- -
- 100%
- +
Унитазы в тюрьмах появились в 60-х годов. Но не во всех. Параши – двувёдерные, а иногда и четырехведёрные цинковые бачки с деревянными ручками – выносили вдвоём или даже вчетвером. Они были непременными атрибутами камер дохрущевской эпохи, а кое-где остались как реликты вплоть до Горбачёва. Между тем первый унитаз был изобретен в Англии ещё в 1596 году.
Однако прошло три века, пока Россия спохватилась. И сразу же – скандал. В нём был замешан нижегородский губернатор барон Фредерикс. Во время голода 1906 года он затеял весьма сомнительное предприятие, связанное с закупками зерна для голодающих. 20 января 1907 года газета «Нижегородский листок» сообщала, что в Сенате начались слушания по делу о мошенничестве. Обвинялись шведский предприниматель Эрик Лидваль и сам губернатор. Вместе с закупкой десяти миллионов пудов зерна для пораженных засухой уездов губернатор заключил договор с Лидвалем об открытии в Нижнем Новгороде игорных клубов и фирмы по торговле бесшумными унитазами. Лидваль обязался поставить зерно по бросовой цене, получил свыше двух миллионов рублей задатка, но поставил в десять раз меньше.
В 1929 году в СССР было выпущено 150 тысяч унитазов. Унитаз в те годы представлял собой устройство с чугунным бачком под потолком и ручкой на цепочке, В тюрьмах такие можно лицезреть и сегодня.
Но размышлять об этом было некогда.
– Кто такой? – услышал Санлеп откуда-то сбоку.
Он назвал свою кличку. Удивительно, но пермская тюрьма его знала. Хотя не удивительно. В СИЗО транслируют самую свежую инфу.
– За что повязали?
– Толком не знаю. В Березниках что-то не удозорили – взорвалось, а у меня неночевка.
– Статья тяжелая. Диверсия. От восьми до пятнадцати. И даже вышка. Думай шарабаном, а не ногами.
Санлеп молчал. Он чувствовал, что мокреет спина.
– Это наезд, – наконец, проговорил он. – Наезд в натуре.
– Дам один совет – вали на безглазого,. И груз прими по трубе. Это тебе грев от общака.
– Кто говорил?
– Хопёр. Но у тормозов вертухай. Всё, крандец связи.
Тормоза – это дверь в камеру. Санлеп слышал о Хопре. Авторитет. Дали в последний раз, кажется, шесть лет крытки. За что – не впомнил. А валить на безглазого на блатном жаргоне означает перекладывать вину на несуществующего, выдуманного человека. Но этого совсем и не требовалось. У него – алиби, если, конечно, станут проверять. Скорее всего, не станут.
Единственное, что как-то утешает, – подоспел грев. Для его транспортировки зэки проложили дорогу – протянули шнур через канализационную трубу из камеры в камеру. С кем-то из предшественников Санлепа уже словились с помощью ёжиков – связанных вместе зубных щеток, которые над огнем изгибают самым причудливым образом, образуя крючки и спирали. Если надо наладить связь с соседней камерой, то такие ежики с привязанными к ним шнурами с обеих сторон бросают в очко и затем по условному сигналу одновременно сливают два ведра воды. Ежики тонут в общей трубе и, несомые бурным потоком, тормозятся, налетев друг на друга и закручиваются, зацепляются. Остается только аккуратно вытащить их в одну из камер, и дорога готова. К ней привязывают плотно упакованный и запаянный в целлофан груз и переправляют по назначению. И Санлеп без каких-то волокит получил посылку – сигареты, чай, карамельки, увесистый шматок сала.
Вот тут-то и подумаешь о разнице межу тюрьмой, зоной и «химией». Лучше всего в тюрьме. Как правило, нет беспредела среди зэков, хотя есть и стукачи, и наседки. Но их вычисляют быстро. Они – прислужники общих врагов – ментов, прокуроров, судей. Именно они посадили всех, они лишают возможности обороняться, видеться с близкими. Это объединяет, вызывает сочувствие друг к другу. Можно даже втихушку мечтать о том, что виноватого Бог найдёт, о чуде освобождения, а оно в итоге так и не приходит или приходит, но очень поздно.
Козлы – тоже враги. Бывает, что они даже зловреднее врагов основных. Но если к их покровителям добраться трудно, то они – вот они, впритычку, в спряталки не сыграют. И разборки с ними бывают тихомолчные, но кровавые. Или найдут повешенным. Толпа большая, сроду не разобраться: то ли сам на себя руки наложил, то ли помог кто-то.
На зоне все уже осуждены, знают свой срок. Там главная задача – выжить. Нормально питаться, поддерживать физическую форму. Кардинально меняется система ценностей. Что раньше казалось важным – работа, карьера, семья – уже совсем и не важное. На первый план выходит то, что обыденно: еда, сон, бритьё, обувка. Меняются и сами люди. Некоторые ломаются, становяся лагерной шушерой. Самое важное даже при смене знаковых ориентиров – оставаться самим собой. Жить там, где в принципе нет никакой жизни. Приспосабливаются же космонавты к невесомости.
А «химики» об этом сразу забывают. Там никто не знает свой срок точно, отправить на зону могут в любую минуту, и, значит, надо забыть, сколько ты здесь отбарабанил вхолостую. Всё равно не зачтут. Но как снять нервное напряжение? Пьянкой, наркотиками? И «химики» ходят с голодным брюхом, еле ноги таскают. Здоровье уплывает со страшной силой. И уже нет былой сплочённости, как в раньше. Каждый – сам по себе.
Да, в тюрьме теряют тех, кого раньше на воле считали друзьями. Но лучше пусть это случится раньше, чем позже; стоит ли жалеть, если начинаешь понимать, что такое настоящая дружба и братство?!
Но надо жить дальше. По продолу – так зэки называют коридор в тюрьме – продефилировала ночная дежурная смена. Кто-то из пупкарей заглянул в кормушку. Сказал тоном школьного завуча:
– Всё, отбой. Изобрази тишину. Засухарись до утра. Будешь шуметь, ломиться, начнёшь быковать, хамить – на это есть дубинатор.
А кто ты, пупкарь? Никто. Блямба, пупырь – прыщ на ровном месте. Ведь Санлеп фордыбачить и не помышляет. Он сейчас бухнется на шконку и моментально уснёт
И спал он, крепко, как медвель в берлоге. Ему снилось его первое дело…
Первое дело
1
Саня Рябинин родился в Риге. Воспитывала его одна мать. Отца, как говорила она, убили на Даманском. Но Санлеп в списках погибших Рябинина не обнаружил. Сказал матери, она рассердилась. Чуть ли не в слёзы:
– Значит, не веришь? Мы не расписаны были. У тебя моя фамилия.
Санлеп не верил. Ему было десять лет во время мочиловки с китайцами на земле, которую потом им же и отдали. За просто так, как будто и не было пролитой крови, свинцовых гробов и горя матерей и вдов. Но Санлеп не помнил, чтобы приходила похоронка, чтобы мать носила траур. Как-то не вяжется одно с другим. И потом – неужели всё это время мать с отцом жили нерасписанными? И почему он постоянно отсутствовал? Санлеп не видел его ни разу, а простые арифметические подсчеты свидетельствовали о том, что здесь что-то не так. Если батя был срочником, то тогда получалось, что он стал отцом, когда ему сравнялось… десять лет – это из разряда ненаучной фантастики, на грани бреда. Если был офицером, то о них всех хорошо известно – каждый был семьянином.
Мать, как опытная подпольщица, скрывала фамилию отца, не было ни одной его фотографии в семейном альбоме, и это не то, что настораживало, – колоколило набатом. Но Санлеп тем не менее прекратил самодеятельное расследование. Зачем, когда это кому-то не нравится?
Учился он хорошо, без троек. Довольно сносно шпрехал по-латышски. Оттачивал приемы карате вплоть до того момента, когда карате официально запретили. Но неофициально тренировки продолжались.
После школы Санлеп поступил в медицинский. Когда пришел срок специализироваться, особого выбора не было. Выучился на санитарного врача. По распределению попал в третий по величине город Латвии. Это, конечно, не Юрмала. Но город не менее красивый. Он возник еще в начале тринадцатого века. Центр сохранился с той поры в нетленности.
Санэпидстанция здесь была довольно большой. Город промышленный, много щкол, детских садов. Одни сотрудники осуществляли надзор за окружающей средой, другие следили за условиями труда, рациональным питанием, радиационной обстановкой, условиями воспитания детей и подростков, занимались проведением противоэпидемиологических мероприятий. Были также несколько лабораторий и дензинфекционный отдел. Рябинину досталось самое трудное – контролировать качество продовольствия и товаров народного потребления.
За неполных два месяца он побывал только на двух предприятиях – спичечной фабрике и сахарном заводе. Ничего крамольного не обнаружил, хотя проверка была очень дотошной.
СЭС возглавлял латыш Янис Озолс. Он не имел медицинского образования. Работал в горкоме партии, заведовал, кажется, отделом пропаганды и агитации. Прочили в секретари, но он на чём-то погорел, и его сослали на более мелкую должность, подсластив горькую пилюлю. В формулировке перевода значилось: «для укрепления идеологической составляющей работы санпидемстанции».
Однажды Озолс вызвал Рябинина в свой кабинет.
– Понимаешь, какое дело, – сказал он с характерным акцентом – русские слова латыши произносят с ударением на первый слог. – В городскую газету пришло письмо о серьёзных нарушениях на мясокомбинате. Но там много не очень правды. Надо проверить и сделать правильные выводы. Не стоит пугать население тем, что крысы перемалываются на колбасный фарш. Мясокомбинат у нас в передовиках. Я давно знаю его директора, Гунара Берзиньша. Хороший человек. Мы даже дружкуем. Кандидат наук. Его диссертация «Развитие мясо-молочного животноводства в условиях Уганды» получила высокую оценку. Но Берзиньш очень больной. Напечатают про это в газете, у него наверняка случится инфаркт. Нельзя допустить такое.
– А где это письмо? – спросил Санлеп. – И кто его писал?
– Письмо у меня. А писал его студент, который хотел подработать. Не во всё вник, набаламутил, что-то ему втемяшилось, чего на самом деле нет, вдобавок этот, как его…
– Юношеский максимализм? – подсказал Рябинин.
– Вот-вот, он самый. Когда белое кажется черным. Письмо этого сопленосного прочитай при мне, читай и разумей, копии у меня нет, его нужно вернуть.
– Но оно было бы основанием для внеплановой проверки.
– А зачем тебе какие-то основания? Проверка будет плановой.
Санлеп сразу понял, что тут что-то нечисто, какой-то мухлёж. Заржавелая логика. К чему такая конспирация с гнильцой? Не усватывают ли его на какой-то криминал? Как бы не оконфузиться.
Похоже, на мясокомбинате не всё в ажуре. Нет дыма без огня. Дым бывает даже от фейерверка. В нём присутствуют соли металлов, которые требуются для создания цветовых эффектов, окислители, продукты сгорания. Такой дым способен вызывать дерматиты, нарушать работу нервной системы, весьма токсичен. И надо детально разбираться.
Письмо Санлеп, конечно, дословно не запомнил. Это была не злобная стукотня. Приводились конкретные факты. В колбасный цех берут на работу без санитарной книжки, в цехе пол заляпан колбасным фаршем, холодно, жуткий запах, грязный фарш собирают с пола и кидают опять в котел, спецовка тоже грязная, женщины работают без перчаток. Рамы, на которые ставят батоны колбасы, измазаны сажей из коптильни. Живут в цехе и грызуны, у них даже прозвища есть. Просроченную колбасу из магазинов возвращают на мясокомбинат, здесь ее перерабатывают, добавляют непонятно какие ингредиенты и специи, и она вновь поступает на прилавки.
Санлеп делал пометки в записной книжке. Письмо – совсем не ахинея, не оговор. Надо обратить внимание на добавки. Что в колбасу впихивают конкретно. Добавляют ли красители? А что ещё? Для мытья рук посередине цеха стоит общий чан с горячей водой. Там же моют тряпку для уборки оборудования и кишки, которые служат оболочкой для некоторых сосисок. Чистота, прямо скажем, сомнительная. Так ли это?
А как делают фарш? Сваливают вместе обрезки свинины и говядины, большое количество «химии» из неподписанных пакетов, соевый порошок и кости, наливают воду прямо из-под крана.
Автор письма не сообщал о том, что крысы попадают под ножи и становятся частью фарша. Но откуда это взял Озолс? Странно, весьма странно.
Письмо было без подписи. Но если понадобится, студента легко вычислить. У анонимов есть имена, фамилии и конкретные адреса. Надо только приложить усилия, чтобы это выяснить.
2
Близость мясокомбината чувствуется издалека. Запах тошнотворный. Те, кто покрепче, с ним справляются, но некоторых от подобных ароматов выворачивает наизнанку.
Мясокомбинаты строят на отшибе именно из-за этого. Воздух здесь тяжелый. В нём обычно присутствуют оксиды углерода, диоксид азота, аммиак, фенол и сероводород. Но в журнале проверок раньше особых нарушений по этим веществам выявлено не было. Купили, что ли, проверяющих? Они писали, что с запахами мясокомбината смешиваются другие выбросы, а также загазованность. Но тут нет никакой логики – другие предприятия совсем в стороне, довольно далеко и автодороги. К тому же на мясокомбинате есть свои очистные сооружения. Работу их тоже регулярно проверяли. Но констатировали: очистка стоков не убивает запах. Интересно, почему?
Попасть на мясокомбинат не так-то просто. Удостоверение Санлепа долго вертел в руках охранник, словно это была ксива инопланетянина, прилетевшего из другой галактики, потом позвонил кому-то. Наконец, вышел сам директор Гунар Берзиньш. Ему было слегка за шестьдесят, виски припорошил снег, но выглядел он значительно моложе. И как-то не ощущалось, что он серьёзно болен. Глаза с весельцой, подтянутый, похож на какого-то импортного киноактёра.
Берзиньш приветливо улыбнулся, хотя Санлепу показалось, что улыбка была показной, дежурной::
– Значит у СЭС новое пополнение? С чем к нам?
– Обычная плановая проверка. Но было еще письмо в газету…
– Знаю, читал. Фантазёра выперли неделю назад. Но этот малолёт детясельный насмерть обиделся, как будто его посадили на чужой горшок, вот и сочинил с каким-то захлёбом всякую чепуху… Но не будем об этом. Пойдемте, я покажу наше предприятие. И сразу же похвалюсь: кроме переработки мяса недавно стали выпускать гематоген, мясо-костную муку, желатин…
Мясокомбинат был построен по типовому проекту. Все, как обычно: скотобаза, цехи первичной переработки, колбасный, полуфабрикатов, разделенный на котлетный и пельменный участки, обработки шкур, холодильник. К ним добавились новые цехи: клеевой, желатиновый, медицинских препаратов, производства изделий из рогов и костей.
Наиболее высокие санитарные требования предъявляются к устройству цеха первичной переработки, где убой животных и разделка туш. Последний приют животины. Но здесь всё соответствовало норме, Есть холодная и горячая вода, чисто. Стены и перегородки, полы из водонепроницаемого материала, без щелей и выбоин. Панели облицованы глазированным кирпичом и плиткой. Помирать скотине – одно удовольствие.
Но ладно, пойдём дальше. Удивительно та же благостная картина. Бетонные ванны и чаны для мойки жира-сырца, посолки мяса выложены изнутри красивыми метлахскими плитками. Котлы для вытопки жира, варки мяса – из нержавеющего металла. Не мясокомбинат, а сплошной образец для подражания. Вот только откуда этот тошнотворный духан?
Размышления Санлепа прервал Берзиньш. Он участливо заглянул ему в глаза:
– Устали, наверно? Может, кофе попьём?
В директорском кабинете был накрыт стол. Изобилие и богатейство, с какими Санлеп давно не сталкивался. Коньяк, деликатесы, которые выпускает мясокомбинат в ограниченных количествах. Видимо, для таких случаев.
– Прошу, – пригласил Берзиньш. – Как это у русских говорят: сухая ложка рот дерёт? Попробуйте наш карбонад. Правда, что он не хуже микояновского?
Карбонад действительно был не хуже. Нежный и сочный, он буквально таял во рту.
– Мы готовим его на пару в специальных камерах с последующим запеканием, – объяснил директор. – Сыровяленый и сырокопчёный карбонад не выпускаем. Дешёвый слишком. Не добавляем для увеличения массы и соевый белок. В планах – освоить производство карбонада по-фламански. Я пробовал, когда был в Бельгии, мне понравилось. Это свиная корейка, тушенная в пиве….
Берзиньш подливал Санлепу армянский коньяк и безостановочно тараторил. Потом достал из стола плотный конверт и положил перед ним.
– Что это? – не дотрагиваясь до конверта, спросил Санлеп.
– Знак уважения, Александр Васильевич, знак уважения.
– Вы навяливаете мне взятку? За что? Я ведь не нашел никаких недостатков.
– Мне очень хотелось, чтобы вы их не нашли вообще никогда. А знак уважения – это обязательно для всех проверяющих. Привыкайте. Ни один ещё не отказался.
– Я не возьму. Жду, когда вы скажете, что на этом проверка закончена.
– Собираюсь.
– Так вот, я не согласен. Мне надо побывать ещё в колбасном цехе и на очистных сооружениях.
Берзиньш нахмурился. Он явно не ожидал такой неплановой завёртки.
– Ну что ж, идите, раз вы на нашей территории. Но даже если вы что-то и найдёте, не обольщайтесь. Можете потом пожалеть.
– Угрожаете?.
– Ну что вы! Какие угрозы? Только редостережение.
– От чего?
Директор замолчал, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Смотрел исподлобно. Конверт с деньгами так и остался лежать на столе рядом с недопитой бутылкой коньяка и недоеденным карбонадом.
3
Сначала Санлеп заглянул на очистные. И сразу понял природу мерзкой запашины. В сточных водах содержится большое количество яиц гельминтов – всяких паразитов, находящихся в кишечниках жвачных животных.. Важно своевременно обезвреживать и удалять такие вспучивающиеся стоки. Но очистные не справляются с непомерной для них нагрузкой. Грязь застаивается, а это очень опасно. Рукой подать до какой-нибудь эпидемии типа холеры.
А всё это происходит из-за непомерных амбиций. С легкой руки директора на мясокомбинате взяли курс на полную утилизацию отходов. Дело, в принципе, хорошее, но…
– Мы сбрасываем в канализацию то, что может принести предприятию дополнительную прибыль, – сказал Берзиньш как-то на оперативке. – От этого, как от козла польза – ни шерсти, ни молока. Пора перестраиваться. Будем даже навоз продавать и огребать за него денежку.
Начали с каныги – содержимого желудка животных. Действительно, это ценное биологические сырье содержит протеин, жир, клетчатку, а также большое количество ферментов, витаминов и микроэлементов. Их можно использовать для изготовления высокобелковых кормов. Потом решили перерабатывать кишечники скота. Но для этого нужны особые сепараторы и флотаторы.
Но зарабатывать на коровьем дерьме бабки не так легко, как кажется. Директор посамонадейничал. Кроме шнековых, нужны ещё и сепараторы центрифужные. Они удаляют тяжелые частицы жира. И вот с ними-то и проблемы – их мало, они нередко забиваются, выходят из строя. Да и производительность невелика.
И нечистоты скапливаются, не успевают добраться до канализации. Не хватает и хлораторных установок для дезинфекции.
А как ведется борьба с мухами? Положа руку на сердце, никак. И этому способствует как раз несвоевременное удаление загрязненных стоков.
Но самые опасные враги – грызуны, особенно крысы, которые, как и мухи, могут стать переносчиками эпидемий и инфекций. Санлеп своими глазами видел крысиные норы, причём их больше всего именно в колбасном цехе. Крысы прячутся в пустой таре, прогрызают полы, даже металлические сетки. А часть канализационных и вентиляционных отверстий такими сетками вообще не заделана. Что касается ловушек и капканов с приманками, которые устанавливают на ночь, то грызуны их стороной обходят. Телепатия!
В цехе Санлепу поведали разные истории. Люди были предельно откровенны. Но все просили не упоминать их фамилий. Потому, что будут потом преследования со стороны начальства. Не оно само, конечно, этим занимается, а его приспешники. И даже менты, которые куплены с потрохами. Кому-то уже отбили почки, кого-то вообще посадили. Одну из девушек, которая повстречалась с крысой и была покусана, увезла «скорая». Мало того, что она пережила шок, ей ещё и делали уколы от бешенства. На мясокомбинат потом не вернулась. Мужик лет пятидесяти, Эдгар, пожаловался, что крысы съели его штаны, которые он оставил в бытовке, поскольку они были выпачканы фаршем.
Прояснилось и с переработкой крыс на колбасу. Такие случаи действительно были. Последний – две недели назад.
– Работаем мы, всё нормально, – рассказывала женщина средних лет по имени Паула. – Пробегают две крысы. Никто на них не обращает внимания. Какая в этом разнужда! Вот одна поскользнулась на осклизлой трубе и свалилась прямо в мясорубку. Визг – и крыса превращается в фарш. А все продолжают заниматься своими делами. Подумаешь – трагедия какая!
Так вот, оказывается, это и не легенда совсем. Вот почему обнаруживаются в колбасе крысиные хвосты! И Озолс об этом хорошо знает! И не только он.
Санлеп увидел сыздаля небольшое тёмное помещение. Хотел войти, но мастер, который его сопровождал, преградил дорогу.
– Там… использованная тара, – сказал он как-то не очень уверенно.
Санлеп рванул дверь на себя. Несколько огромных бочек. Кислый запах.
– Что это?
Мастер молчал.
Санлеп посветил фонариком. В бочках был замочен картон. Зачем он нужен, догадаться было несложно. Картон – это неизменная составная копченых колбас, когда хотят сэкономить на мясе. И вряд ли это была чья-то самодеятельность. Целенаправленная политика.
Из одной бочки выскочила озадаченная непредвиденной ситуацией раскормленная крыса.
– Почему вы их не травите? – спросил Санлеп.
– Пробовали. Распылили газ – рабочим это не понравилось, – сказал мастер. – Пригрозили забастовкой.
– И махнули на всё рукой? Как и на вопросы личной гигиены. Если уж к работе допускаются люди, не имеющие санитарных книжек, то кто будет проверять чистоту рук и спецодежды?
Мастер не отвечал. – он попросту не знал, что глаголить. Его соответствующим образом не проинструктировали.
Санлеп рассчитывал продолжить проверку. Что она бы ещё выявила? Но на следующий день его на мясокомбинат не пустили.
– Директор приказал? – спросил он охранника, но тот сделал вид, что ничего не слышит.
Как-то морочно стало. Рассерженный, Санлеп поймал спозаранья Озолса. Рассказал о своих злоключениях. Тот был с ним предельно холоден, как споконвечная ледяная шапка Джомолунгмы. Посмотрел сыскоса, выкуковал:
– Я же говорил, что надо делать правильные выводы, нельзя пугать население.
– Но я это дело так не оставлю, – упорствовал Санлеп. – Завтра ознакомлю вас с результатами проверки.
– Завтра будет завтра, – странно как-то прореагировал его шеф.
4
Санлеп писал акт проверки всю ночь. Лайма, жена, несколько раз вставала, нервно курила на кухне одкомнатной квартиры в малосемейке, которую получила именно она – Лайма устроилась в отдел кадров большого галантерейного комбината, который был почти её тёзкой. Он назывался «Лаума».
– Брось ты пикироваться с начальством, – говорила она. – Всё равно свою правоту не докажешь. Только себе навредишь. Знаешь, с чем это сходственно?
– С чем? – поинтересовался Санлеп.
– С полоумием.
Но Санлеп был из когорты правдолюбцев, которые не останавливаются ни перед чем, наивно полагая, что их честность в конце концов победит. Действовал по принципу: хоть рыло в крови, да наша взяла. И утром он намеревался показать свой 22-страничый документ Озолсу.
Худая и бледная, как одинокий клабищенский призрак, белобрысая секретарша его остановила:
– Янис Карлович занят. Он велел никого к нему не пускать. Кстати, а вы знаете, что у нас больше не работаете? Вот приказ, ознакомьтесь…
Приказ был короткий. «Уволить Рябинина А. В. как не выдержавшего испытательный стаж и допустившего нарушение трудовой дисциплины, выразившее в самовольной проверке мясокомбината».
– Но это же бред сивой кобылы! – воскликнул Санлеп. – Проверка была плановой. Меня сам Озолс туда послал.
– Любая проверка проводится по распоряжению главврача СЭС, – объяснила секретарша. А такого распоряжения не было…
Кровь ударила Санлепу в голову. Он вломился в кабинет Озолса.
– Как прикажете понимать все это?
Озолс оторвал глаза от какой-то бумаги.
– Успокойтесь, – сказал он. – Ваше раздражение мне непонятно. Вы сами во всём виноваты. Теперь расхлёбывайте.
– А кто говорил о плановой проверке? Кто показывал мне письмо студента?
– Какое письмо?
И тут Санлеп понял, что Лайма была права. Он играет в оглохшую дудку. У этой развезени – все признаки мышеловки. Он никому ничего не докажет. В этом городе – круговая порука, полный соглас, все до единого повязаны блатом, взятками, здесь не потерпят, что какой-то никудыка вмешивается в их устоявшийся и ненаедный распорядок жизни. Это – сборище клевретов, упыри, выкормыши прогнившего до основания режима. Берзиньньш тоже откреститься от всего: мол, никакой плановой проверки и не было, знать ничего не знаю.
Санлеп резко повернулся и вышел. Может, его поймут в прокуратуре? Но у него нет никаких доказательств. Как бы не оследиться. Письмо в газету анонимное, оно у Озолса, не заверенный печатью санэпидстпнции акт проверки мясокомбината – это не официальный документ…