Почему желание не становится результатом. Книга о главной ошибке на пути к цели
- -
- 100%
- +
Я не могла позволить себе снова проехать так долго, не дав своей душе время расцвести вдали от хаоса.
Остаток дня я провела в своей комнате до вечера, выходя только для того, чтобы пообедать, сходить в туалет и размять ноги, когда поезд останавливался в Паско и Спокане. Я захватил с собой несколько книг и планировал почитать позже в тот день в вагоне наблюдения, но обнаружил, что все места заняты. Я решил, что позже возьму напиток и почитаю в уникальной кабине в конце поезда, если она еще не заперта.
Я надеялся, что так и будет.
Уже начало темнеть, и снова пошел снег, когда я направился в бар. Мы прибудем в Сандпойнт через час, и я хотел выпить до того, как люди начнут выходить и садиться. Я заплатил за свой двойной Old Fashioned и осторожно направился к последнему вагону с книгой Ога Мандино "Лучший способ жить", засунутой в подмышку. Я читал эту книгу десятки раз и все еще носил ее в рюкзаке, куда бы ни пошел. Ее фиолетовая мягкая обложка была порвана и обесцвечена, но чудом осталась целой. Та самая, которую я купил за доллар много лет назад. Я надеялся, что перечитывая ее, смогу вернуть те сильные чувства возможности, которые она когда-то зажгла во мне. Она была мне нужна.
Это была одна из редких книг, в которой Ог писал о своей личной жизни, а не о типичной вдохновляющей беллетристике.
Ог рассказал о том, как во время Второй мировой войны он летал на тяжелом бомбардировщике B-24 Liberator и был вторым пилотом вместе с актером Джеймсом Стюартом. Вернувшись с войны, Ог стал неудачливым продавцом страховок, а затем алкоголиком, из-за чего от него ушли жена и ребенок. Ветреной ночью в Кливленде он заметил в витрине ломбарда пистолет и решил купить его, чтобы покончить с собой, но ломбард был закрыт. Вместо этого он укрылся от холода в публичной библиотеке и там, чтобы его не выгнали, читал книги таких авторов, как Наполеон Хилл, У. Клемент Стоун, и многих других вдохновляющих классиков.
Книги меняют жизнь. Тысячи успешных людей на протяжении всей истории приписывали свой успех прочитанным книгам, и хотя я был далек от того, к чему стремился, я могу без сомнения сказать, что чтение изменило и мою жизнь.
Эта книга, личная история Ога, много лет назад впервые зажгла мою мечту писать и выступать. Я сидел в своем рабочем кабинете и неоднократно перечитывал книгу, и во мне что-то шевелилось. Иногда это доводило меня до слез. Как будто сам Бог подталкивал меня, заставляя мечтать, верить в то, что я способен на гораздо большее, чем писать скучные строки кода для небольшой типографии, которая ценила свою прибыль выше сотрудников. Но мысль о том, чтобы покинуть стабильную зарплату, казалась такой недосягаемой.
В то время я молил об ответах, искал цель и желал чего-то лучшего в своей жизни. Ответы пришли, когда я заметил это название в библиотеке, возможно, так же, как Ог поступил с книгами, которые изменили его жизнь в той библиотеке, где он нашел убежище. Точно так же я мечтаю, чтобы мои книги однажды нашла та заблудшая душа, ищущая лучший способ жить.
Подойдя к антикварному вагону, я обрадовался, что вокруг нет пассажиров, и еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за мной дальше по вагону. Я потянул за ручку. Все еще не заперто! Я проскользнул в вагон, прошел мимо старого бара и осторожно закрыл за собой разделительную дверь между двумя кабинами, как раз в тот момент, когда почувствовал, что поезд медленно движется к станции Сандпойнт.
Вскоре поезд тронулся с места и уже оставлял Сандпойнт позади в ветреных сумерках, когда я услышал, что дверь в вагон открылась. Я тихо поставил виски на тумбочку, прижимая к себе раскрытую книгу, которую читал, и подошел к разделительной двери, чтобы заглянуть в овальное окно. Бородатый старик с тростью держался за барный стол, с любопытством осматривая его, как и я в то утро.
На нем была черная ветровка, мокрая от тающих на плечах хлопьев, и кепка дальнобойщика с золотым шитьем спереди – я сразу узнал кепку. Он был ветераном Второй мировой войны.
Вы будете чувствовать себя испуганным и неквалифицированным.
Я догадался, что старик в конце концов выйдет из машины, и на цыпочках прокрался по зеленому ковру к дивану, но как раз в тот момент, когда я занял свое место и устроился поудобнее, дверь перегородки распахнулась.
"Как дела?" сказал я, стараясь говорить как можно дружелюбнее, но в то же время так, как будто я принадлежал к этому месту. Скорее "Чем могу помочь?", чем "Здравствуйте".
"О!" Он выглядел ошеломленным, явно ожидая, что машина будет пустой. "Какая необычная машина", – сказал он. "Я уделил минуту, чтобы полюбоваться ею; надеюсь, я вас не отвлекаю".
"Абсолютно нет", – ответила я. "Я сам обнаружил это только сегодня. Это напоминает мне фильм, который я недавно смотрел про "Восточный экспресс". Единственная неприятная особенность – бар пуст. Мне пришлось балансировать своим напитком всю дорогу сюда. И я не пролил ни капли!" Я улыбнулся и поднял свой полупустой бокал.
Он улыбнулся мне в ответ, взявшись обеими руками за рукоятку трости. "Да, это хорошая вещь; вы же не хотите пролить ничего из этого".
Я указал на занавешенную дверь в задней части каюты: "Там тоже есть балкон, но я бы не советовал выходить туда. Там довольно холодно".
Он проигнорировал меня и, отпустив одной рукой трость, потянулся к дивану прямо напротив меня. Я отложила книгу и вскочила, чтобы помочь, но он уже сел. "О, я в порядке", – простонал он. "Я все еще могу о себе позаботиться".
Я нервно рассмеялся и сел напротив него. Я никогда не чувствовал себя полностью расслабленным рядом со стариками. Я очень уважал их – так меня воспитали. Поэтому я никогда не хотел говорить слишком много, сутулиться или говорить что-то, что могло бы выставить меня глупцом или панком-всезнайкой. Это были люди с жизненной мудростью, поэтому я знал, что нужно держать язык на коротком поводке. Для русских старшинство – это все. Мой отец всегда говорил моим братьям и мне: "Никогда не проявляй неуважения к тому, кто старше тебя, даже если он старше всего на год".
В нашей семье этот урок усвоили очень быстро. Из восьми мальчиков и пяти девочек в семье я – ребенок номер шесть. Если я хоть раз заговорил со старшими братьями или сестрами, они отшлепали меня, а потом папа дал бы мне еще один шлепок, даже если бы я считал себя оправданным.
Я был потрясен, когда впервые увидел, как американские дети разговаривают со своими учителями. Я не мог поверить, что им сходит с рук, когда они говорят со взрослыми. А потом у меня хватило глупости тоже попробовать. Моим учителем в пятом классе был мистер Коцубас, один из самых добрых учителей в моей жизни, но, пытаясь произвести впечатление на друзей, однажды на уроке я нагрубил ему. Друзья посмеялись, но когда я вернулся домой, мой брат предупредил меня, что мистер Коцубас звонил, и я подумал, что моя жизнь кончена.
К моему удивлению, отец не проронил ни слова. Да ему и не нужно было. Его взгляд, которым он одарил меня, когда я вошла на кухню в тот вечер, сказал мне больше, чем любые слова или порка ремнем. Этот урок остался со мной на всю жизнь. Публичное унижение отца, человека, которого я глубоко уважал и любил, было для меня достаточным наказанием. Несколько недель я чувствовал себя ужасно.
Я взглянул на старика, а затем снова на свою книгу, не зная, представиться ли мне или притвориться, что читаю. Его глаза блуждали от ковра к плотным голубым шторам и зеркалу на потолке. "Великолепно, прямо как поезд, на котором я однажды ехал мальчишкой".
"Да?" Я загнула уголок страницы, чтобы отметить свое место, и закрыла книгу. "Это определенно из другого времени. Я бы не отказался проехать на ней до самого Чикаго".
Старик продолжал смотреть по сторонам. Я ожидал, что он подробнее расскажет о своем детском воспоминании, но он этого не сделал. Я посмотрел на надпись, вышитую на его фуражке, и подумал, уместно ли будет спросить его, где он служил. Мой дед, в честь которого меня назвали, воевал в рядах Красной армии во время Второй мировой войны. Он попал в плен на окраине Ленинграда, города, который сегодня называется Санкт-Петербургом. Он был одним из тех русских подростков, которых отправили в бой, чтобы они без винтовки атаковали фашистское окружение. В то время в русской армии не хватало оружия, поэтому ему дали пачку из пяти патронов и приказали идти в атаку, надеясь найти винтовку где-нибудь по дороге. В течение девятисот дней нацисты держали Ленинград в окружении, чтобы заморить голодом три миллиона мирных жителей и солдат, оказавшихся в городе. Однако в конце концов, после почти миллиона убитых русских, им так и не удалось захватить город. Сегодня мы знаем об этом как о "Блокаде Ленинграда".
Но моему дедушке не посчастливилось стать частью победы: он попал в плен после ночи, проведенной в грязи и уклоняясь от снайперов, а затем провел четыре года в концентрационном лагере Дахау. В конце концов американские солдаты освободили его лагерь и освободили его самого.
Рассказы за обеденным столом были моим любимым занятием в детстве. После ужина мы узнавали от родителей о "старых временах". Мы с братьями и сестрами собирались вокруг обеденного стола и слушали, как папа рассказывает нам о том, как мы росли при коммунистическом правительстве, и все истории, которые дедушка рассказывал ему о войне и концентрационных лагерях. Мы были прикованы к нему, даже во время тех историй, которые слышали уже тысячу раз. Мой отец всегда делал их приятными. Иногда он останавливался посреди рассказа и плакал, глядя на стол, что казалось вечностью, а потом медленно помешивал чайной ложкой и возвращался к рассказу. Он лучший рассказчик из всех, кого я знаю.
Тогда я жаловался на это, но сейчас я рад, что в доме не было телевизора, когда мы росли. Я до сих пор рассказываю эти истории в своих выступлениях, потому что ничто так не укрепляет жизненные принципы, как хорошая история.
Я снова посмотрел на старика, но остановился, решив не спрашивать о его шляпе. Он смотрел на меня, на мой стакан с виски и на мою книгу.
"Куда вы направляетесь, молодой человек?" – спросил он глубоким, напряженным голосом.
Я подумал, не выдумать ли мне что-нибудь, чтобы не объяснять ветерану, который, несомненно, пережил настоящие неприятности, свои проблемы из первого мира.
"Вообще-то я лечу в Чикаго и обратно". Я проболталась. "Просто… просто мне нужно было ненадолго отвлечься от всего, и я подумала, что это даст мне время подумать".
Старик поднял брови. "На Рождество?"
Я кивнула, слегка смутившись. Я надеялась, что он не будет больше лезть не в свое дело. Скорее всего, он подумает, что я просто очередная современная размазня, озабоченная своими маленькими "проблемами".
Он продолжал смотреть на меня, опираясь обеими руками на трость. Я неловко помешал свой напиток и сделал глоток. Наконец он спросил, по-прежнему не отрывая взгляда: "Это потому, что вы не знаете, куда направляетесь? Или потому, что не знаете, справитесь ли вы с тем, что от вас требуется, чтобы добраться туда?"
Я смотрел на свои кроссовки сквозь золотисто-коричневую жидкость в бокале, поражаясь тому, как точно старик угадал мою дилемму. Надо отдать должное этому поколению: если им что-то интересно, они не стесняются спрашивать. Они не пытаются обойти частную жизнь, комфорт или чувства людей.
"Думаю, последнее, сэр", – ответил я. "Я определенно знаю, куда направляюсь. Я просто не знаю, смогу ли я туда добраться. …или стоит ли мне туда идти. …и вообще, место ли мне там".
"Тогда вы, должно быть, работаете над чем-то важным… достаточно важным, чтобы пропустить Рождество с семьей". Он постукивал пальцами по своей трости и следил за моей реакцией.
"Да, сэр, можно сказать, что это важно. По крайней мере, для меня это так".
Старик только кивнул.
"Я мотивационный оратор, а еще я писатель. Но я не просто пытаюсь развлечь людей, как это делают многие мотивационные ораторы; я хочу изменить жизнь… как мой любимый автор". Я взял в руки книгу Ога.
"Дело в том, что я тоже уже нахожусь на верном пути. Это… ...это не то, что я только начинаю, понимаешь?"
Старик никак не отреагировал. Он просто ждал, что я продолжу. Чтобы не молчать больше, я продолжил говорить.
"С тех пор как я начала работать пару лет назад, у меня появилось несколько невероятных возможностей выступить на сценах, о которых раньше можно было только мечтать". Я щелкнула ногтями по стакану с виски, а затем нервно рассмеялась, надеясь, что он как-то понял.
"Проблема в том, что я все еще боюсь. Я боюсь каждый раз. Я чувствую себя самозванкой и ненавижу это чувство.
"Я думал, что это уже пройдет, тем более что я делал это уже много раз. Так что теперь я часто задаюсь вопросом, должна ли я этим заниматься. Может быть, я не создан для этого, а может быть, я пошел на эту мечту только потому, что хотел сделать что-то крутое".
Я отпил виски и посмотрел на старика. Должно быть, спиртное уже подействовало на меня, потому что я болтал с этим человеком о неуверенности в себе, о которой редко упоминал даже Макензи.
"Не знаю", – пожал я плечами. "Может, это не то, что я должен делать".
Он начал улыбаться, но тут же снова выпрямился и подождал мгновение, чтобы убедиться, что я закончила, прежде чем заговорить, возможно, не желая усугублять мою неуверенность в себе.
"Во-первых, я могу с уверенностью сказать, что вы на правильном пути. Любящие работать люди не чувствуют давления, потому что их босс и телегид составляют их расписание за них".
"Хм, это правда", – ухмыльнулся я.
"А во-вторых, дайте себе чертову передышку", – усмехнулся он, подняв ладонь. "Я здесь не для того, чтобы судить. Нет нужды оправдываться перед стариком".
Я смутился, поняв, что нарушил свое правило болтать лишнее. После еще одной минуты молчания старик сел чуть прямее.
Слышали ли вы, как оратор говорит, что может выйти на сцену и "говорить о чем угодно часами, не нервничая"?
Я кивнул и выдохнул, радуясь, что он продолжает разговор. "Да, сэр, это так, и я завидую такой уверенности".
"Ну, не стоит". Его кустистые белые брови сошлись вместе. "Тот, кто встает перед группой людей и якшается с ними, не имея ничего важного сказать, обычно не тот человек, которого стоит слушать". Он приподнял шляпу за козырек, чтобы поправить ее, на мгновение обнажив лысый, покрытый синяками скальп.
"Я видел этих так называемых ораторов, даже проповедников, которые держат аудиторию в плену в течение шестидесяти минут, пытаясь на ходу придумать, что сказать, чтобы заполнить время… повторяя себя снова и снова. 'Мне не нужно готовиться. Все у меня в голове", – говорят они, а потом продолжают и продолжают, так ничего толком и не сказав".
Он погладил бороду, прежде чем продолжить. "Вы можете говорить о пустяках, когда пьете кофе с другом, но не будьте случайными, когда вам предоставляется возможность выступить перед аудиторией".
Я вздохнул. "Очень верно, сэр. Я, конечно, отношусь к этому серьезно, может быть, даже слишком серьезно. Возможно, именно поэтому она так сильно меня преследует".
Он поднял брови, растягивая морщинистую кожу вокруг глубоко посаженных глаз, и указал на меня кривым пальцем: "Если вы небрежны в разговоре в течение одного часа, вы потратили один час впустую. Но сколько часов жизни вы потратили впустую, выступая перед тысячной аудиторией?" Он подождал, пока я пойму, о чем идет речь.
"Одна тысяча часов", – ответил я.
"Умный человек", – ответил он.
Я был приятно удивлен, увидев, что он понимает всю важность и искусство публичных выступлений, поскольку я очень высоко ценю это занятие. То, что большинство людей считают "природным талантом" или "даром" выступать на сцене, на самом деле является результатом тонны закулисных усилий и подготовки оратора, по крайней мере хорошего.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.