Голден лист / Golden List

Глава 8 – Тенью нарисованный

Удивленный взгляд Марины нельзя было описать ни одним языком мира. Майор стояла и смотрела на Господина минуты две, на автомате отвечая стоящим рядом людям:

– Да, Павел Сергеевич… Здравствуйте, Игорь Леонидович… Я знаю, как работать, Светлана Степановна… Борис Викторович, вы то куда с вашим геморроем полезли?

Начальники проплывали рядом с ней в разной степени одетости. Их предстояло допросить, зафиксировав присутствие для протокола.

Здание оцепили по периметру в мгновение ока. Охрана никого не выпускала, передав это право полиции, что быстро запросило подкрепление.

– Иннокентий Геннадьевич, ну какого хуя?! – пылко спросила Марина, когда они наконец остались одни у беседки. – Тебе проблем что ли мало? Я те разгрести не успеваю!

– Я оставил её всего на минуту! – прервал Дарк. – Убийца был рядом. Всё время. Он ждал удобного момента. Он всегда рядом со мной! Мне… не по себе, Марин. Почему он просто не грохнет меня?

– Потому что ты… лакомый кусочек.

– Что ему нужно?

– Не знаю… денег, власти? – предположила Марина. – Что там у тебя ещё есть, кроме хера по колено?

Майорша осмотрела ближайшие кусты, затем заглянула под беседку, перевела взгляд на строения. Полно мест, где можно было спрятаться, несмотря на наличие охраны.

Переговорив с начальником охраны, самым лысым и плечистым качком, Марина и тут не смогла обрадовать – видеокамеры по понятным причинам на вечер отключили.

– Я не знаю, Господин. Мне только и остаётся, что тебя в одиночку посадить и людей приставить, чтобы и тебя… не дай бог… на тот свет.

Дарк присел на скамейку, обронил:

– Марин, захотят – и там достанут. Я только не могу понять, кому это надо? Если ячейка не нужна городскому бомонду, как я надеялся… то, кто? Конкуренции в писательско-сценарной среде не существует. Все одинаково бездарны. А те, кто живут процессом, а не выживают, а давно свои сферы поделили.

Марина истерично улыбнулась:

– Может, вражда среди поставщиков хуёв в города?

– Первый раз слышу. Такой бизнес захватывать некому.

Марина села рядом, глядя как перекладывают и уносят на носилках тело.

– Я думала ты в особняке с Даней. Зачем сам полез? Девчонок же послали.

– Привык… работать самостоятельно, – ответил, вновь ощущая пересохшее горло, Дарк.

– А теперь мэр требует тебя четвертовать. Вон у него рядом судья, прокурор, и весь дом случайных присяжных. Тебе пожизненное на раз-два влепят.

Дарк покачал головой.

– Нет.

– Что «нет»?

– Марина, ты когда протокол допроса составишь на всех присутствующих, тебе его завтра же намекнут потерять, – спокойно ответил Дарк. – Думаешь кому-то из здесь присутствующих хочется, чтобы о нём говорили, как об участнике такого мероприятия? Журналистов купить можно, но интернет об этом молчать не будет. Спорим, в списке будут уже совсем другие Ф.И.О.

– Ещё этой ночью, – не стала скрывать Марина, прекрасно зная кто первым к ней обратиться, потом кто повторит запрос «на ковре», а кто придёт с подарками в кабинет на рассвете, чтобы тоже примазаться.

Дарк, засмотревшись на яркий фонарь во дворе, вдруг легко улыбнулся и поднялся.

– Пошли.

– Куда?

– Поговорим с мэром. С глазу на глаз.

– Хуясе! – удивилась Марина. – В смысле, поговорим? Ты может перед ним ещё и маску снимешь?

– Они давно не любили друг друга, Марин. Ну как давно… никогда, – объяснил Дарк. – По-моему, он давно был не против, чтобы её кто-то убрал.

– Это предположения, разговоры, – шикнула Марина. – Их к делу не пришить.

– Единственное, что важно это то, что теперь он единственный наследник всего её состояния. Это сотни миллионов, Марин.

– И, конечно, не рублей.

Он кивнул:

– Деньги сыграют роль. Князьки не хотят терять власть. А вот шумиха никому не нужна. Выборы на носу. Конкуренты закопают мэра по такому случаю и всплывут старые дела. Начнутся делопроизводства. Жена намекала, что скелетов в шкафу у них хватает.

– И что ты собрался делать?

– Представить ситуацию как несчастный случай.

Марина застыла, переваривая сказанное.

– Я был рядом, она выпила, поскользнулась и ударилась шеей о ступеньку, – спокойно объяснил Дарк. – Как типичный обыватель, я потерял дар речи от испуга, попятился звать на помощь и наткнулся на официанта. И уже тот вызвал охрану. Всё сходится. Моих отпечатков на ней нет. Или чего вы там ищите в первую очередь? Следы спермы? Да брось!

Марина снова с минуту смотрела на Дарка глаза-в-глаза. Затем кивнула и произнесла:

– Это может сработать. Но… просто скажи мне, что ты её не убивал.

– Марин, чего ты несёшь?

– Ладно… верю. Идём.

* * *

Соня вышла из дома и с большим удовольствием выбросила в мусорный контейнер большой пакет с латексным костюмом. Затем, поглядев на звезды с минуту, вернулась домой и вместо того, чтобы поспать последние пару часов, села писать письмо за ноутбук.

«Что это было, Дарк? Разврат, убийство, допросы… Жизнь меня к такому не готовила. Я как дура стояла в этом чёртовом костюме, краснела, бледнела, потом пошла блондинкой в комнату, а она лезла целоваться. Я настолько растерялась, что вместо того, чтобы вытащить из неё все секреты, объясняла, что я не такая.

А ты так и не активировал эту проклятую игрушку! Зато Саша почти активировала меня. Дальше не помню, шампанское ударило в голову. Я где-то проебала этот чёртов хвостик. По-моему, видела его у какого-то мужика между ног, когда нас выстроили в зале и попросили снять маски люди в форме.

Паутинка, Дарк. Знаешь, такая… едва уловимая. Та, что видна лишь при ярком свете солнца, да после дождя, когда мелкие капли оставляют свой след, делая ее заметной. Несмотря на то, что паутина очень прочная, она очень маленькая. Оттого мы её легко рвем. Мы, люди. И ты забыл об этом, отправляя в логово дракона, где того не оказалось, но по случаю была дракониха. Которая жрать не стала, но едва не трахнула.

Так вот, паутина имеет свойство рваться. Как бы тщательно не старался паук плести узор, делая ловушку крепче, она всё равно рвётся. Он может чинить её бесконечно долго, иногда даже починив, думает, что наступила тишина и счастье. Но паутина снова рвётся, как только мимо пробежит какой-нибудь пёс, подует сильный ветер или шаловливый ребёнок решит познавать мир.

Ты забываешь об этих факторах, Дарк.

Иногда пауку всё же удается заманить муху в сеть. Испить до дна её соки, высушив бездушное тело. Паук снова сыт, счастлив и ленив, и лишь колеблющаяся нить паутины напоминает ему о первичных рефлексах и что он всё ещё жив.

Ты стал настолько ленив, Дарк? Нет, ты хитер!

Ты прекрасно знаешь, что без мухи и паутины жизнь невыносима и скучна. Паук хищник, ловкий, умный, расчётливый хищник. У него восемь глаз, которые видят и замечают то, что другим и не под силу.

Странно, почему говорят, что лев – царь зверей. Нихрена! Этот как раз ленивый кусок говна, за которого все делает львица. К примеру – охотиться. Всё, что делает лев, это иногда с ней совокупляется и любуется своей гривой в остальное время, если не спит.

Почему не паук с его выдержкой и хладнокровностью считается доминатом? Всё – гребанные размеры. Никто не принимает паука всерьез, даже если он ядовит. А льва принимают.

Лев, понятное дело, всё испортит в решающий момент, завидит свой хвост или тень и побежит за ними. Котенок, что с него взять? Паук же делает так, что муха сама своими собственными крылышками прилетит к нему на смерть.

Я – муха. Ты – паук. Не глупый, ленивый лев.

Так плети же свою чёртову паутину, Дарк!

Восстанови то, что рвут обстоятельства. Мне не хочется верить, что мы теряем эту нить. Но я перестала чувствовать, что ты меня слышишь, заботишься обо мне, чувствуешь меня… где ты?

Ты стал раним, эгоистичен и закрыт. То ли ты растерял свои супер-способности и потерял власть над своей безобидной назойливой мошкой-мушкой, то ли опустил руки от отчаяния, что коварный план по захвату мухи в плен не работает.

Хочется верить, что мой паук никогда не сдаётся. И уже принялся за работу.

Офигевшая от всего происходящего, Соня».

* * *

Сердце стучало на зависть загнанному зайцу. Во рту пересохло как в пустыне у путника без фляги. Без надежды проглотить ком в горле, Дарк посмотрел на пальцы – трясутся. Тело покрылось потом, как будто сидел в парной.

Состояние не комильфо. Да чего скрывать – отвратное состояние!

Слова и мысли, едва выстроившись в более-менее стройный порядок в голове, путались. Свет повсюду резал глаза, слепил, отвлекал. Ламп, светильников и люстр столько, как будто мэр боялся теней. И пытался уничтожить каждую. Счёт за электричество, наверняка, зашкаливал.

У Дарка безумно болела голова. Они очень долго с Мариной, словно в замедленной на 1,5-2 раза съёмке, поднимались на второй этаж особняка мэра.

Ноги тяжёлые, шаги медленные. Каждый новый словно приближает к эшафоту. Но почему такое ощущение, если сам напросился в гости к палачу?

Мужчина в последний раз бросил взгляд через лестницу на вестибюль. Люди в помещении рассосались. Ни полицейских, ни прислуги, ни гостей. Время за полночь. Всех распустили. Осталось только пара охранников, приставленных непосредственно к нему, чтобы после поговорить по душам в кабинете позже. Раз электорат просит, избранец поговорит. Мэр уже отпускает последних гостей, прощаясь на пороге дома. Едва закроется дверь, уберет скорбный вид и станет самим собой.

Вот только какой он – внутри? Настоящий.

Дарк остановился, глядя на яркий светильник-лампу в коридоре, который светил как софит в студии. В висках стучало. Голова вдруг заболела так, что зажмурился. Марина взяла под руку, прекрасно понимая его состояние стресса. Повела дальше.

Один из охранников уже открывал дверь кабинета, а второй провожал, глядя в спины. Оба вооружены, оба прекрасно обучены. От таких не сбежать, не отпроситься в уборную.

– Ты в порядке? – вопрос Марины словно разрезал тишину мёртвого мира.

Дарк вместе с ним услышал фон в ушах, моргнул от яркого света и вдруг… расслабился. Состояние стресса ушло, как и не бывало. Он улыбнулся и уверенно кивнул.

– В полном, дорогуша.

– Дорогуша?

– Не придирайся к словам, красивая. Идём, джентльмены нас уже заждались.

Теперь уже он подхватил её под руку энергичным движением. И уверенно повёл в комнату, которая через несколько минут станет комнатой допросов, пыток, а может быть и последним, что увидят в жизни.

Кабинет утопал в роскоши и спокойно мог вместить десяток человек. Широкий стол на четверых из красного дерева, с одним огромным креслом босса и тремя маленькими стульчиками с едва обозначенными спинками напротив.

Резные стулья по краям для ожидающих взбучки тоже выглядели бюджетными. Не то, чтобы мэр не мог себе позволить более дорогие стулья для гостей. Нет, он делал это нарочно, чтобы сразу подчеркнуть статус тех, кто пришёл. Пришел, ни много ни мало, к нему.

Пришёл просить. Пришёл кланяться.

Патриции и плебеи разделялись за порогом кабинета, даже если до этого поднимались по лестнице лишь те, кто входил в «золотую тысячу» города.

Ворсистый мягкий ковёр под столом. Под ковром – дубовый паркет из мелких кирпичиков. Каждый такой кирпичик как на глаз, кричал о том, что куплен за доллары. Привезен из-за океана.

Дарк, более не обращая внимания на охрану, что встала у входа, подошёл к столу. Уставился на стену. Она выделялась среди убранства помещения. Там висел в шикарной золоченой рамке трикселион – символ БДСМ.

Три последовательно сменяющие друг друга капли в круге жизни. Инь-ян, как мужская и женская энергия, и еще какая-то тайна третьей «капли». Вроде обновления.

«Может быть, третья капля третьего пола? Нет такого определения, а жаль. Ведь мир стремительно меняется. И символ боли, крови и удовольствия должен обновляться вместе с ним, чтобы всем типам извращенцев под одной крышей не было тесно и не разбивались на фракции», – подумал Дарк.

Мысли показались забавными. Громко присвистнул, вновь разорвав повисшую тишину. Марина неловко присела на стул, подогнув коленки, как девственница на первом свидании.

Служивая сейчас и в форменном пиджаке излучала кротость и смирение. И советовала всем своим видом сделать спутнику тоже самое. Но его как будто подменили.

– Ничего себе атрибут для загородной резиденции мэра, – воскликнул Дарк. – Это с чего вдруг трикселион висит над головой… как его там? Залупова?

Марина приподняла бровь, оторопев от такой наглости и повторила:

– Головкина Вячеслава Степановича.

Как зовут городского начальника и божка местного мирка майор повторяла уже трижды за последние два часа. Ранее Дарк не жаловался на память.

Присмотрелась. Вызов? Или стресс проявлял себя?

«Снаружи спутник взял себя в руки, а вот внутри волновался, как перед экзаменами», – с грустью осознала блондинка.

Спокойный внешне как удав мужчина меж тем кашлянул, раздумывая над тем, как выглядел бы его обновленный трикселион.

Возможно, изменилось бы даже название. «Триксель». Который народ бы быстро обозвал «три экс эль». А потом стал прописывать просто XXXL, дополняя первый признак порно особой буквой, что конечно бы обозначало – мы другие. Нам уже мало.

– Как же давно не обновлялся символ БД, ДС и СМ, – обратился он к бледной как мел Марине.

Предчувствуя провал, она начала переживать за него. Чего только люди не городят на нервной почве. Сама этим активно пользовалась на работе. И даже к выговорам начальства приобрела иммунитет. Но он на расстоянии не передавался напарникам.

«Как помочь Господину со стрессоустойчивостью»?

Раздумывая, блондинка только и делала, что смотрела на пистолеты в расстёгнутой кобуре. Двое охранников в кабинете показывали своё превосходство, даже не думая прятать оружие. Она прекрасно понимала, что даже форма майора и служба при исполнении не спасут, если будет приказ пустить пулю в лоб и работать лопатами. Закопают на заднем дворе, посадят пару деревьев. И скажут – так и было.

«Ландшафтный дизайн, мать его».

Служебное оружие забрали ещё на первом этаже. Ровно в тот момент, когда резиденцию покинул последний генерал.

Через пару минут после этого разговора обязательно включат камеры безопасности. А пока… пока их тут нет. Не было. И не будет. Официально.

«Конечно, шумиха никому не нужна. Поэтому сначала – диалог. Но как же тщательно стоит подбирать слова», – подумала Марина и слабо улыбнулась, в пол-уха слушая Дарка: «Несёт ахинею. Пиздец им обоим».

Не о том думает. Надо о безопасности. Верные слова подбирать в уме. Мёд в уши лить. Кланяться в ноги. Она даже готова чуть ниже, с прогибом. Тогда может и покинут кабинет на своих двоих.

С другой стороны, не убьют же их тут, в самом деле. Чего-то она всё-таки стоит со своими погонами. Ну а что они сами попросили о встрече в нерабочее время, так это уже частности. Всем нужны услуги. Нашел же их отдел эту грёбанную собачку.

Опять же, сказать о том, что сейчас не лучшее время для ответной услуги, значит ничего не сказать. Мэр пару часов назад потерял жену. И сейчас вообще не понятно, что у него за настроение.

«Обматерит, бросится в пляс или заплачет? Возможно всё».

– Три принципа – БДР ещё куда ни шло, – продолжил спокойно Дарк. – Но три позиционирования – верхний, нижний, свитч уже недостаточно. Определений как минимум десять. Где гедонисты? Извращенцы? Рабы? Свингеры? Фетишисты? Да и сами садисты и мазохисты? Всех под верхов, низов и сомневающихся-неопределившихся не запихнуть. Не находишь, Мариночка?

– Иннокентий, блядь, Геннадьевич… ты можешь пару минут помолчать? – прошептала блондинка. – Нервы в струны стянуты. Сейчас твоя жизнь будет решаться, а мои уже разъехались.

– Они ведь и разукрашены странно, – как ни в чем не бывало продолжил рассуждать Дарк.

Даже поднялся со стула и обошёл стол мэра, чтобы лучше разглядеть символ. Разве что в большее кресло босса не уселся, чтобы слишком не нервировать «гвардейцев кардинала».

– Тут так мало цветов, Марин. Монохромное мышление. Видишь? Чёрный – цвет классики, строгости законов, незыблемости устоев. Белый – символ безопасности, добровольности, костности мышления. Но что мешает третью каплю разукрасить в жёлтый? Красный? Или давай мыслить шире – в радужное семицветье? Почему так зачмырили радугу?

– Никаких радуг, а то довыёживаешься, – процедила сквозь зубы Марина.

– Скажи мне, Мариночка, а является ли пропагандой гомосексуализма радуга как таковая или только изображённая на флаге?

– А тебе не насрать? – попыталась приструнить майор. – Не рисуй, не изображай и целее будешь.

– То есть если я смотрю на радугу, я что уже вне закона? – усмехнулся Дарк. – Дети, рисующие радугу на альбомных листиках в детских садиках тоже попадают под пропаганду?

– Ну что ты несёшь? Нет, конечно.

– А если это дети оппозиции?

– Заткнись, прошу тебя.

Но Дарка было уже не остановить.

– Что с этим миром не так, Марин? Почему нам запрещают изображать цвета? Я хочу пользоваться каждым тоном и полутоном, оттенком. Мне не важно, что он подразумевает в головах некоторых людей. Коричневый или серый для меня не символизирует фашизм. Розовый – просто приятный цвет, а не цвет лесбиянства. Когда я изображаю зелёный, я не думаю о Гринписе. Голубой? Серьёзно? Это небо! Причем тут отношения двух мужчин? Это просто цвет нашего шарика. У нас, на этом шарике почему-то стало все не так. Принято считать, принято изображать, принято думать. Кем, блядь, принято? Кто сказал, что можно думать и решать за нас?! Нет, ты скажи мне, Марин? Марина!

Майор сунула лицо в руки, вздохнула, пытаясь отключиться от раздражителя. А Дарк в процессе рассуждения подошёл ещё ближе к охране. Те напряглись. Руки потянулись к оружию. Отчетливо раздались щелчки снятых большими пальцами предохранителей.

– Вот вы, мужики, что думаете насчёт таких запретов свободным художникам? Есть ли смысл?

Те переглянулись.

– Одному художнику тоже рисовать запретили, так он потом столько всего наворотил, что весь мир хлебнул. А мог бы изображать блядскую радугу, как этот ваш… Подзалупныйй? Ой, не так сказал. Залупатый? Залупин? Марин, ну как его там? Что-то с памятью моей стало. Я опять забыл, как зовут этого бестолкового уебана.