- -
- 100%
- +
Алекс побледнел и не сразу заметил уже явный судорожный тремор в руке с ножом, который стучал о фарфоровую тарелку.
— Александр? — голос Мартина прозвучал ровно и мягко, но в этой мягкости скользнуло предупреждение.
Алекс не ответил. Потому что перестал слышать.
Сначала исчезли слова: они стали вязкими, чужими, будто произносились под водой. Затем исчезли лица. Губы родственников всё ещё двигались, но смысл больше не достигал его. Остался только звук и глухое, ритмичное давление — пульс, бьющийся в висках с невыносимой болью.
Ему не хватало воздуха. В груди разрасталось что-то тяжёлое и чужеродное. И всё же Алекс продолжал сидеть так, как должен был: прямая спина, опущенный взгляд, молчание — единственно допустимая форма существования в этом доме.
— …ты должен понимать… — голос матери прорезал пространство, но Алекс не дослушал.
Он сжал нож так сильно, что пальцы побелели. Кроме нарастающего давления он больше ничего не ощущал — оно заполняло изнутри, вытесняя всё остальное. Стыд, злость, страх… всё слилось в одну невыносимую, бесформенную массу, которую он попытался проглотить, но она не поддалась.
— Александр, — повторила Жозефин со всей строгостью приказного тона.
И в этот момент что-то внутри Алекса не выдержало и разорвалось под глухой ритм собственного пульса.
Алекс резко вскочил. Стул с глухим скрежетом отлетел назад. Нож выскользнул из его пальцев и ударился о бокал: стекло не выдержало и треснуло. Осколки рассыпались, и этот звук прорезал всё происходящее, как финальная нота.
Родственники ошеломлённо зашептались, мужчины поднялись со своих мест.
Алекс закричал.
Он кричал хрипло и бессвязно, задыхаясь, будто вместе с этим криком из него выходило всё то, что годами запрещалось даже чувствовать. Словно всё накопленное и невыносимое наконец нашло выход под нестерпимым давлением.
Алекс сорвался с места, рванул к массивной двери и ударил её плечом. Та распахнулась с глухим звуком, и холод коридора ударил в лицо.
Стол замер вместе со всеми присутствующими. Впервые в их безупречном ритуале кто-то дал трещину.
Жозефин остановила Мартина одним взглядом и приказала не идти за сыном, настояв на продолжении ужина. Перебивая друг друга и оправдываясь, родственники начали обсуждать случившееся — это было единственное по-настоящему живое событие за весь вечер.
***
Он ничего не видел перед собой — глаза застилали туманные слёзы. Он сбивал коллекционные статуи в саду, топтал газоны и клумбы и уже не помнил себя, когда перемахнул через высокий чёрный забор.
Алекс бежал так быстро и отчаянно, что охрана не успела его остановить.
Он добрался до машины. Рядом уже стоял водитель.
— В город. Живо.
Этого оказалось достаточно, чтобы водитель без лишних вопросов сел за руль тронулся с места.
Алекс сорвал галстук резким движением, будто сдирал с себя чужую кожу, оставляя на шее красные полосы. Сбросил пиджак и выбросил его в окно, затем разорвал верхние пуговицы рубашки. И только после этого внешний и внутренний шум начали стихать.
За окном проносились тёмные поля. Где-то вдалеке мелькали фермерские участки, в окнах редких домов горел тёплый свет. Трасса тянулась вперёд ровно и бесконечно. Виды вдруг показались Алексу колыбельной. Тишина и внезапная свобода наполнили его лёгкие и остановили поток слёз.
Всю дорогу в никуда он провёл без мыслей и беспокойства. Последствия его не волновали. Ради этого короткого мгновения умиротворения он был готов заплатить любую цену.
Машина на высокой скорости мчалась по авеню Жана Жореса, когда Алекс решился на очередное безрассудство. Впереди был поворот — перекрёсток с улицей Криме, где скорость съедала внимание. Его пальцы нащупали блокировку дверей и замерли.
Он больше не был готов терпеть последствия своих действий. Он знал о множестве видов пыток: «маска позора», чьи лезвия впивались в язык жертвы; «груша страданий», в которой насильно вводили внутрь инструмент, разрывая плоть изнутри… Ни одна — даже самая страшная — пытка не могла сравниться с его жизнью. Он решил, что должен её закончить. Другого шанса могло не представиться.
Алекс резко потянул за ручку, будто проделывал это не впервые, — и поток холодного ветра заключил его в обманчиво мягкие объятия. Короткий и невесомый полёт тела и сознания, длившийся меньше минуты, подарил ему всего миг подлинной свободы. Но почти сразу его сменила настоящая, тяжёлая боль в мышцах и суставах, к которой присоединилось головокружение.
Водитель, окружённый свистом ветра из приоткрытых окон и шумом сигналящих машин, заметил отсутствие пассажира и распахнутую заднюю дверь лишь на светофоре. Внешне он сохранял спокойствие, но уже представлял лицо беременной жены, когда она узнает о его увольнении.
Неравнодушные прохожие перенесли окровавленного юношу на тротуар, перекрывая друг друга криками:
— Appelez le SAMU59!
Вокруг Алекса быстро собралась толпа. Он не реагировал ни на какие попытки привести его в чувство, и лишь едва уловимое дыхание давало надежду тем, кто оказался рядом.
***
Тем временем Стеф направлялась в дом-мастерскую после посещения городского архива, где отыскала и выкрала старое исследование отца о влиянии живописи на психику человека. Оно не представляло научной ценности, но стало для неё валютой. Стеф собиралась продать его посредникам или напрямую коллекционерам — ценителям творчества Вирель, — чтобы раздобыть деньги на оплату квартиры.
Свернув с проспекта Люмьер, Стеф заметила толпу галдящих людей на перекрёстке. Любопытство взяло верх, и она ускорила шаг.
Толпу стервятников пришлось растолкать — и в следующее мгновение Стеф охватил ужас от увиденного.
— Appelez le SAMU! — крикнула она и бросилась к Алексу, чья цепкая рука внезапно сжала её запястье.
— Нет, — он с трудом приподнял голову.
— Алекс, ты…
— Нет. Всё… хорошо. Попроси всех уйти, — выдохнул он и попытался встать.
Стеф перекинула его руку себе на плечо, подняла с асфальта и отвела к ближайшей скамье, резко отмахиваясь от прохожих и случайных свидетелей.
— Алекс… — начала Стеф, но он вновь перебил её, протянув из кармана банковскую карту.
Стеф не до конца понимала, что от неё требуется, и всё же действовала решительно и без лишних вопросов.
— По расходам с карты тебя быстро найдут… И тебе нужен врач.
— Нет… — ответил Алекс безжизненным голосом. Весь его вид выдавал болезненную внутреннюю пустоту.
Стефу не потребовалось много времени, чтобы приблизительно понять происходящее: на семейном приёме что-то случилось. Алекс — случайно или намеренно — выпрыгнул на ходу, об этом она узнала по обрывкам разговоров свидетелей, всё ещё круживших вокруг.
Она взглянула на свою сумку, где лежало украденное исследование, затем — на Алекса и больше не думала. Только действовала.
***
После короткой поездки на такси они оказались в просторном номере отеля — в компании незнакомого юноши, который оплатил комнату и передал Стеф конверт с деньгами.
Это был знакомый врач по имени Тьерри — по профессии доктор, а по призванию кто угодно. Он давно преуспел в жажде наживы и всегда был готов оказать любую услугу за достойное вознаграждение, даже если это означало не сообщать в официальные органы об инциденте.
— Переломов, внутреннего кровотечения и признаков сотрясения нет, — заявил Тьерри после тщательного осмотра и обработки ран Алекса. — Я бы на вашем месте позже сделал МРТ и рентген. А пока — покой, холод на ушибы и обезболивающее. Вам повезло, месье де Труа.
Он быстро, но аккуратно наложил повязки, обработал ссадины антисептиком и протянул Стеф упаковку обезболивающих.
— По одной таблетке каждые шесть часов.
Стеф с облегчением выдохнула, помогла ему собрать инструменты и проводила к выходу.
— Стефани, ты выдернула меня со смены, поэтому перевязки на тебе, d’accord? И, как и договаривались…
Без лишних слов, но не без внутреннего усилия, она передала ему исследование. Затем пересчитала купюры в конверте.
— Тут восемьсот евро, — спокойно отметила Стеф, пока Тьерри надевал пальто.
— Сто пятьдесят — за срочность, пятьдесят — за такси, тысяча — за молчание.
— Я поняла.
— Приятно иметь с тобой дело.
Стеф простояла у двери несколько секунд, с холодной злобой запоминая противную ухмылку Тьерри, и всё ещё не могла поверить в произошедшее: она пожертвовала, возможно, последним шансом на переезд ради того, чтобы спасти Алекса.
Виновник трагедии сидел на краю кровати, склонив голову. Перебинтованный, раненый и абсолютно опустошённый.
— Я всё компенсирую, — тихо и стыдливо произнёс Алекс.
— Что произошло на ужине? — спросила Стеф, прислонившись затылком к стене.
В ответ она получила тяжёлое молчание.
— Если тебе нужно побыть одному, я могу уйти.
— Нет, — шепнул он.
Стеф села рядом. Полумрак успокаивал и подталкивал к откровенности: свет редко открывает истину так, как это делает тьма. Их пальцы сами нашли друг друга и переплелись.
— Я — никто, — сказал Алекс, вынося приговор самому себе. — Я родился не там, где должен был, и у меня отняли всё… до того, как это стало моим.
Стеф оставила короткий поцелуй на его плече и положила на него голову.
— Все вокруг меня чего-то достигли: в учёбе, в спорте, в хобби, в работе… в жизни. Но не я. У меня ничего нет: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего… Я не знаю, кто я, Стеф. И не знаю, зачем продолжаю всё это терпеть. Может, в глубине души я всё ещё надеюсь, что что-то изменится?
Он замолчал. Боль в висках нарастала тупыми ударами, мир едва заметно плыл, а дыхание оставалось неровным — последствия удара давали о себе знать.
Его голос дрожал, и вымученная слеза упала на ладонь. Стеф отчётливо услышала, как эта крохотная капля ударилась о кожу, — и будто распалась на голоса его родственников.
— Но ничего не изменится, Стеф…
Слёзы выступили на его глазах и растеклись бесконтрольными ручьями.
Стеф сдержанно закусила губу и медленно — будто прикасаясь к брошенному на морозе щенку — притянула его голову к своей груди.
— Я подсел на иглу из-за этого… — продолжил Алекс. — Это было единственное место, где я находил утешение… пока дважды не передознулся. Я торчал год, может, и больше. Уже не помню. Глупо, да? Мне казалось, что ко мне начнут лучше относиться… В итоге всё стало только хуже. Прости меня…
— За что?
— За меня…
Стеф решила оставить свои мысли при себе и сказала:
— Ложись. Я закажу нам что-нибудь.
Алекс утопал в собственном море отчаяния, где единственным безопасным островом оказалась Стеф — с её мягкими касаниями, точными движениями, когда она обрабатывала раны и меняла повязки, и с её, казалось, непоколебимым спокойствием.
Пока они ждали доставку, она ещё раз проверила его состояние: аккуратно сменила бинты, приложила холод к ушибам, заставила его выпить обезболивающее и подложила подушку под голову.
Когда всё было закончено, в дверь раздался звонок. Стеф поднялась с места, словно спасаясь от его взгляда, который ей не нравился, и вернулась с двумя пакетами.
— Здесь пицца, суши, пирожные из хорошей пекарни, печенье… и всякое разное, — она разложила еду на столе. — Предлагаю посмотреть какое-нибудь глупое шоу.
— Ты же не любишь глупые шоу и не ешь такую еду… — с подозрением заметил Алекс.
— Я — нет. Как и ты, — спокойно ответила Стеф. — Но твоя семья всё равно узнает, где ты. Так что у нас есть… неизвестное количество времени до твоего «ареста».
— Вряд ли я вернусь на учёбу… Мама уже пригрозила утром…
— Значит, времени у нас ещё меньше. Bon appétit60.
***
Следующие часы показались невесомыми. Стеф устроилась рядом с Алексом на кровати, между ними лежали коробки с пиццей и другие «запрещённые» вкусности, от одного вида которых в семье де Труа, вероятно, падали в обморок. Телевизор тихо гудел, показывая «Симпсонов». Желтоватый абсурд, который Алекс смотрел с выражением человека, впервые изучающего странную, но притягательную культуру. Потом Стеф переключила на шумное французское ток-шоу, где ведущий перебивал всех своих гостей, а зрители смеялись неестественно громко.
Алекс ел пиццу руками, как обычный двадцатилетний парень, и в первые минуты даже оглядывался, будто проверяя, не увидит ли мать это маленькое преступление. Откинувшись на подушки, он позволил себе смеяться громче, чем обычно, будто отвоёвывал у мира право на жизнь.
Стеф заметила, как в каждом его взгляде на экран, в каждом его маленьком комментарии был тот редкий кусочек детского счастья человека, который проживал этот вечер жадно и с благодарностью к тому единственному человеку, рядом с которым он мог дышать свободно. И Стеф понимала, что подобное состояние Алекса могло привести к непредсказуемым последствиям.
— Merde! И зачем он специально сказал неправильный ответ? И почему сразу наступила реклама? Это издевательство! — возмутился Алекс.
— Ха-ха, это же шоу, — ответила Стеф.
— Тут ведущий из Италии.
Стеф угукнула. Алекс прощупывал почву.
— Хорошо там, да?
— Угу.
Алекс, переполненный азартом и ощущением временной безнаказанности, вдруг ухватился за фантазию, в которой вечера, подобные этому, были не редкостью и не роскошью, а частью жизни. Поэтому решил попытаться воплотить её в реальность. Он выключил телевизор, убрал коробку из-под пиццы и придвинулся ближе к Стеф.
— Давай сбежим? — без всяких прелюдий предложил он и поймал на себе недоумённый взгляд.
— Куда?
— Куда угодно. Туда, где нас не найдут. Где не помнят о нашем прошлом. Где мы можем быть собой. Подумай: у нас может больше не быть шанса это сделать.
— Алекс, это бред…
— Нет, ты подумай!
— Я не буду этого делать, — Стеф отвела взгляд к окну, за которым расстилалось ночное небо.
— Да что тебя здесь держит? — он вскочил, возбуждённый и радостный. — Что, если наследство уже не вернуть? А там есть шанс начать всё заново, понимаешь? Учёба? Да к чёрту её. Какие из нас психологи? Ты же тоже поступила просто так.
— Алекс, «новая жизнь» — это абстракция. Ты не сможешь начать заново, потому что пытаешься сбежать от себя. А это невозможно. Ты всегда берёшь себя с собой. Почему ты не понимаешь этого?
— Так что тебя держит? — продолжал он, не воспринимая её аргументов.
Стеф и саму волновал этот вопрос — точнее, честный ответ на него. Возможно, при других обстоятельствах она бы и согласилась на этот абсурд — скорее из любопытства, чем всерьёз, — просто чтобы проверить, к чему может привести подобный выбор, и позволить себе плыть по течению. Но обстоятельства, в которых главную роль играл Адриан, были сильнее.
Она отошла к столу и молча сделала глоток вина.
Алекс, словно прочитав её мысли, — хотя это было слишком очевидно, — коротко уточнил:
— Он?
Стеф сжала бокал крепче и сделала ещё один глоток.
— Ясно… — тоскливо отозвался Алекс и начал расхаживать по номеру.
Он сделал несколько шагов и тут же поморщился: боль в боку отозвалась тупым ударом, голова закружилась, но он упрямо продолжил движение, будто пытаясь перегнать собственные мысли.
— Не заводись, Алекс.
— А чего мне заводиться? Моя девушка отказывается от меня из-за какого-то ботаника-маньяка. Разве это не повод? — и тут Алекс, и без того на пределе после ужасного вечера, окончательно потерял контроль.
— О чём ты?
— О чём я?! — его голос сорвался, и в нём нарастала агрессия. — Он псих! Вот о чём я. Когда я ходил на «АН»61, Адриан выцепил там Натали. Сначал следил за ней, потом довёл до срыва, а потом… до суицида. Но Адриан ведь у нас святой, да? Всё замяли — у него же идеальная репутация. Не то что у наркомана-Алекса, которому пришлось прикрывать его тушку…
— Алекс…
Когда в человеке берут верх эмоции, остановить их почти невозможно — они растут быстрее, чем разум успевает их осмыслить.
— А знаешь что, Стеф? Раз ты так его хочешь — пожалуйста! — резко бросил Алекс. — Я устал терпеть наши недоотношения, в которых тебя нет. И зря я вчера не поцеловал Каролин. Чёрт… какой же я идиот, упустил эту…
— Что ты сделал?..
Стеф на мгновение забыла, как звучит этот болезненный треск внутри, когда что-то ломается окончательно. Она отвела взгляд и замолчала, подавляя подступающую истерику — ту самую, которая принадлежала Каролин.
Алекс, всё ещё на пике эмоций, заметил эту едва уловимую перемену и, уже осторожнее, сделал шаг к ней.
— Не трогай меня, — резко ответила Стеф и оттолкнула его.
— Прости, я просто… Я взбесился и…
— Ты… ты хотел её поцеловать? Или это было не случайно?
Алекс опустил веки. Этого оказалось достаточно.
Стеф старалась держать внутреннего зверя на цепи, но с каждым вдохом натяжение ослабевало.
— Я пожертвовала важной вещью, чтобы спасти тебя сегодня вечером, — медленно произнесла она, — а взамен получила обвинения и… это. Ты уже выговорился?
— Что?
— Отлично. Тогда слушай.
Стеф подошла к нему вплотную. От её пугающего, стального взгляда по телу Алекса пробежал неприятный холодок.
— Хочешь правду? Я скажу. Ты жалкий слабак. Вот почему я просила не рассказывать о наших отношениях. Я хотела убедиться, что ошиблась в тебе. Но сегодня… — она на секунду замолчала, сдерживаясь, — ты не сделал ничего, кроме жалости к себе. Как ты говорил? Я любимица? Я была любимицей, потому что из кожи вон лезла, чтобы доказать, чего стою. Как и твои родственники. Родиться в знатной семье недостаточно, чтобы стать значимым и великим, Алекс. Это труд. И вместо того чтобы приложить усилия… чтобы заслужить уважение, положение, право на свою так называемую свободу, — ты выбираешь жалость к себе. Ты только и делаешь, что тонешь в ней.
Стеф продолжала ещё некоторое время. Словесный поток, насыщенный жёсткой, как ей казалось, правдой, иссяк лишь тогда, когда по израненному лицу Алекса вновь потекли слёзы.
Сам Алекс слушал её, не поднимая глаз. Ему казалось, что перед ним стоит Жозефин — только с другим голосом и с позволением повышать его.
Не выдержав то ли этого взгляда, то ли собственной вины, — Стеф спешно накинула куртку и начала обуваться. Уже открывая дверь, она оглянулась.
Алекс стоял неподвижно, будто его пригвоздили к полу.
— Может, ты хоть что-то скажешь?
— Уходи, прошу, — тихо ответил Алекс.
«Уходи»… Стеф ненавидела это слово.
***
Стеф вышла в пустынный коридор, и только там её отпустило. В номере остался конверт с деньгами, но безграничная гордость не позволила ей вернуться даже под страхом нового разорения.
Мысли беспорядочно бродили в её голове, и каждая из них неизбежно обрывалась именем «Адриан» и словами Алекса о погибшей девушке.
В сознании Стеф медленно расстилалась тьма, словно сердце само приоткрывало двери, приглашая в них Люцифера всякий раз, когда перед внутренним взором возникал окутанный тайной образ Адриана.
Не выдержав гнёта навязчивых мыслей, Стеф села на подоконник и написала ему:
«Занят?»
Ответ пришёл мгновенно, будто был заранее подготовлен.
«Для тебя свободен. Набрать?»
Она замерла на долю секунды, словно проверяя, осталась ли у неё возможность отступить, — и нажала на вызов.
— Bonsoir, — сказала она и включила фронтальную камеру. — Ça va?
— Ça va62.
— Что делаешь?
— Готовлю удон.
Он перевёл камеру на рабочую поверхность, расширяя обзор. Они молчали под ровный звук ножа и тихое скворчание. Стеф наблюдала за ловкими движениями его пальцев, нарезающих морковь. Когда овощ отправился на сковороду, Адриан принялся за красный перец.
— Я расстался с Каролин, — непринуждённо произнёс Адриан.
— Я могла бы задать банальный вопрос: «почему», но не нуждаюсь в ответе. К тому же мы расстались с Алексом.
— Неожиданно, — нахмурился Адриан. Его очередной план, ещё не успевший оформиться, пришёл в негодность. Он посмотрел в камеру. — А где ты?
— В отеле.
— Решила снять номер вместо мастерской?
— Нет. У Алекса небольшие проблемы, и, кажется, я их усугубила.
— Сколько себя помню, у Алекса всегда проблемы, — Адриан сделал разрез чуть резче прежнего. — Он не стоит затраченных усилий. Почему вы расстались?
— Эти отношения и не должны были начинаться, — медленно и неуверенно ответила Стеф. — А вы с Каролин?
— Она сказала: «мы расстаёмся», — и мы расстались.
Внутри Стеф что-то дрогнуло. Все её мысли бесповоротно и непреклонно тянулись к юноше по ту сторону экрана.
— Адриан? Я хочу кое-что спросить.
— Я слушаю.
— Ответь мне: ты… — она задумалась, насколько на самом деле хочет услышать ответ. Вернее, насколько уверена, что он совпадёт с её ожиданиями. — Когда ты целовал Каролин, ты… ты хотел этого?
Адриан не нуждался ни в пояснениях, ни в самой формулировке вопроса. Он ответил холодно и честно:
— Нет.
Стеф сглотнула и попыталась выровнять дыхание, которое предательски ускорялось.
— А в ту ночь, когда я осталась у тебя…
— Да, — сразу перебил Адриан.
— Вызови мне такси.
Она вовсе не попросила — это звучало скорее как приказ.
В машине Стеф смотрела в окно, за которым город тянулся размытыми линиями. Огни витрин и фар скользили по стеклу, не задерживаясь.
Её чувства не были романтическим воодушевлением или банальным влечением. Скорее это было напряжение, пугающее своей притягательностью. Адриан вызывал его тем, что говорил правду, оставляя за ней тонкий, едва уловимый шлейф недосказанности.
Когда такси свернуло во двор, напряжение не исчезло. Стеф была уверена в своих действиях, даже если не до конца понимала происходящее.
Она поднялась на нужный этаж и постучала в квартиру с номером 474.
Когда Адриан открыл дверь. Стеф надеялась, что он услышит её учащённое сердцебиение — и этого окажется достаточно.
Он стоял в темноте квартиры, тогда как она оставалась в мягком свете коридора — между ними пролегала чёткая граница.
— Я приехала в пальто на обнажённое тело, — сказала Стеф первое, что пришло в голову в подобной ситуации, когда её душа и тело горели едва сдерживаемым желанием.
Адриан оглядел её.
— Но под твоей курткой есть одежда.
Стеф сделала один ровный шаг через порог — из света в тень. Она подняла голову так, чтобы их губы могли соприкоснуться по первому же желанию, и тихо произнесла:
— Тогда исправь это.
Часть вторая
Зависимость
Глава 11
Комиссариат 63
Наступивший декабрь принёс с собой перемены, но не спешил раскрывать их суть. Париж не укутался в снег — напротив, остался обнажённым: с влажным воздухом, тяжёлым небом и редким холодным светом, который ложился на фасады, словно подчёркивая их несовершенства.
В этом было что-то вдохновляющее. Словно город стоял на пороге нового начала в очередной попытке стать лучше, чище и выше самого себя. Но в этом ощущалась неточность — как в идеально выверенной линии, где художник всё же допустил едва различимый, но роковой излом.
Стеф стояла у входа в университет и медленно, с удовлетворением курила, будто смакуя каждую минуту собственного существования. Адриан тем временем ушёл в ближайшее кафе.
Когда сигарета в очередной раз коснулась губ, Стеф вновь ощутила его вкус. Пальцы, утратив контроль, скользнули под ворот чёрной водолазки — к шее. Для окружающих это было случайным жестом, но для неё служило напоминанием о прошедшей ночи. Вернее — подтверждением её реальности.
Следы страсти говорили сами за себя: алые крапинки, складывающиеся в ровные овалы; крохотные углубления на плечах, повторяющие форму его зубов; и несколько прямых бордово-фиолетовых линий — отпечатки прикосновений, в которых ещё жила его сила.
Это не были следы ни насилия, ни хищности — в них не было ничего чужого. В них таилось проявление желаний её собственных демонов, с которыми она позволила себе познакомиться под покровом ночи, добровольно отдавая тело во власть того, кто был ей равен по духу.
Она прикрыла шею и натянула ворот повыше, запечатывая тайну, и вместе с ней — собственное достоинство.
В мыслях вспыхнули обрывки их ночи — безумной, напряжённой, до предела желанной:
«— Кричи моё имя, — простонал Адриан. Его пальцы удерживали её целиком, не оставляя пространства для сопротивления».
«— Ты моя. Повтори это. — Он сжал её волосы, притягивая к себе. Стеф обернулась, и их взгляды встретились в тот самый момент, когда она ощутила его полностью.
— Я твоя, — сквозь стон произнесла Стеф и потянулась к его губам».
Стеф вошла в аудиторию, и реальность встретила её непривычной пустотой.
Не было ни гула свежих сплетен, ни смеха, ни сладкого шлейфа ванильных духов, который обычно тянулся от первого ряда. Исчезла местная «золотая» компания, которая всегда оказывалась здесь раньше всех.