Обилие образов лилий

Ещё когда Ричи учился на первом курсе в университете, он завёл знакомство с одной очень влиятельной личностью. Влиятельной во всех смыслах, он отличался своим влиянием и на Ричи, и на общество, занимая в нем высокое положение. Ричи тогда было семнадцать, а его новый знакомый был в два раза его старше, а может, и немного больше чем в два раза, но о его возрасте сообщали только седые пряди волос, – как пробиваются первые подснежники сквозь пелену утреннего снега, символизируя окончание могучих зимних морозов и начало спокойной, плавной и тёплой весны, сопровождаемой журчанием ручейков, пением и щебетанием птиц, отдыхающих на ветвистых деревьях от утомительных перелетов, – так пробивались серебряными нитями его седые пряди, выглядывая меж чёрных, как смоль, волос, всегда идеально уложенных и причесанных, они символизировали окончание бурной, дикой молодости, и начало размеренной жизни. Если седые прядки говорили о его не самом молодом возрасте, то его чисто лицо, без единой морщинки, отсутствие бороды и усов (только иногда его нижняя часть лица облекалась в трёхдневную щетину), все его манеры и движения – давали эффект обратный. Может, когнитивное искажение его профессии так влияло на его личность, на его поведенческие паттерны – он был художником-мультипликатором. Последние пять лет от художника у него было только название, в основном же, он писал сценарии для мультипликации и был идейным создателем цепляющих персонажей для мультфильмов; тех персонажей, из-за которых родители тратят бесчисленное количество денег на игрушки для своих любимых детей. Он был сильной личностью, его уважало всё высшее общество, ходили слухи, что он был приятелем Уолта, – того самого Уолта, создавшего ушастую мышь, той чёрно-белой мышки, что, – подобно прикосновению Мидаса, –приносила золотые горы каждому, кто к ней притронется.

Имя этого удивительного человека – Рене Дешам Дюбуа, близкие друзья звали его просто – Дешам, иногда же, проходя мимо собрания ученых мужей и Ротшильдов, проходя по краю орбиты этой недоступной области, в центре которой находился Дешам и люди его окружавшие, к примеру: доктор Локателло, великий остряк, словоблуд, жадный до пошлых скандалов и светских анекдотов вестовщик, граф Харли Годольфин, осторожный в своих высказываниях тихий молодой крез, американец Марк Линдси, совсем немолодой, тонкий как струна, с толсто набитым кошельком, превышающим вес его тела и проч., проходя мимо них, и других не упомянутых личностей, – именно проходя мимо, так как вклиниться в их тесный круг и обратиться к любому из этих «пэров» не хватило бы дерзости и у Терсита, – можно услышать как Дешама кличут «месье», – скорее в шутку, забавы ради, его близкие друзья могли называть его месье. Месье Дешам – магический звук этих двух слов, произнесенных кем-либо, будоражил сознания людей, не столь отдаленных от высшего общества, и был абсолютно пустым, не производящим какого-либо эффекта на людей далеких, обычных жителей Йорка. Ричи посчастливилось стать его близким другом. Более того, Дешам был почти что отцом для Ричи. Тогда ещё молодой, несостоятельный в своих взглядах семнадцатилетний паренёк, никогда не имевший отцовской фигуры в своей жизни, обомлел от отношения Дешама к нему. Дешам относился к Ричи с большой лаской, но не как тетушка Молли, он не видел в нём ребёнка, он был ласков и справедлив, внимателен к его словам, он не скрывал своего уважения к положительным качествам Ричи и вслух выражал его, но и не закрывал глаза на качества отрицательные, – так делают люди заискивающие, – Дешам же порицал его слабые стороны, он проговаривал его дурные качества громогласно, давал советы и напутствия, совсем не бесполезные, как это часто бывает; эти тяжеловесные советы помогали Ричи в разрешении собственных проблем и в принятии верных решений.

Дешама, к тому моменту уже разбогатевшего на своем таланте привлечения детей к экранам телевизоров и обложкам комиксов, пригласили в Йоркский университет дать лекцию о маркетинговом продвижении творений своих писательских трудов. Ричи был впечатлен энергичным выступлением Дешама, так сильно отличавшегося от остальных профессоров в университете, контрастировавшего на фоне их скучного бубнежа эпатажными заявлениями и практическими советами, которые он смело бросал бронзовыми копьями с лекционной стойки в сторону впечатлительных студентов, пронзая их неокрепшие умы. Ричи был не единственным студентом, кто подошел к Дешаму после лекции с целью выразить своё восхищение и поблагодарить его за такое чарующее выступление, – конечно, не без внутреннего намерения набиться к нему в ученики и попасть в труднодосягаемый бизнес, сулящий богатство и славу, – однако, он был единственным, кто приглянулся Дешаму, тот сказал Ричи: «Ты толковый парень, навести меня как-нибудь, буду рад свежему взгляду и молодецкой прыти», – и протянул ему свою визитку. Ричи удалось впечатлить Дешама за те несколько минут что они разговаривали, и он решил не упускать такой шанс. Уже спустя какую-то неделю он сидел в его шикарно мебелированном кабинете, а через две – на террасе его загородного особняка, где солнечные лучи играючи щекотали волоски на руках Ричи и его Ментора. Они часто сидели на резных креслах из сандалового дерева, а рядом неизменно стоял гладкий палисандровый стол, на столешнице были вырезаны плетенные кольчатые узоры, напоминающие по форме темный блеск золотых колец кольчуги Афины Паллады, словно сошедшие с холста Густава Климта, на столе покоилась серебряная лохань полная всегда свежего винограда, для ног же, между креслами и столом, была скамейка. Обедали они при всем убранстве, наперед покрывая кресла узорной тканью они насыщались пищей беседуя, попивая свежевыжатый апельсиновый сок или вино из златых кубков, Дешам искусно подбирал каждую отдельную часть своего интерьера. Здесь Ричи делился своими литературными наработками и идеями, попутно цепляясь за каждое брошенное слово Дешама, Ричи излагал свои намерения и советовал собственную кандидатуру тут и там, в разговоре он быстро скакал как горный козёл с одного на другое, наудачу, за каких-то пятнадцать минут мысленно перепробовав себя во всех потенциальных стезях, от литературы до режиссуры и актерства. Вскоре он понял, что эти попытки угодить ни к чему, что не стоит бросаться наобум, попусту растрачивать свой потенциал – опасно, а пытаться ухватиться за любую авантюру – может и вовсе погубить даже самого способного юношу; Дешам и сам ему об этом намекнул: «Мальчик мой, в тебе горит огонь, но стоит вовремя поубавить пыл, чтобы он ненароком не сжёг всё вокруг», – говорил он ему. Они очень сблизились за то время, пока Ричи ещё учился в университете. Он часто пропадал у Дешама, заменяя занятия в университете мудростью своего Ментора, впитывая эту мудрость как губка, лишь изредка фильтруя её, в основном же, он принимал все доводы Дешама на веру, месье не давал повода сомневаться в себе. Дешам говорил, что видит в Ричи потенциал: «В тебе есть напористость, стоит тебе ухватиться за возможность, и ты её не отпустишь, вцепишься зубами как ротвейлер, осталось лишь найти стоящую цель», – это льстило молодому, подающему надежды студенту. Он тратил всё больше времени в чарующем загородном особняке. Тогда тетушка Молли начала допытываться, где он пропадает: «Неужто, ты встретил даму сердца, дорогой? Ума не приложу, где ещё молодой парень может теряться днями напролет», – спрашивала она, докучая ему различными вопросами. Ему сложно было рассказать своей любящей тетушке правду, «Тетушка Молли – женщина приземленная, она совсем не поймет такую тонкую личность как Рене Дешам Дюбуа, более того, она поймет всё совсем неправильно, а этого допустить нельзя, пусть она остаётся в неведении» – думал он. Ему приходилось придумывать разные предлоги для своих исчезновений и опозданий к субботнему ужину у тетушки, такому традиционному и нерушимому, отсутствовать на котором было бы просто непозволительно.

Годы шли, опека тетушки над Ричи спала, оставив из прошлого только субботние ужины, напоминающий о прошедшем времени, как мерцающий призрак былых дней. Субботние ужины у тетушки было невозможно сравнить с любым другим приемом, в них таилось нечто особенное, возвращающее сознание Ричи на годы, они пробуждали в нем ребяческую весёлость и самодовольство. Ричи чтил и ценил эти вечера в компании тетушки, но в особо жаркие дни, он навещал и Дешама, их традиция обедать на террасе его особняка незыблемо вытерпела пятилетний срок. Ричи уже не был юношей с планами покорить весь мир, а возраст Дешама неуклонно стремился от отправной точки всё дальше, но дружба их стала ещё крепче, потеряв лихой свободолюбивый шарм, она стала более практичной и взаимовыгодной. В один из таких жарких дней, когда солнце слепило своей яркостью, а деревья и трава безвозмездно отдавали головокружительное количество кислорода, Ричи обмолвился Дешаму о своей любви к Хлои.

– Я встретил одну девушку, – начал он, – очаровательная особа, мне даже кажется, я влюбился в неё. Я знаю её не так давно, но уже люблю.

– Я встретил одну девушку – так начинается история гибели мужчины, Ричи, – проговорил Дешам невозмутимо, будто заранее, ещё этим утром, он получил письмо с содержанием: «Ричард Оуэнс, в 14:39 по Гринвичу, сообщит получателю, Рене Дешаму Дюбуа, откровенную новость о знакомстве с дамой, именующейся Хлои Гудвилл». – И судя по твоей речи и учащенному дыханию, а она, твоя дама, ведь даже не сидит с нами за столом, ты от неё без ума.

– Это история не о гибели мужчины, но о его восхождении, – парировал Ричи. – История, о преодолении страхов, о том, как мужчина полюбил, о том, как он приобрёл то, что однажды потерял. Она прелестная девушка, и вы ошибаетесь, Дешам, но да, я совершенно без ума от неё. Называйте меня последним безумцем, но помните – это история не о гибели, а восхождении, как восстаёт из пепла огненный феникс и поднимается к небу – так восстану я, поднимусь над праздной, затягивающей меня пучиной жизни вверх, к облакам.

– Тебе будет сложно меня переубедить, но я весь внимание. Расскажи мне об этой очаровательной особе. Как её зовут?

– Хлои Гудвилл, – он произнес имя вслух, и волшебный эффект её имени возымел своё действие, воскрешая ещё теплые воспоминания, перенося его сознание с террасы в кафетерий, в парк, их первый поцелуй, её уютная квартирка, её больная мать. Хлои ходит по деревянному холодному полу мягкой поступью, готовит лекарство, мочит теплую тряпку водой, кладёт её на лоб и ласково целует маму в щеку, обжигая губы о сухую кожу, сгорающую от температуры. Ужин в его квартире, тарелки с яствами освещают свечи, бокалы с красным вином, белая простыня на постели пахнет свежестью, она была застелена утром, ещё не успела испытать на себе вес человека, или двух, – ненадолго. – В ней очаровательно непременно всё, друг мой. Прежде всего – её неиссякаемая доброта. Видите ли, месье, её мать серьезно болеет, Хлои тратит каждую минуту свободного времени чтобы облегчить её бремя, заботится о ней словно ангел.

– Ты не находишь в этом некую жестокость? Не думал, что она не ангел, а совсем наоборот? – прервал его Дешам.

– Что вы имеете в виду? – Ричи глядел на Дешама совершенно непонимающим взглядом.

– Что она только продлевает страдания своей матери, – отрезал Дешам. – Отбрось гуманистские замашки и посмотри на это незатуманенным взором, представь себя человеком непричастным: женщина лет уже не молодых, свой век она пожила, сильно больная, каждый её день проходит в агонии пыток, которые приумножает её собственная дочь.

– Вы пускаетесь в догадки, месье, что вам обычно не присуще, – отвечал Ричи. – Да, Агнес, так зовут её мать, не пышет здоровьем, мне удалось самому в этом убедиться, но она выглядела довольно оптимистично, – он невольно приукрасил, сам это заметил, и даже подивился, зачем он это сделал. На самом деле она ужасно выглядела, а весь её оптимизм отражался в кривых улыбках, которыми она щедро одаривала Ричи, физически же она показалась ему чахлой, её сухопарые конечности грузно лежали на двух толстых одеялах, говорила она мало, слабо и с прихрипом, все думы Ричи умещались тогда в одну лаконичную фразу: «Эта женщина страдает, мне её жаль», – так он и думал о ней.

– Я бы сказал, – снова начала Ричи, – что она переживет нас с вами. Она протянула в таком состоянии уже три года, срок немалый, – он договорил и осёкся. Ричи понял, что поймал себя на обмане, ободряющие слова лжи сами вылетали в сторону Агнес, очерняя его уста, и пусть Дешам не мог знать, что он приврал, и никогда так и не узнал этого, ему стало стыдно. Он потупил взгляд. На душе его скребли кошки от этой маленькой, безобидной лжи, которая не причинила вреда никому, но несмотря на это, он почувствовал себя отвратительно, – такие чувства испытывает судья, случайно приговоривший к казни невиновного человека, узнавший о его невиновности уже после удара лезвия о деревянную поверхность стола, отделявшую филигранным разрезом голову от тела; каждый наблюдатель из толпы, глядящий на такое захватывающее дух торжество как казнь, будет считать казнённого человека виновным в ранее зачитанных ему списком преступлениях, лишь один судья будет знать правду, колющую правду, которая будет портить его сон, преследовать его, до скончания дней его. Ричи быстро сменил тему, он продолжил рассказывать про свою прекрасную возлюбленную, стараясь поглубже засунуть ту ложь, что он изрек, стараясь спрятаться от неё, отстраниться, будто это сказал посторонний, а он лишь случайно услышал её, стоя поодаль от этой лукавящей, лицемерной персоны.

По ходу разговора Дешам изъяснял мысли для Ричи возмутительные, словно он намеренно препятствовал его счастью и пытался омрачить его радость ложкой дёгтя, то были: «Ты уверен, что она тебя не обманывает?», или «Ужасные натуры покоятся глубоко внутри, даже у самых самоотверженных дам есть порок, я лишь боюсь, чтобы этот порок не стал для тебя неожиданностью». Ричи был оскорблён высказываниями своего духовного наставника: «Может, он сегодня не в духе?», – думал он. Расстались они холодно, не как обычно. Добираясь до дома Ричи всё думал: «Что нашло на Дешама? Может быть, в ранние годы ему довелось встретить не ту девушку? Он точно был женат в прошлом, он и сам об этом мне как-то обмолвился парой слов. Может, он посчитал свой неудачный брак уроком на всю жизнь, она его обманула, или обокрала, и теперь его сердце черствое как пролежавшая неделю на воздухе корка хлеба», – заключил он в своих мыслях.

Позже он снова встретился с Дешамом, в этот раз Ментор был мягче, словно с прошлой встречи он отпустил какую-либо мысль, прежде отягчавшую его. В этот раз он был даже менее чувственным, а излишне веселым, позволяя себе колкости в сторону Ричи, видимо, ранее упрятанные в сундучке под замком с ключиком, который он открыл только сейчас. Когда речь снова зашла о Хлои, Дешам говорил пространно, но свободно от едкостей, как бы говоря: «Мне сложно принять эту незнакомку в наш с тобой надёжный тандем, но я не против, дай мне время, и я одобрю твой выбор», – он этого не говорил, но как будто намекал, во всяком случае, так казалось Ричи. Одобрение месье Дешама было для него так же важно, как одобрение матери Хлои. Если бы он не добился одобрения от каждого из этих людей, то на стекле, покрывающем его мир, появилась бы трещина, латать которую пришлось бы долго и горько. К счастью для него, этого не случилось. Он вскоре познакомил Хлои с Дешамом, солнце светило всё так же ослепительно ярко, но резных кресел теперь стояло три. Их “суарэ” , – как сам Дешам шутливо назвал их встречу, – прошло гладко, без глубинных путешествий души и не так проникновенно, как это было в присутствии только Ричи и Дешама, но и без непредвиденных курьезов. Немного после, когда Ричи находился с Ментором наедине, он выразился о ней следующим образом: «Она хорошая девушка, сынок, я заметил, как вы смотрите друг на друга, ваши взгляды ласкали моё сердце. Если ты однажды попросишь её руки – я буду только рад». Хлои же, в свою очередь сказала о Дешаме вот что: «Он человек острого ума, порядочный, но в нём есть что-то мне не ясное, сокрытое от посторонних глаз, но ты его любишь и уважаешь. Я его любить не смогу, только уважать». Этого было достаточно для Ричи. Он считал, что полностью разгадать такую колоссальную личность как Рене Дешам Дюбуа вряд ли кому-либо под силу.

Следующие несколько месяцев Ричи часто навещал Хлои и её маму, которая выглядела всё хуже. В последний его визит Хлои порхала по квартире как пчела, она вызвала врача, постоянно то мочила тряпку для лба, то готовила грелку, то мешала лекарства, но все было напрасно. Острый кашель ранил её легкие, рвал горло и с остервенением вырывался наружу. Ночью она умерла.

Свечи и одна единственная лампада освещали душную темную комнату. Агнес Гудвилл лежала на кровати, холодная и бледная. Это была уже не та Агнес Гудвилл, которую часто видели церковнослужители на пороге храма Божьего ещё до начала её болезни. Богобоязненная Агнес посещала церковь каждую неделю (а иногда и чаще), присутствовав на всех воскресных службах, пока не слегла в кровать. На белых простынях теперь лежала не та Агнес Гудвилл, а ее труп, от которого веет холодом, пробирающим до костей. Темные шторы были плотно задернуты, когда взошло солнце, что пыталось пробиться меж ткани занавесей. В комнате находилась одна Хлои, да её мертвая мама. Хлои послала за священником только утром. Она, вопреки всем очевидным фактам, свидетельствующим о скорой кончине её матери, не посылала за священником. Она была убеждена, что её мама переживет эту ночь, как она переживала все прошлые, и переживет следующую, и все последующие ночи после этой. Но мама умерла. Хлои была разбита на маленькие осколки, она неподвижно сидела на стуле возле кровати два часа, пока не приехал священник. Утро отнюдь было не свежим, но жарким; было очень жарко. Ричи столкнулся со священником на лестничной клетке, и они вошли вместе. Священник был относительно молодой, сравнивая его с другими священнослужителями, может быть, лет сорока, он был весь потный и от него разило за километр. Они вместе вошли в комнату, когда увидели Хлои: одета она была во всё черное, не хватало только траурной повязки, выглядела неважно, взлохмаченные волосы и красные от недосыпа глаза старили её лет на пять. Ричи подошел к ней, притронулся к плечу, сказал два неслышимых слова, и она, потеряв самообладание, уткнулась со слезами в его плечо. Время тянулось долго, те минуты, пока священник заканчивал свои приготовления, показались Ричи часами. Как только священник начал читать молитву, все пошло очень быстро. Похороны прошли на третий день, людей собралось много, дальние и близкие родственники семьи Гудвилл перемешались с постояльцами церкви, друзьями и знакомыми Агнес, но для Хлои, среди всех людей в черных облачениях, выделялся только Ричи, который был рядом всегда; он помогал ей в приготовлениях к похоронам, и, взяв на себя обязанность поиска подходящего ритуального агентства, предоставил ей больше времени на оплакивание матери, пока не наступили похороны.

Агнес лежала в гробу, бледная, в темном одеянии, её костлявое лицо смягчало лишь мягкое выражение умиротворения. Хлои частично оправилась через полгода, начиная возвращаться в прежний ритм жизни, она вернулась к работе и встрече с друзьями, постепенно наполняя такими житейскими радостями пустующее место её души со дня кончины матери, шаг за шагом возвращая былую жизнерадостность.

Они обручились весной. Обычный мартовский день прошел для Ричи через метаморфозы, когда он решил просить руки своей возлюбленной. Скрывая свои романтические намерения, он предложил ей посетить вечером ресторан, якобы, давно не выбирались: «Мы много работали, особенно тяжелыми выдались последние два месяца, у меня был завал, а ты и так без устали ухаживаешь за своими прохиндеями, мы заслужили ужин в отличном ресторане. В это воскресенье, вечером, как тебе?», – так он ей предложи, и она, в свою очередь, конечно, согласилась.

Уже год они жили вместе, пили свежий кофе утром, уходили каждый на свою работу; он – к газетным рекламным статейкам, всё мечтая написать роман, набрасывая идеи на исписанные листы, которые покоились в выдвижном ящичке снизу его стола, – ящичек наполнялся за месяц вырванными кусками бумаги из блокнота и целыми листами, и опустошался заблаговременно до его переполнения самим Ричи, который выбрасывал их в мусорную корзину без какого-либо сожаления или задней мысли, не скорбя по утерянным листам и пустым словам на них, она – в пустующие особняки с маленьким мальчиком, или девочкой, сидя с ними по восемь часов к ряду, кормя их и играя с ними. Вечером они встречались дома, в их квартире, уже не такой маленькой, как прошлая квартирка Ричи. Они снимали её вместе, и были вполне довольны ею: комнат было две, спальня и зал, обе мебелированы, вечер они проводили в зале, рассказывая друг другу как прошел их день, о чём-то новом или волнующем их, ужинали на кухне, – светлой кухне с закругленным у стены диваном, белым столом и белой посудой, ей нравилась белая посуда. После ужина они ещё немного времени проводили в зале, каждый занимаясь своим делом, Хлои иногда вязала, либо читала роман, либо газету, либо смотрела телевизор, Ричи часто читал, либо спешно записывал что-то в блокноте, – этот листок всегда оказывался потом в выдвижном ящике, а потом в корзине, – либо смотрел телевизор. Потом они перемещались в спальню, на двухспальную мягкую кровать, часто эти перемещения сопровождались преждевременными ласками, и на кровать они валились уже полуголые, покрывая тела друг друга страстными поцелуями. Шея Хлои была такая мягкая, белоснежная, и невероятно чувствительная, чем без зазрения совести пользовался Ричи, целуя её, гладя её, сжимая её. Она всегда вздрагивала от его прикосновений, нежных, но настойчивых. Он прижимал её хрупкое тело сильными руками с выступавшими из-под кожи венами, разливавшимися узкими струйками от округлых плеч до костяшек на руках, он прижимал её к своему крепкому, горячему телу. Он касался её упругих бёдер, поднимаясь до рёбер, минуя линию нижнего белья, вверх, до округлой манящей груди, такой напряженной сейчас, томно вздымающейся, нежно касающейся его груди, ещё выше – до выгиба шеи, до чутких розоватых губ. Она обвивала его руками, элегантно прохаживалась длинными пальцами по тугим от напряжения мышцам рук, груди, бёдер, напряжение которых являлось лишь отблеском того наслаждения, что испытывают два этих существа сейчас. Они сливались в потоке страсти, жажда обладать друг другом уносила их умы водоворотом, с бешеной скоростью и манерой, так, что они удовлетворяли друг друга до наивысшей точки. После, она лежала на его груди, укутавшись в его руку, разбрасывая свои волосы на его шее, он игрался с ними, крутя на пальце, иногда они смеялись, рассказывали то, что не успели рассказать днём, истории рассказанные таким образом обретали особый шарм, иногда они молчали, он целовал её плечи, а она его лицо.

Их рутина изредка прерывалась на выходных, часто они проводили субботние и воскресные дни вместе, прохаживаясь под руку по цветущим аллеям, захаживая в кинотеатр, обедая на верандах в летних кафе. Время от времени Ричи встречался с Дешамом, сейчас на него оставалось мало времени, он был поглощен работой и своей прелестной «спутницей расцветающей жизни», как иногда говорил он сам. По субботам он ужинал у тетушки, этот ритуал был неприкосновенный. Он поведал ей о своих намерениях, о предложении, тетушка была в восторге, всё расспрашивая как он это сделает, какая будет свадьба, она тут же побежала из кухни в комнату, просмотрела свои платья, вернулась и решительно произнесла: «Они не на что не годятся, на вашей свадьбе я обязательно буду в новом, мой дорогой», – сказала она и подмигнула. Он поведал о предложении и Дешаму, попросив его стать своим свидетелем, конечно, если она согласиться. Дешам был рад таким известиям, и радушно принял его предложение.

Ричи заказал столик на двоих в «Арриас», этот фешенебельный ресторан был идеальным местом для такого действа. Они отужинали, наслаждаясь компанией друг друга и белого вина. Он заранее все распланировал и подсчитал, сочинил небольшую речь, которую намеревался сказать перед самим предложением. Ричи, как уже было сказано, был не робок, но сейчас он оттягивал время, перебирал нужные слова в голове и собирался с духом. Руки вспотели мгновенно, он испугался, что стакан с вином выскользнет, поставил его на стол. Вот она – сидит напротив него, на её лице отражались лучи света, пускаемого лампой, свет был мягкий, затемняющий остальные столики, стоявшие поодаль, это придавало ему мужества и смелости, которую он растерял полностью в такой важный момент. Он закрыл глаза на секунду, перевел дух, и бросился головой вниз в неизвестность.