Дьявольские пряники

– «Рассеянный» – это мягко сказано, – фыркнула Анна. – Ты в порядке? Голос какой‑то… странный.

Он оглядел комнату: все было на своих местах. Ни намека на то перламутровое сияние, ни следа мерцающих звезд в воздухе. Может, это просто игра света? Усталость? – Все нормально, – сказал он чуть тверже. – Просто… только что начал работу над новым проектом.

– О, работа ночью – как всегда! – в голосе Анны зазвучали нотки раздражения. – Значит, давай отпразднуем. Я как раз купила то самое вино, о котором ты говорил. И сыр. И даже шоколадные трюфели.

Громов невольно улыбнулся. Ее энергия, такая простая, такая настоящая, легко вернула его из мира туманных видений в уютную реальность.

– Звучит как план, – сказал он, закрывая ноутбук. – Буду через полчаса.

– Только давай без «еще одного абзаца», я серьезно.

– Обещаю, – рассмеялся он. – Никаких абзацев. Только сплошной текст!

– Дурак! Жду тебя, Громов.

За окном медленно сгущались сумерки. Вдали, за чертой города, мерцали огни – миллионы жизней, каждая со своей трещиной, со своей историей.

Громов вызвал такси, накинул пиджак и выбежал под моросящий весенний дождь, не зная, что в этот самый момент первые строки «Невидимых нитей» уже начали свое движение сквозь миры.

Где-то в Нижнем Свете Люциус улыбнулся, глядя в зеркало, где отражалась строка: «Сегодня я понял...»

– Начинается, – прошептал он, выражая нечеловеческую улыбку. – Пусть пишет.

Глава V. Пушкинская шутка

Ночь, которая начиналась так тепло и уютно, к полуночи обернулась тихим, но острым конфликтом. Все началось с мелочи. Анна, наливая второй бокал вина, небрежно заметила:

– Оставайся сегодня у меня. Завтра на работу, но от меня ближе – можно поспать.

Громов помедлил с ответом. Он смотрел на блики света в бокале, на тени от веток за окном кухни, на ее напряженное лицо – и не находил в себе решимости согласиться.

– Мне нужно домой, – сказал он мягко, но твердо. – Есть пара мыслей по статье, хочу записать, пока не выветрилось.

Анна резко поставила бокал на стол – звон раздался слишком громко в тишине квартиры.

– Все как всегда, – произнесла она без гнева, но с отчетливой горечью. – Ты же знаешь, я не против работы. Но так нельзя жить. Я не имею для тебя никакого значения.

– Это не так, – возразил Громов, но прозвучало неубедительно даже для него самого.

– Правда? – Анна отошла к окну, обхватив себя руками. В ее словах считывался сарказм. – Дима, ты лучший журналист, которого я знаю. Ты видишь людей насквозь, пишешь так, что мурашки бегут по коже. Но как партнер… ты худший из возможных. Потому что не умеешь быть здесь.

Молчание повисло между ними, тяжелое и колючее.

– Ладно, – сказала Анна наконец, голос ее звучал устало. – Если тебе так нужно домой – уезжай.

Она помолчала, глядя в темноту за стеклом, пока Дима одевался в коридоре, а потом, будто невзначай, добавила:

– Меня позавчера Илья звал на кофе в «Чашку». Это я так, к слову… Думаю сходить.

В ее тоне была подростковая надежда – не на то, что он разрешит или запретит, а на то, что встрепенется, схватит за руку, скажет: «Нет, не ходи. Останься со мной. Давай разберемся во всем сейчас».

Но Громов лишь рассеянно кивнул, слегка улыбнувшись.

– Да, неплохая идея, – произнес он. – Илья хороший парень. И кофе, в «Чашке» – самый вкусный.

Он вышел в промозглую темноту, хлопнула дверь подъезда. Город спал, фонари горели тускло, а где‑то там, в теплой квартире с недопитым бокалом вина на столе, Анна стояла у окна, глядя, как его фигура исчезает в ночи.

К своему тридцати одному году Громов уже успел побывать в браке – коротком, почти незаметном, как случайная закладка в книге, которую потом не можешь найти. Но этого хватило, чтобы навсегда изменить отношение к браку в целом. Громов не мог назвать день или час, когда все пошло не так. Не было ни скандала, ни громких обвинений, ни даже холодного отчуждения – только медленное, почти незаметное угасание чего‑то важного. Однажды жена просто сказала ему, что разлюбила. Он не понимал, как она разлюбила. И главное – почему.

Именно это непонимание – отсутствие четкой границы, за которой любовь превратилась в привычку, а потом и в пустоту – окончательно убедило Громова: он больше не будет убиваться горем. Не станет искать виноватых, копаться в прошлом или гадать, что упустил.

«Если чувства могут уйти так тихо, так незаметно, – значит, они никогда не были по‑настоящему прочными, – решил он. – А раз так, то и жалеть не о чем». Он выстроил жизнь по собственным правилам – без ожиданий, без иллюзий и без страха что-либо потерять.

Громов не скрывал своей позиции – и уж точно не стал бы делать это от Анны. На его скептический взгляд на брак Анна лишь улыбалась. В ее голове уже складывался собственный сценарий – тот, где Громов, несмотря на все свои заявления, однажды поймет, что с ней все иначе. Как и свойственно думать многим девушкам, она верила: ее любовь, ее терпение, ее умение быть рядом в нужные моменты – все это рано или поздно растопит его броню. Она не считала себя наивной, нет. Просто знала: люди меняются. Особенно когда встречают кого‑то по‑настоящему важного. «Он просто еще не встретил ту самую, – думала она. – А теперь вот встретил меня. И рано или поздно это осознает».

Она замечала его привычки, его холодность к разговорам о будущем, его легкость в расставаниях – но все это казалось ей не принципиальной позицией, а лишь защитной реакцией. «Он боится снова обжечься, – рассуждала Анна. – Но со мной такого не будет. Я же не такая».