался наполовину добродушно, наполовину иронично. Прежде чем мальчик отмучил три стиха, обратился к учителю:

– Прошу ещё кого-нибудь вызвать…

– Гулка Матвей!

Гулка встал, взял указку и тихонько прошептал названия некоторых московских букв. Когда директор начал принуждать его говорить громче, мальчик испугался, сел на место, а в конце концов залез под лавку. Тогда Ячменёв сошёл с кафедры и, идя между лавками, сам по очереди экзаменовал детей. Это длилось довольно долго. Вдруг Веховский, весь дрожа от страха, услышал, как директор обращается на чистом польском языке:

– Ну, а кто из вас, дети, умеет читать по-польски, ну, кто умеет?

Несколько голосов отозвалось в разных углах класса.

– Посмотрим, сейчас посмотрим… Читай! – приказал первому попавшемуся.

Девочка в переднике, достав Вторую книжечку Промыка4, начала читать довольно плавно.

– А кто научил тебя читать по-польски? – спросил её директор.

– Стрыйна5 меня научили… – ответила шёпотом.

– Стрыйна? А кто такая стрыйна, господин учитель? – обратился к Веховскому.

– А тебя кто научил читать по-польски? – спросил директор маленького мальчика, не дожидаясь ответа Веховского.

– Пани учительша показала нам с Каськой «дурковане»…6

– Пани учительша? Вот как! – прошептал с ядовитой усмешкой.

Выслушав ещё нескольких ребятишек и получив данные, что им нерусские буквы показывал сам учитель, директор вернулся к кафедре и спросил Веховского:

– А что, какой-нибудь ксендз приходит в школу?

– Нет, в нашем селе нет костёла. Только в Пархатковичах, в десяти милях отсюда, есть костёл и два ксендза.

– Так, так… Итак, господин Веховский, – неожиданно сказал Ячменёв – очень, очень плохо. На такое стадо детей – двое читают, остальные ничего не умеют. Впрочем, говорю, что плохо, потому что значительное количество читают по-польски, а в отношении умеющих читать по-русски так вообще число просто колоссальное. И меня это даже не удивляет. Господин, будучи Поляком и католиком, продвигает польскую пропаганду.

– Пропаганду… польскую? – простонал учитель, вцелом не будучи в состоянии понять, что означают эти два слова, но хорошо понимая, что в них кроется ещё одно – отставка.

– Да… польскую пропаганду! – перешёл на крик Ячменёв. – Это может показаться вам и другим несерьёзным, но не такое (и я об этом неоднократно писал в циркулярах) есть желание властей, а вы являетесь государственным служащим, и плохо исполняете свои обязанности. Мало кто из детей читает… Не вижу результатов.

– Михцик – прошептал учитель.

– Что Михцик? Пан когда-нибудь был в театре, видел тенора и статистов? Так вот, вся школа это статисты, а эти двое – главные певцы… Это старая штучка, которую я очень неплохо знаю. Впрочем, это повторяется практически в каждой школе, и мне это порядком надоело… Я не доволен вами, господин Веховский…

В учителе затряслось сердце и внутренности. Уже совсем не замечал особы директора и, как ребёнок, постоянно оглядывался на дверь в свою комнату, за которой подсматривала и подслушивала ход визита пани Марцианна. В его мозгу ещё бегали какие-то мысли подобно пульсирующей боли. Одну из них, как последнее средство спасения, высказал Ячменёву:

– Может, ваше сиятельство директор захотят зайти ко мне…

– Нет, у меня нет времени – прощайте! – жёстко сказал директор, поспешно надевая пальто.

– Книги, отчёты веду старательно… – добавил Веховский.

– Книги! – издевательски произнёс директор. – Думаете, что взамен за жалованье, жильё и должность уже и книг вести необязательно, а если в них что-то пишите, то это уже повод для награды? А впрочем… книги? У меня есть ваши отчёты. В них фигурируют цифры читающих, каких я здесь близко не нахожу.

Последние слова произнёс, накидывая на плечи шубу.

– До свидания, дети. Учитесь прилежно, старайтесь!.. – сказал, обращаясь к собравшимся детям. Потом, выходя, обратился к учителю:

– Моё почтение…

Веховский не был в состоянии ни проводить гостя, ни пойти за ним. Стоял, опершись на столик кафедры, и смотрел на входную дверь. Смертельный мороз распространялся по его телу и останавливал в жилах кровь.

«Всё кончено… – думал пан Фердинанд – теперь у тебя… Что я здесь буду делать, куда мне ехать, с чего жить? Проживу ли с написания судебных прошений? Хотя там уже четверо этим занимаются…»

Дал знак детям, что могут уже идти, открыл дверь в свою комнату и окинул её быстрым взглядом. Вдруг из него вырвались потоком слёз отчаянье и жаль. Долго рыдал, как ребёнок, припав грудью к столу. Когда поднял глаза, увидел в углу ряд бутылок с пивом. Подскочил, схватил первую попавшуюся, вырвал пробку и буквально одним махом выпил всю бутылку до дна. Бросил в угол первую, и тут же опорожнил вторую, а потом третью, и четвёртую. Пил, не переставая громко плакать, и уже открывал пятую бутылку, как кто-то сильно постучал в двери. Веховский в ярости широко распахнул дверь и увидел перед собой… Ячменёва в шубе и шапке, с улыбкой на лице и с протянутыми к нему руками.

– Вот это ошибка – говорил – вот это глупость! Как легко обидеть порядочного человека, ах, как легко! Веховский! Я не забуду о вас и повышаю вам жалованье! Нужно только, чтоб больше детей читало… усилий, понимаете, больше… А касательно пения, то очень рад, очень, очень… И не забуду. Жалованье уже в следующем месяце получите лучшее… Ну, я спешу, так что до свидания. Прошу не гневаться за неуважительные слова… Усилий только, усилий…

Стиснул по-приятельски руку Веховского и вышел из комнаты. Учитель следовал за ним шаг в шаг, находясь в полной уверенности: то, что он видит, слышит, что испытывает, есть ничем иным, как сиюминутным сновидением после выпивки такого количества Махлейда.7 Перед дверями школы стояла целая толпа баб, он растолкал их и освободил проход для директора. Посадил его в карету, завернул ноги в плед, кланялся без конца, затем, когда карета скрылась за поворотом, вернулся мыслями к себе, продолжая находиться в иллюзии, что спит крепким сном. С этого безумия его вывела только пани Марцианна. Она влетела в комнату, как пушечное ядро, и, содрогаясь всем телом, бросилась мужу на шею.

– Ох, негодное хлопство! Ну и услугу нам оказали! – кричала, заходясь смехом.

– Какую услугу, что ты плетёшь?

– Так ты ничего не знаешь? Так ведь бабы на тебя жалобу подали.

– Полно тебе… какие бабы?

– Гулонка, Пулутова, Пёнтковка, старая Дулембина, Залесячка, ну, все бабы…

– Где, как?

– А вот так. Как директор приехал, сошлись и ждали под дверями школы всем селом. Как директор из сеней вышел, обступили его вокруг, а Залесячка вперёд всех и вышла…

– И чего ж она хотела?

– Ну, не перебивай, расскажу тебе по очереди, что да как было. Сказала, значит, так… У меня аж ноги подкосились, когда она начала своей мордой молотить! Так вот, говорит: «Милостиво просим вельможного начальника, не хотим мы этого учителя, что сидит у нас в селе». А он ей на то: «Не хотите этого учителя, а то почему?». А она тогда: «Не хотим этого пана Веховского, потому что плохо учит». «Как это плохо учит? Что вам не нравится?». «Нам – говорит – ничего не нравится, что он та учит». «Тю, что тут та долго распинаться – встряла сразу старая Дулембина – пан вельможный начальник, не хотим мы этого учителя, так как учит нам детей каких-то спеваниев по руску, книжек тоже самое по руску, что же это за наука такая? Детишка уже скоро три зимы бродят до этой та школы, и не одно не умеет молиться по книжке, а которое и умеет, то не в школе научилось, а один от другого, даже и в поле при стаде. И не в стыд ли? Католицкому спеванию их не поучает, только какие-то та… даже губа не может вымолвить… А как дети – говорила – начнут в школе петь набожно, так он нет, сам весь дрожит, да ещё этот мудрило Михцик с ним вместе заодно, так и не дают детишкам Пана Бога восхвалить. На что же тото похоже? А ты плати, давай на него осыпку!8 Директор спросил: «Часто учитель поёт с детьми по-русски?». «Да каждый день поёт! – вскричали все вместе. – В этом же легко убедиться. Да хоть бы и его самого опросить. Ведь не будет же он прямо в глаза отрицать! Бывает даже, что ни одному по книжке не покажет, только от самого утра песни выводят…» – стрекотала Пёнткова. «Так вы недовольны паном Веховским – спросил их директор – потому, что он учит по-русски?». «А и как нам быть довольны! Просим, вельможный начальник, чтобы его убрать, а другого нам дать, кто бы по-польски учил, а нет, то… нам такая школа не нужна. Детишка та сами научатся, кто охотливый, и рассказики разные вычитают с книжек, а этот только глупит их, и всё тут. Или запретить ему тех спевов…». «Хорошо, хорошо…» – сказал директор и пошёл сюда к тебе.

– Ха-ха! – рассмеялся пан Веховский. – Вот как меня обвинили! А пусть же им теперь Господь Иисус даст здоровья!.. Сам то я забыл напомнить директору об этом пении. Може… – он вдруг вскрикнул и начал выделывать по комнате нечто вроде казацких плясок. Взмокший, тяжело дыша, остановился перед женой и сказал:

– Марцыся, я спасён… вывернулся! Поднимет мне жалованье! Стою ещё крепче, чем тот Палышевский! Знаешь ли что, жёнушка чернобровушка, а давай-ка бахнем того пива, что директор пить не захотел. Страх какое вкусное…

Пани Веховская с лёгкостью согласилась, и учитель пошёл хлестать стакан за стаканом. Сама при этом достаточно успешно ему помогала. Даже Юзя, Мартинек и служащая получили каждый по четверти стаканчика. Прикончив пиво, учитель начал налегать на горилку. Вскоре Мартинек, услышав в комнате страшный крик, приоткрыл дверь и с ужасом увидел, как учитель, сидящий на столе в одном нижнем белье, держит в одной руке бутылку рябиновки, а в другой большую рюмку, и кому-то выговаривает в исступлении:

– Хамы, негодяи! – визжал педагог, вытаращив глаза – обязаны петь, как я вам скажу, и говорить, как я вам скажу! У меня всё ваше отродье будет петь по-русски! Понимаешь, холоп, мужичьё? Сам директор дал слово, что мне жалованье повысит, понимаешь, хамское отродье? Бунт хотели устроить? Ха-ха!.. На по зубам! – кричал, тыкая бутылкой в невидимых противников.

Потеряв равновесие, слетел со стола на диванчик, а оттуда скатился на пол. Смачная рябиновка выливалась из опрокинутой бутылки и длинной полоской текла и исчезала в щели между досками. После маленький Борович с ужасом наблюдал, как Малгося и пани Марцианна за волосы волокли учителя в кровать, а сам учитель, крича, брыкаясь ногами и размахивая кулаками, горланил по-русски в беспамятстве:

Ах, любимые повстанцы,Удираете, как зайцы!..

В то время как учитель предавался радости, его начальник пробирался через цепь невысоких гор. Дорога шла наискосок по склону протяжённого холма, поднимаясь к перевалу. Оттуда спускалась на равнину, посреди которой располагался губернский город, «штаб-квартира» народного образования. С той стороны гор равнины и возвышенности были покрыты чёрными лесами, среди которых белели широкие поля с полосками крестьянских сёл. День был тёплый, чудесный. В полуденный час солнце буквально топило своим блеском всё пространство этой раскинувшейся окрестности. На весь край веяло тёплое дыхание весны, которая из-за гор, из-за лесов торопилась и в эти места. Кони, тянувшие карету, шли в гору шаг за шагом, Ячменёв даже не ощущал, что едет. Он опустил каретное окно и, удобно полулежа в сиденьи, предался полусонным размышлениям. Очень давние непередаваемые милые мечтания слетелись к нему на крыльях весенних дуновений и окружили его восхитительной стайкой.

– Горы, горы… – шептал полуглядя из своего окна на далёкий вид. Они напомнили ему молодость, прогулки в Баварии, Тироле, Италии и Швейцарии.

По окончании московского филологического факультета Ячменёв, пламенный народник, решил «идти в народ», осесть в сельской школе. Желая раздобыть и освоить методы работы, дающие максимально эффективные плоды, предпринял поездки в Швецию, Англию, Германию и Швейцарию, где особенно тщательно изучал народное образование. Больше всего познакомился со Швейцарией, с палкой в руке и ранцем за спиной прошагав от Боденского озера аж до Лугано и Женевы. Практически в каждой школе знакомился с учителем, посещал уроки, участвовал в прогулках и особенно изучал так называемую «Примашуле», где обучение начиналось с весёлых бесед и игр на свежем воздухе.

Теперь, едучи, вспомнил одну маленькую девочку в огромных подбитых гвоздями ботинках, с большим зонтиком в руке, сквозь ненастье и вихри идущей со своей торчащей среди туч хаты, оттуда, где только коза, семейная кормилица, может найти себе пропитание, и где сам человек беднее её во сто крат.

Много бы дал за то, чтобы ещё раз в жизни пойти вместе с шестилетними гражданами свободного Швицерланда в лес, искать вместе с ними укрытых в листьях «гномов» в огромных островерхих шапках и с большими бородами. Ах, чего бы только не дал, чтобы вернуться в годы молодости, вести долгие беседы с порядочными учителями швейцарских сельских школ, далеко за полночь рядить с ними о способах изведения темноты в «страшной России» и иметь в груди, прямо скажем, благородное сердце!..

И тут вдруг директор Ячменёв заплакал…

Тёплый ветерок усилился, когда карета достигла верхней точки горы.

– Ах, какой же я старый, очень старый… – шепнул себе Ячменёв. – Прошло, минуло безвозвратно, развеялось как туман над озером. Случается в жизни: вчера ты с палкой в руке лазил по скалам, чтоб научиться лучше, быстрее, человечнее нести свет тёмным массам крестьянства, а сегодня… Не стоит развивать образование в космополитичном значении этого слова, но следует развивать «образование российское». Разве на это пригодился сам Песталотти…9 Желая при помощи русификации польских хлопов действительно приобщить их к быстрому развитию Севера на пути к цивилизации, нужно было сделать это с таким эффектом, чтобы здешний хлоп полюбил Россию, её православную веру, язык, обычай, чтоб был готов работать на неё в мирное время и гибнуть за неё, если придётся, на войне. А для того необходимо вырвать с корнем местный, поистине звериный, консерватизм этих хлопов. Нужно разрушить их древнюю, собственную культуру, как ветхий дом, сжечь на костре верования, суеверия, обычаи и построить новое, наше так быстро, как строятся города в Северной Америке. И только лишь на этой почве можно начать воплощать мечты швейцарских педагогов. То, что мы делаем, те средства, что предпринимаем…

И чтобы такого тут можно сделать, что разработать в целях усиления русификации, той неотвратимой и результативной русификации?

Этот вопрос выскочил вдруг из глубин сознания Ячменёва и встал перед ним со всей своей выразительностью, словно внезапно появившийся из-за угла тайный агент, особенно когда его меньше всего ожидают.

Карета находилась на вершине горы, по хребту которой пролегала дорога. С правой и левой стороны открывался широкий вид на две плоские долины. Тут и там тянулись полосами леса, холмы с большими белыми лоскутами полей… Далеко, далеко за крайними синими борами серела заслоняющая горизонт лёгкая дымка. Был самый полдень. Во всех сёлах отовсюду тянулись к небу из печных труб синие столбы дыма. Это было единственное движение во всём безразмерном пространстве, лежащем в немом покое и как бы спящем. Только длинные полосы дымов, казалось, рисуют на белых страницах полей никому не известные, таинственные знаки.

Глава 3

В нижнем коридоре классической гимназии города Клерикова находилось множество народу. Были там чиновники, шляхта, ксендзы, промышленники и даже зажиточные из крестьян. Вся эта толпа представляла в данный момент одну общую категорию: родители.

Это был длинный коридор с выложенным из песчаника полом. Своим видом он сильно напоминал исконную сущность – коридор монастыря. В грубые и холодные стены были утоплены узенькие окна. В нём господствовали древний мрак и печаль.

Вовнутрь через застарелые зеленовато-синие стёкла украдкой попадали лучи раннего солнца и золотили свежевыбеленные стены и желтоватый истоптанный пол. По правую и левую стороны располагался ряд дверей, ведущих в школьные классы. Двери, как и окна, были раскрыты настежь, и были видны свежевыкрашенные жёлтой масляной краской полы, а также свежие серо-голубые стены с большими лампериями.10 Острый запах лака и скипидара наполнял весь коридор.

В вестибюле за стеклянными дверьми преспокойно спал, уже в такую раннюю пору, высокий и худой дворник, известный двум поколениям под псевдонимом «пан Пазур».11

Несмотря на то что пан Пазур отслужил двадцать пять лет на «Капказе» за Николая, а другие столько же просидел в учреждении, щедро поощряемом к использованию в своей работе русского языка, не научился ему, хотя и умудрился заменить свой родной язык на говор неслыханный, состоящий из совершенно новых выражений, которых содержание и звучание никому на белом свете, за исключением самого пана Пазура, знакомы не были.

Сам пан Пазур охотно замещал некоторые выражения то движениями кулаком, то дудением носом, то закрыванием глаз и даже высовыванием языка.

Со времени отмены «субботних остановок»12, то есть часто применявшихся телесных наказаний, пан Пазур утратил юмор и фантазию. Начал дремать и мужественно сносить насмешки даже поступающих и первоклашек.

На другом конце коридора располагалась гимназическая канцелярия, куда постоянно входили прибывающие учителя. Постепенно наполнялся людьми и сам коридор.

Шорох живой беседы, хотя и приглушённой, в основном, ввиду того что велась по-польски в стенах русской гимназии, нарастал и затихал.

Среди лиц, ходящих по коридору, находились также пани Борович и Мартинек, кандидат до вступительного класса. Кандидат был одет уже «по-мужски»: с него, наконец, были сняты грубые ботинки на шнуровке и чулки и одеты настоящие брюки, доходящие до самых каблуков новеньких туфель.

Эти брюки и туфли являлись заготовкой для гимназического мундира, всё равно что начальным наброском для картины, но при этом ещё даже далеко не черновиком.

А чтобы облачиться в мундир, надлежало ещё сдать экзамен. Прошение о зачислении Мартинка в число учеников подготовительного класса вместе со свидетельством об общем имущественном состоянии родителей, прививкой от оспы, метриками и т. д. – было подано на имя директора ещё два месяца назад. В настоящий момент ожидали назначения даты экзаменов. Именно это и составляло содержание оживлённой беседы прогуливающихся по коридору особ.

Любой, кто относился к гимназическому коллективу, пробираясь сквозь толпу, тут же становился предметом пристального и сконцентрированного внимания, будучи неоднократно при этом вопрошаем, чуть ли не хором, о той самой дате экзаменов.

Ни один из клериковских педагогов, а тем более помощников начальников классов, не были способны дать хотя бы приблизительный ответ. Особенно беспокоились насчёт этого таинственного дня обыватели земские и вообще все прибывшие издалека. Собственно сроки, оглашённые в графиках, уже прошли. В назначенный день некоторые экзамены были перенесены на неопределённый срок, другие разбросаны так, что поступающего во вступительный класс мальчишку сегодня экзаменовали по русскому чтению, а только спустя неделю он должен был сдавать арифметику, и потом ещё непонятно когда молитвы и катехизис. Некоторые родители, приехавшие за десятки километров, не могли отъехать обратно, не будучи уверены приняты ли их дети. Отсюда возникали страстные перешёптывания и поиск информации.

Пани Борович было до Гавронек всего три мили, но и она чувствовала себя как на иголках.

Ещё ни одного экзамена Мартин не сдавал; не было также определённой уверенности, будет ли он принят, ввиду большого наплыва кандидатов. Все эти обстоятельства, да ещё сложенные с опасениями, надеждами, тревогой о доме и т.д., приводили к тому, что мать Мартинка была грустной и нервной. Она довольно быстро ходила по коридору, держа сына за руку. Её старая, немодная мантилья, выцветший зонтик и вековая шляпка не привлекали ни малейшего внимания богатых особ, но, видно, приглянулись господину в чёрном сюртуке, широких брюках, заправленных в голенища грубых сапог, начищенных до блеска ваксой. Господин был крепкий, краснолицый и, по-видимому, страдал астмой, так как тяжело пыхтел и покашливал.

– Проше пани – сказал шёпотом, подходя к пани Борович – ничего не известно, когда экзамены?

– Ничего не знаю, мой пане. А вы сына отдаёте?

– Хотел бы… Четвёртый день сижу. Уже и не знаю даже, что делать…

– Спешите куда-то?

– Да как не спешить то, проше ласки пани? Моя корчма промедления не терпит. Акцизный ездит, а известно, что такое акцизный, когда хозяина дома нет. Если человека нет раз, второй раз, то тут же три шкуры сдерёт!

– Хлопец во вступительный класс?

– Разумеется, проше ласки пани.

– Готов?

– Ха, кто его знает? Репетитор сказал, что высший класс!

Когда пропинатор13 начал рассказывать подробности подготовки своего сына, в коридоре показался директор гимназии. Был то старый и седой человек, среднего роста, с коротко подстриженной бородой. Шёл, высоко подняв голову, и бросал быстрые взгляды направо и налево из-за тёмно-синих очков. Внезапно остановился перед шинкарём и громко к нему обратился:

– Вам чево?

Толстый господин застегнул свой чёрный сюртук и ударил себя ладонью по затылку.

– Кто вы? – спрашивал директор всё громче, настоятельно и нелюбезно.

– Йозеф Трнадельский… – пробормотал.

– Чего желать изволите?

– Сын… – шепнул Йозеф Трнадельский.

– Что сын?

– На экзамен…

Директор смерил пропинатора с ног до головы изучающим взглядом, дольше задержался на голенищах его сапог, затем, задрав ещё выше голову, пошёл в канцелярию, не отвечая на поклоны собравшихся. Во время данного разговора пани Борович в страхе удалилась с того места и очутилась в вестибюле. Там крутилось с дюжину учеников в мундирах, с первого или со второго класса, имевших, видимо, какие-то «хвосты», которые, даже толкая друг друга и таская за лбы, не выпускали при этом из рук латинские и греческие учебники грамматики. Мартинек отдалился от матери и засмотрелся на «бой» двух гимназистов, когда со двора вбежал третий и тут же прицепился к молодому Боровичу: