Реальная история гвардии старшего сержанта. Документальная повесть

Отец и сын

Западная Сибирь, Барабинские степи,1 двадцатые годы XX века. Журавка – крупное село недалеко от озера Чаны с населением более тысячи человек. По старому административному делению Российской империи это территория Томской губернии.2

Наш герой Степан Ильич – сын Ильи Яковлевича Черняка, одного из самых богатых крестьян на селе. Ростом немного выше среднего и не очень широк в плечах, он уже в молодости отличался большой крепостью и силой. Впрочем, все крестьяне, любящие труд за его плоды, крепки телом… да и духом тоже.

Появился Степан Ильич на свет 25 декабря 1909 года, как раз на Рождество Христово. А крестили новорождённого 27 декабря, в день памяти святого Стефана, первого христианского мученика, именем которого и назвали ребёнка.

– Храни его боже и святой Стефан тоже, – провозгласил батюшка, передавая ребёнка Илье Яковлевичу после крещения. Но Стефан – это церковное имя, за пределами церкви мальчика сразу же стали называть попросту Степаном.

В ранней молодости Степан был одним из коноводов молодёжи, которая собиралась в противоборствующие ватаги. Таких ватаг, объединяющих своих сторонников по разные стороны села, было две. Одни были «Совы», по кличке нашего героя, которую он получил за зоркость глаз в сумеречное время, другие – «Соловьи», от фамилии своего вожака Сергея, сына когда-то состоятельного, но обедневшего мужика Ивана Соловья. Молодёжь каждой стороны села отдельно собиралась для игр, песен, плясок и хороводов, но иногда устраивались совместные игры, где соревновались в беге, борьбе и скачках на лошадях. Массовые общие игры совершались два раза в году на главные деревенские празднества – Прощание с зимой и встреча весны (Масленица), и Проводы лета и встреча осени (в Яблочный Спас). В эти дни обязательно устраивались кавалерийские игры-сражения с противоборствами и преследованиями. В этих забавах юный Степан обычно брал на себя выполнение наиболее рискованного манёвра – увлекать противника в западню с различного рода неожиданно возникающими и труднопреодолимыми препятствиями. Не в последнюю очередь благодаря его тактическим находкам и дерзким вылазкам, а также его силе и ловкости в непосредственном противостоянии, победителями кавалерийских игр были обычно «Совы». Сергея Соловья это выводило из себя, и он всеми правдами и неправдами старался унизить главаря «Сов», придумывая и распуская по селу о нём разные небылицы.

В школу Степан ходил только два года. Научившись письму и счёту, он оставил её ради практических занятий по овладению секретами полезных взаимоотношений человека и земли, делающими крестьянина «мужиком», то есть хозяином на собственной земле.

К шестнадцати годам Степан выглядел уже как молодой мужчина и был во всём хорошим помощником своему отцу. Охотнее всего он работал в поле на степных просторах. Что может быть приятнее и более живительно, чем, вдыхая аромат земли, идти по распаханной борозде, управляя плугом с чувством участника в подготовке чуда превращения зерна в зелёную поросль, которая со временем становится сказочным золотистым морем – нивой, переливающейся волнами и сладостно шумящей или даже звенящей под ветром, обещая одарить тебя полновесным зерном за твоё участие в его зарождении и в благодарность за радость прозвенеть колосьями!

В восемнадцать лет отец выбрал ему невесту и – женил, в ту пору молодость была недолгой. Невеста оказалась ничего себе, и Степан согласился, хотя его сердце склонялось к другой девушке. Но он даже не озвучил её имени – она была из заядлых бедняков, и отец решительно отверг бы её как невесту. Семья ведь создавалась не для любви брачной пары, а для ведения хозяйства и содержания детей. Жена должна быть хозяйкой, а что умела или могла уметь делать девушка, в семье которой, в общем-то, и хозяйства как такового не было? Хозяин и хозяйка – это были не пустые слова. Уже после свадьбы бывшую девушку-невесту уважительно называли «хозяюшкой», а вчерашний парень становился «хозяином», и к нему было принято обращаться теперь по имени-отчеству. Лиза, так звали жену Степана Ильича, была второй из пятерых детей уважаемого на селе мужика Ивана Кисиля.

Жизнь новой семьи обещала быть не голодной и счастливой, христианской. Хотя советская власть и пришла на село, жизнь сельчан текла ещё всё-таки по старинке – в атмосфере благожелательности и взаимной выручки… пока не пришло указание выявлять эксплуататоров чужого труда.

Ко времени начала коллективизации Степан Ильич был отделён от отца, и у молодой семьи уже появился ребёнок. Лиза родила девочку, её крестили и дали имя святой княгини Анны. Счастливая жизнь молодой семьи продолжалась около двух лет. За это время Степан Ильич показал себя знатоком всех тонкостей крестьянского труда и неутомимым работником в пору так называемой деревенской страды – напряжённой работы в период косьбы, жатвы и уборки хлеба.

Между тем обстановка на селе, в связи с началом коллективизации, накалялась, и наиболее здравомыслящие из друзей Ильи Яковлевича советовали ему, как одному из наиболее богатых сельчан, распродать всю свою собственность и уехать, исчезнуть. Но тот, рассуждая, по его мнению, также здраво, не мог понять, почему он должен бежать куда-то, не зная за собой никаких чёрных дел. Родился он в бедной крестьянской семье на Украине. Когда ему исполнилось восемь лет, отец вместе с одним из своих братьев в поисках лучшей доли переехал на сибирские земли. Годы неустанного труда постепенно вывели их до вполне благополучной жизни.

Отец Ильи Яковлевича, Яков Максимович, был родом из села Белоусовка Новосергиевского района Черниговской губернии.3 Жил он в бедняцком положении. В поисках заработка по окончании деревенской страды обычно уходил в Таврию,4 где работал грузчиком в морских портах или на днепровских пристанях. Решение переехать в Сибирь возникло после одной криминальной истории. Его младший брат Василий, работая на подворье у местного богача, однажды должен был присмотреть за грудным ребёнком в хозяйском доме. Он некоторое время терпел раздражающий его крик дитя, но затем принял необдуманное решение – успокоить малыша с помощью марлевой соски, поместив туда разжёванные верхушки конопли. Ребёнок вскоре замолчал и проспал целые сутки.

После нескольких лет каторжных работ в Забайкалье Василий летом 1895-го возвращался на родину. В Новониколаевске5 он сел на поезд до Омска, благо только что открылось железнодорожное сообщение на этом участке. Не доезжая до Омска, он сошёл с поезда на станции Татарская подышать воздухом. Здесь Василий встретился с человеком по фамилии Бычков. Собственно, Бычков сам подошёл к Василию. Это был купец, который строил здесь маслозавод. Он всё рассчитывал с дальним прицелом. Направляя значительную часть своего капитала на укрепление крестьянских хозяйств, он поощрял их держать молочных коров с обещанием закупать у них молоко. Этот предприниматель искал и находил в своей излюбленной Барабинской степи крепких мужиков и направлял их интересы под свой проект. Он помогал в обустройстве жизни и вновь прибывшим на эти земли, давая им сразу бесплатно пару коров. Заметив на платформе железнодорожной станции крепкого мужика, по виду нездешнего, Бычков разговорил Василия и предложил ему остановиться в этих местах, пообещав свою помощь. Василий подумал о своих братьях, прозябавших на Украине, и высказался по этому поводу. Бычков посоветовал ему поехать на родину и вернуться сюда вместе со своими братьями.

Через год после возвращения с каторги Василий и семья его старшего брата Якова с двумя несовершеннолетними сыновьями, Милеем и Ильёй, оказались в Томской губернии. По совету Бычкова остановились они в селе Журавка. Это было новое, нарождающееся село, первыми поселенцами которого были как раз крестьяне тоже из Черниговской губернии!

Легко сказка сказывается, нелегко дело делается. Первое время, несмотря на помощь маслозаводчика, переселенцы испытывали большие трудности. Лошадей и инвентарь никто им не дарил, и пришлось зарабатывать деньги в поте лица своего. Работать в поте лица братьям было не привыкать, благо, что было у кого – в Сибири в ту пору стали появляться большие, крепкие крестьянские хозяйства. Занимая сначала временное жильё, они уже в первые месяцы своего пребывания в Журавке построили себе так называемую пластяную избу. Стены такой избы укладывались пластами дёрна, по углам ставились столбы, на столбы – лаги из дерева. Крышу делали двускатной из жердей или горбылей, покрывая сверху тем же дёрном. Изнутри и снаружи стены промазывались размоченной глиной и могли быть обиты досками. Так или иначе, Черняки вскоре стали на ноги.

И вот уже Яков Максимович отделил от своего двора старшего сына Милея. Младший, Илья, оставшийся по русскому обычаю при отце, вскоре, ввиду слабости здоровья родителя, стал фактически сам вести основное хозяйство. В 20 лет он женился на Софье, девушке из небогатой, но работящей семьи Ивана Чеснока. Она была сметлива, обладала хозяйской хваткой и, кроме того, отличалась ловкостью в верховой езде, за что её прозвали казачкой. Не удивительно, что, когда Илья Яковлевич вернулся с военной службы, он нашёл свой двор в полном порядке и довольстве.

Его призвали на службу в 1912 году, Софья тогда осталась ждать мужа с двухлетним Степаном… Ждать пришлось долго. Получилось так, что во время службы мужа началась Германская война. Хорошо, что он служил на востоке (в пограничном Заамурском полку), так что при перемещении на западный фронт ему позволили по пути на некоторое время остановиться дома, в его Журавке. Это случилось в начале марта 1915 года. Вследствие этой остановки, Софья через девять месяцев родила второго сына. Его назвали Николаем в честь Николая Чудотворца, день памяти которого следовал за днём рождения ребёнка. Вернулся Илья Яковлевич с германской войны в 1918 году унтер-офицером с георгиевским крестом на груди.

Илья Яковлевич пришёл с германской войны после того, как советская власть в Томской губернии, не успевшая похозяйничать на его селе, пала. В мае 1918 года одно из подразделений чехословацкого легиона с участием офицеров местного антибольшевистского подполья свергло советскую власть в Новониколаевске. Одновременно в Томске население города, ведомое университетской интеллигенцией, свергает губернский большевистский Совет. Советская власть вернулась в Томскую губернию в конце 19-го года на плечах у отступающего Колчака. Полтора года власти белых также почти не затронули жизнь крестьян села Журавка. Колчаковские отряды были здесь эпизодически, занимаясь борьбой с партизанами южнее (у Славгорода), восточнее (у Барнаула) и севернее (вдоль железной дороги Омск-Новониколаевск). Крестьяне, правда, боялись держать лишних лошадей и лишнюю скотину, потому что их могли реквизировать проезжающие через село и колчаковцы, и партизаны. Те и другие нуждались также в пополнении личного состава. Однако партизаны брали только добровольцев, а белые, да, они объявляли о мобилизации бывших унтер-офицеров… однако возраста, слава Богу, более молодого, чем Илья Яковлевич, а других таковых в Журавке и не нашлось.

В общем, 18-ый и 19-ый годы Ильи Яковлевичу удалось прожить без особых бед и хотя и не в богатстве, но в достатке.

Но вот в Томскую губернию пришла советская власть с её репрессиями и продразвёрсткой. Сразу же вспыхнули несколько больших восстаний крестьян под предводительством бывших партизан,6 естественно, в местах, где эти партизаны воевали с белыми, то есть, в некотором отдалении от села Журавка. Поэтому репрессии, прокатившиеся по Сибири позже за участие в восстаниях и за сочувствие белому движению, миновали жителей этого села. Но продовольственная развёрстка, последовавшая сразу после подавления восстаний, вычистила закрома и журавских крестьян. Однако на юге Барабинской степи крестьяне не так пострадали, как в других её частях, охваченных засухой в последующие два года.

Расцвет села довольно интенсивно начался во времена НЭПа – новой экономической политики Советского государства, допускающей частное предпринимательство и рыночные отношения. Проводилась она с 1921 по 1928 год. В ту пору провозглашалась заинтересованность власти в крепких крестьянских хозяйствах, пусть и применяющих наёмный труд. Такая политика вскоре принесла свои плоды. Правда, Черняки никогда не держали батраков. Всегда, когда нужно было сделать какой-то прорыв, работали сообща, благо родственников на селе было достаточно.

Доходы Ильи Яковлевича из года в год росли, и в 1926 году ему удалось срубить себе большой пятистенный бревенчатый дом. К этому времени у него уже было пятеро детей. К 16-летнему Степану и 11-летнему Николаю добавились Дуся, Трофим и Вася, которым было 8, 4 и 2 года.

Семья обрела, наконец, нормальное жильё. И во дворе было всё, чем должен владеть справный хозяин: амбар, конюшня, стайки для скота, а также жнейка, веялка, косилка, фургон и ходок и, конечно, плуги и бороны – всё из сельхозтехники и инвентаря, необходимое, чтобы управляться с полутора десятком десятин7 земли и несколькими десятинами сенокосных угодий. С четырьмя лошадьми, четырьмя дойными коровами и небольшой отарой овец можно было жить, как подобает любящему землю и труд крестьянину.

Для ведения большого хозяйства было, можно сказать, всё, но чего-то не хватало. Это была мечта крестьянина – молотилка! Да, без неё тоже можно жить, но с ней, конечно, намного легче. Молотить цепами,8 как это делали и деды, и прадеды, в общем, обычно и привычно, да и молотилка была, как говорят, не по карману. Но вот к тому же 26-му году крестьянам было допущено покупать в рассрочку сельскохозяйственные машины, и Илья Яковлевич приобретает конную молотилку с рассрочкой на три года…

В большом селе, в котором было немало крепких хозяйств, молотилка Ильи Черняка была единственной, поэтому несла собой символ самого состоятельного двора. Сам Илья Яковлевич не считал, что этот механизм как-то повышает его ранг крепкого хозяина. Он охотно помогал с молотьбой другим за небольшую плату, которую устанавливал сельсовет, причём всегда сам работал за молотилкой. Он конечно и думать не думал, что слова единственная и помогал станут роковыми в его судьбе. Уже очень скоро придут другие времена, и единственная на селе станет символом чрезмерного богатства, а слово «помогал» будет переиначено в «эксплуатировал».

Лишённые прав

Другие времена не заставили себя долго ждать. Ещё не была закончена выплата кредита за молотилку, как наступил роковой 1929 год. Сельским советам было предписано срочно выявить эксплуататоров, лишить их избирательных прав и обложить индивидуальным налогом (таковой превышал «нормальный» в полтора раза). Лишённый права голоса9 почитался изгоем, фактически он ставился вне закона. Приказано – сделано. Составить список эксплуататоров (в начале компании по коллективизации слово «кулак» не употреблялось) было очень просто. Скольких считать эксплуататорами? Около десятка. Ладно! Кто у нас самые богатые? Что? Составлять список не по богатству, а по использованию наёмного труда и нетрудовых доходов? Ну, не говорите! Своим трудом богатым не станешь, а эксплуатировать может только богатый, это же дураку ясно! Что, нужно указать наличие батраков? Будут батраки, найдутся…

Власть на местах во время коллективизации оказалась в руках бедноты – состоятельные крестьяне не лезли «наверх», по духу своему и воспитанию они не могли ничего отнимать у других, а уже известны были цели и замашки новой администрации. А бедные крестьяне на селе – это главным образом неудачники или считающие себя таковыми, прикрывающие этим словом свою леность, слабость духа и отсутствие терпения. Их ведёт по жизни копившаяся и нарастающая зависть, а то и самая оголтелая ненависть по накалу прямо пропорциональная богатству тому, кому они завидуют. Посыл центральной власти выявить эксплуататоров быстро свёлся властью на местах к подведению всех крепких хозяев под эту категорию. Можно сказать, началась вторая жизнь знаменитого лозунга первых революционных лет «Грабь награбленное»,10 в котором определяющее слово означала любое богатство. В бесцеремонной травле зажиточных крестьян, кроме разгула зависти, немаловажную роль играло, конечно, и сведение личных счётов.

В общем, круг косо смотрящих на зажиточных крестьян резко возрос в начале коллективизации, так что было кому настаивать на лишении Черняков, Ильи и Степана, избирательных прав, включив последнего в состав семьи отца. На самом же деле Степан был отделён от отца и пока жил небогато. Во дворе у него была лошадь, были корова, тёлка, телок, свинья, несколько овец – минимальная живность, с которой можно как-то жить. Но поэтому и включили его в семью отца, иначе ведь не удастся репрессировать! А очень хочется! А кто может быть так уж заинтересован в этом? Да не с подачи ли соперника его юношеских игр Сергея, сына председателя сельсовета Ивана Соловья, проведено такое решение? Степан Ильич считал, что это именно так.

Список эксплуататоров, лишённых права голоса, возглавил Илья Яковлевич. В качестве батрака ему приписали его собственного племянника, который два года назад действительно работал на полях Ильи Яковлевича. Но ведь то была взаимопомощь! Дело в том, что и Илья Яковлевич работал на поле своего племянника, но это не упоминалось. Мало того, припомнили год, когда у Софьи были трудные роды, и за ней, лежачей больной, ухаживала её родственница (по терминологии власти батрачила). Всё это формулировалось как эксплуатация сезонных батраков.

Это что касается наёмного труда. А за нетрудовые доходы посчитали использование молотилки, «каковой эксплуатировал на стороне с целью извлечение прибыли нетрудовыми доходами». Какие же они нетрудовые, если Илья Яковлевич сам работал на молотилке за совсем небольшую плату, согласованную с сельсоветом!

Прошло пять месяцев, в течение которых бесправный Илья Яковлевич исправно выплачивал индивидуальный налог. Карательные действия начались 6 февраля 1930 года. В этот день член сельсовета Болтунов вместе с понятыми вошёл в дом Ильи Яковлевича для составления описи его имущества. Вот копия этого документа:

О П И С Ь

Этим всё имущество Ильи Яковлевича, от дома и молотилки до стола и дивана, передавалось в колхоз. Но передавалось «на хранение»! Так трогательно называлась в то время конфискация имущества без решения властных органов о её конфискации. Но, правда, почему не изъять собственность заранее, если последующее репрессивное решение неотвратимо.

Отбирая дом, выбросить ограбленных жильцов на улицу местные власти не решились – семье Ильи Яковлевича позволили пока жить в его, но теперь уже колхозной пластяной избе, она фигурирует в описи под именем хата деревянная. Да, это можно, это же временно!

Уже через неделю, 14 февраля 30 года сельский совет утверждает список шестнадцати семей, подлежащих высылке за пределы округа. Тут же об этом пошли слухи по селу. Трагический исход для своего отца Степан Ильич пережил сначала во сне.

Ему снится сон. Вечер, и солнце уже вблизи горизонта. Это его очень тревожит, потому что, если солнце скроется, он его никогда больше не увидит! И он бежит, бежит к солнцу, чтобы воспрепятствовать его закату, но светило неотвратимо снижается и уже касается края земли. Нужно успеть, успеть! и Степан Ильич ускоряет свой бег, но солнце уходит, уходит! и вот, сверкнув краем, скрывается за горизонтом… Объятый ужасом, он некоторое время ещё продолжает свой бег, но – падает обессиленный, рыдая и обнимая землю руками…

Утром он узнаёт, что ночью отца забрали… Одновременно с его отцом взяли ещё пятерых сельчан. Это было 17 февраля 30-го года.

Далее события развивались стремительно. 17-го же февраля, в день ареста, фиксируется окончание следственного дела, а 8 марта происходит заседание тройки ОГПУ, где Илью Яковлевича вместе с другими арестованными односельчанами постановили «расстрелять, их семьи выслать на север, имущество конфисковать». Ещё через десять дней, 18 марта, Барабинский Окружной отдел ОГПУ сообщает в вышестоящие органы, что постановление особой тройки о расстреле приведено в исполнение 17 марта 1930 года в 22 часа.

Здесь представляется необходимым раскрыть немного сущность этого карательного органа советской власти ОГПУ. ОГПУ – Объединённое Государственное Политическое Управление, отвечающее за работу органов милиции, уголовного розыска и госбезопасности с полномочиями внесудебных репрессий. Тройка ОГПУ – «особый революционный трибунал» из трех лиц, который представляет собой внесудебное расследование дел – форму ускоренного («поточного») и тайного судопроизводства. Возникшие в 1918 году, тройки просуществовали до конца 1938 г., а их аналог – Особое совещание при НКВД, НКГБ или МГБ, до апреля 1953 г. Это было параллельное суду делопроизводство, но по количеству дел превышающее его на порядок. Причём, от четверти до половины решений троек были расстрелы с тайными массовыми захоронениями. Масштаб их деятельности существенно стал расти с 1929 года, но размах их кровавых дел пришёлся на период «Большого террора» 1937—38 годов.

Но вернёмся к нашим арестантам. Вот их полный список:

Черняк Илья Яковлевич (45 лет),

Литошенко Николай Иванович (28 лет),

Соловьёв Наум Макарович (47 лет),

Кирейчук Адриан Варламович (40 лет),

Богданов Василий Сергеевич (40 лет, священник),

Черненко Петр Лаврентьевич (45 лет, церковный староста),

Черненко Лаврентий Петрович (78 лет).

Последний в списке – бывший церковный староста.

В постановлении на расстрел перечислено семь человек, к шестерым арестованным добавили священника Василия Сергеевича Богданова, которого судили заочно, так как на момент ареста он исчез из деревни. Однако среди расстрелянных он числится – ОГПУ проявило большое усердие в поимке опасного преступника.

Задержанные эксплуататоры находились в тюрьме города Каинска (с 1935 г. – Куйбышев), расположенного при устье речки Каинки, впадающей в реку Омь («каин» в переводе с языка барабинских татар – «берёза»). Город находится в десяти километрах севернее Барабинска, что на Транссибирской магистрали. Сохранилось заявление в Журавский избирком, которое Илья Яковлевич смог написать после своего ареста в стенах этой тюрьмы. Его последнее свидетельство о себе исполнено синим карандашом на мятом листе бумаги, исполнено нечётко и неровно:

В Журавский избирком моё заявление что я Черняк Илья лишён избирательных прав нахожу не правильно потому что у меня никаких работников с двадцать второго года не было В 1922 и 23 году была работник только одну зиму содержал батрачку Рабенкову Евфросинью как жена была сильно больная по случаю рождения ребёнка поэтому я и содержал батрачку Рабенкову но с того времени у меня батраков и батрачек не было и нет окроме совместно работавшего со мной Василия Николаевича Запашной который сам несколько раз просил меня а чтобы какая либо личная выгода хотя бы со стороны моей родни ничего не было то прошу товарищи избирком обратить на это внимание так как я нахожу себя не эксплотатором а крестьянин я середняк а поетому прошу вас товарищи избирком снять с меня такую кару чтобы быть свободным.