Последний викинг. «Ярость норманнов»
- -
- 100%
- +
– Куда мы идем? – спросил Харальд.
– Я слышал, что здесь живет старуха-лекарка. Она слывет ведьмой и умело врачует раны.
Вскоре они нашли жилище лекарки. Крышу ее землянки, поросшую травой и кустарником, нельзя было бы различить даже с десяти шагов, если бы не громкие стоны, раздававшиеся среди кустов. Рёнгвальд шепнул Харальду, чтобы тот прикрыл лицо. Разный народ приходит к лекарке, они могут узнать брата конунга и выдать его врагам. Вокруг землянки собралось множество людей, нуждавшихся в помощи. Среди раненых они увидели Тормонда Скальда Черных Бровей. Он был бледен, словно мертвец. Темные кудри оттеняли снег его лба, покрытого испариной.
– Должно быть, ты ранен, скальд? – спросил Рёнгвальд.
Тормонд отнял свою руку от левого бока и показал обломанный комель стрелы, торчащий из-под рубахи. Он прошептал белыми губами:
– Рядом с сердцем, чую, встрял зубец железный!
– Неудивительно, ведь ты почему-то сражался без кольчуги.
– Нет, удивительно! – с трудом произнес скальд. – Я сражался без доспехов, потому что жаждал славной смерти. Однако во время битвы ни меч, ни секира, ни копье не задели меня. Когда битва завершилась, я взроптал на злую судьбу, ибо дал клятву разделить участь конунга. И тут, не иначе как пущенная из облаков, просвистела стрела и встала рядом с сердцем.
– Стрелы не прилетают с небес, – усомнился Рёнгвальд.
– Уверяю тебя, вокруг не было ни души. И эту стрелу пустили так метко, как не смог бы сделать даже Эйнар Брюхотряс, лучший лучник в Норвегии.
– Эйнара точно не было в войске бондов, – заверил сын ярла. – Говорят, он в Энгланде выпрашивает ярлство у Кнута Могучего. Хорошо, что ты здесь, скальд. Оставлю на тебя Харальда, а сам отправлюсь на поиски людей конунга, укрывшихся в окрестностях. Как знать, может, мне удастся собрать отряд и мы пробьемся в Швецию. Если я не вернусь, уходите отсюда сразу же, едва перевяжут ваши раны. Сейчас Торир Собака преследует отряд Дага, но он скоро возвратится, и тогда не будет пощады тем, кто сражался на стороне Олава конунга.
Бледный скальд молча кивнул. Рёнгвальд ушел. Вскоре после его ухода из землянки выползла изможденная старуха зловещего вида. Она принялась осматривать раненых. Некоторым раненым лекарка без обиняков говорила, что они вряд ли дотянут до утра, поэтому не стоит тратить на них время. Тощая старуха развела в землянке огонь и приступила к врачеванию. Все время прибывали все новые раненые. У одних хватало сил приковылять самим, других приносили друзья. Вместе с ранеными пришел бродяга. Наметив хищным взглядом человека, впавшего в забытье, он подходил к нему и обшаривал его одежду. Ни у кого не было сил остановить его, и он беззастенчиво обирал умирающих и бормотал себе под нос:
– Вот уж не думал, что в один день увижу сразу два чуда: как померкло солнце и как был разбит наголову Олав конунг. Возможно, люди конунга смело сражались, но раны они переносят малодушно. Стыдно смотреть, как взрослые мужи стонут и плачут от пустяковых царапин.
Внимание бродяги привлек бледный и молчаливый скальд. Грабитель спросил Тормода:
– Ты был в бою? На чьей стороне?
– На стороне тех, чье дело лучше, – уклончиво ответил исландец.
Оборванец не унимался. Глядя на шею Тормода, он угрожающе сказал:
– Ты, верно, человек конунга? У тебя драгоценное ожерелье. Подари его мне, а не то я выдам тебя бондам.
– Возьми, если хочешь! Мне ничего не жаль. Я потерял больше в этом сражении, – покорно вымолвил скальд.
Но едва бродяга протянул руку к ожерелью, Тормод молниеносно выхватил короткую секиру, спрятанную под плащом, и отсек грабителю кисть руки. Бродяга завопил от боли. Из обрубка руки вверх била алая струя. Махая обрубком, бродяга бросился наутек, поливая тропу кровью. Все раненые, лежавшие вокруг хижины, громко рассмеялись.
– Порицал других, что не могут терпеть боли, а сам вскричал, как трусливый заяц! – хохотал умирающий, которому лекарка отказала в помощи.
Другой раненый, с застрявшим в черепе топором, не мог говорить и только вздрагивал в приступе неудержимого смеха. Тормод спрятал острую секиру и сказал:
– Спасибо бродяге за то, что потешил меня перед смертью.
– Ты собираешься умирать, скальд? – удивился Харальд. – Ведь ты выздоравливал даже после более страшных ран.
– Я хочу попасть в тот же приют, что и конунг, а жизнь теперь для меня хуже смерти.
– Брат сейчас в раю.
– В… в… в х..х..христианском раю? В..в..возможно. Но я все же надеюсь встретиться с ним в Вальхалле.
Вальхалла, или Чертог Мертвых, стоит в Астарге, волшебном городе асов. Высока и обширна обитель мертвых. В ее стенах сделано пятьсот дверей и еще сорок. Через каждую дверь могут пройти восемь сотен воинов, павших в битвах. Их называют эйнхерии. В Чертоге Мертвых царит веселье. С раннего утра, как только пропоют петухи, эйнхерии облекаются в доспехи и, выйдя из палат, бьются и поражают друг друга насмерть. В том их забава. А как подходит время к завтраку, они едут обратно в Вальхаллу и садятся пировать. Так говорится:
Эйнхерии всеРубятся вечно,В чертоге у ОдинаВ схватки вступают,А кончив сраженье,Мирно пируют.На пиру собираются все павшие в битвах с тех самых пор, как был создан мир. Но сколько бы ни было эйнхериев в Вальхалле, всегда хватает им мяса вепря по имени Сэхримнир. Каждый день вепря варят, а к вечеру он снова цел. И конечно, дичь запивают не простой водой, ибо многим, попавшим в Вальхаллу, слишком дорогим питьем показалась бы та вода, если бы не сулила им Вальхалла лучшей награды за раны и смертные муки. Коза по имени Хейдрун стоит в Вальхалле и щиплет иглы с ветвей того прославленного дерева, что зовется Лерад. А мед, что течет из ее вымени, каждый день наполняет большой жбан. Меду так много, что хватает напиться допьяна всем эйнхериям. Лишь одноглазый Один, хозяин Вальхаллы, ничего не ест. Всю еду, что стоит пред ним на столе, он бросает двум волкам – они зовутся Гери и Фреки, что означает Жадный и Прожорливый. Ему не нужна никакая еда. Он пьет лишь вино и следит за тем, чтобы его гости ни в чем не знали нужды.
Впрочем, Вальхалла является измышлением язычников, не знающих истинной веры. Нет никакого Астарга, никогда не было асов и ванов. Никто не видел Чертога Мертвых, зато доподлинно известно, что существует преисподняя, где будут вечно мучиться язычники, которые молятся Одину, Тору и иным злым духам. Тормод Скальд Черных Бровей разделял языческое заблуждение, что доблестные воины попадают в Вальхаллу и в загробном мире бьются и пируют, как на грешной земле.
Пока Харальд размышлял, почему скальд стремится попасть в Чертог Мертвых, подошел их черед предстать перед старухой-лекаркой. Пригнув голову, Харальд переступил порог низкого жилища колдуньи. На земляном полу стоял большой каменный котел, под ним был разведен огонь. Старуха варила в каменном котле травяной отвар, которым промывала раны.
– Ты бледен, парень, словно мертвец! – сказала старуха, окинув взором Тормода, вошедшего в землянку следом за Харальдом.
– Я не бледный, я румяный, – нашел силы пошутить скальд.
Старуха не отвечала, не поняв шутку, и только Харальд оценил слова скальда. Румяный – это багряный, то есть обагренный кровью.
– Сначала помоги ему, – попросил Тормод, показывая левой рукой на Харальда.
Старуха ощупала предплечье юноши. Харальд едва сдерживался, чтобы не закричать. Липкая холодная испарина покрыла его лоб, глаза застилала пелена, и низкий потолок землянки грозил опрокинуться на голову.
– Кость сломана, только и всего. Сейчас поправлю.
Лекарка выбрала из кучи хвороста две короткие палки, наложила их на сломанное предплечье, туго связала палки ремнями и в завершение помазала распухшую руку густым зельем.
– Не развязывай, пока не заживет. У молодых кости быстро срастаются. А что с тобой? Стрела?
Скальд обнажил бок. Лекарка осмотрела рану, покачала головой:
– Эх, застряла слишком близко к сердцу! Боюсь, помрешь.
Ухватившись худыми цепкими пальцами за обломанный комель стрелы, старуха дернула несколько раз. Зазубренный наконечник крепко сидел в боку и не поддавался.
– Придется вырезать стрелу!
Скальд кивнул. В его лице не осталось ни кровинки. Старуха взялась за нож, начала кромсать плоть. Исландец не издал ни звука, только стиснул зубы.
– Не получается! – обескураженно призналась лекарка. – Попробую клещами.
Она подняла с пола железные клещи, стряхнула с них золу. Перед клещами обломок стрелы не устоял. Лекарка с усилием выдернула наконечник. Он был старинной ковки. Наверное, прапрадед какого-нибудь бонда стрелял подобными стрелами в викингских походах. На ржавых зазубринах стрелы остались волокна белого цвета. Скальд глянул на них, и подобие улыбки промелькнуло по его белому лицу.
– Хорошо нас кормил конунг. Жир даже у меня в сердце.
С этими словами исландец повалился на спину и зашептал бескровными губами:
Не есмь я бледен,Но багряный муж,Принадлежит худой жене,Рядом с сердцем, чую,Встрял зубец железный!На тропе болотной… язвБури дня… мне дюже…Тормод замолк. Харальд склонился к скальду. Приложив ухо к его губам, он с трудом разобрал:
– З… з. заверши мою вису, Харальд! В… в… ведь ты же любитель меда поэзии…
С этими словами Тормод Скальд Черных Бровей умер, не закончив своей последней висы. Харальд мысленно попрощался с другом: «Легкой тебе дороги, Тормод! Не знаю, куда ты держишь путь, в рай к Иисусу Христу или в Чертог Мертвых на пир к Одину! Жаль, что ты не успел поведать мне все тайны стихосложения». Для мужчины есть более достойное занятие, чем оплакивать погибших. Харальд забрал грозную секиру скальда. Он потянулся за золотым ожерельем, но не нашел его на шее скальда. Видимо, старуха опередила его. Харальд почувствовал прилив гнева. Мало того, что гнусная колдунья ничем не помогла, она еще ограбила мертвого. Он взял здоровой рукой секиру и гневно крикнул старухе:
– Верни ожерелье!
– Мне положена плата за твое излечение. В смерти твоего друга я не виновата. Даже Один и Тор не спасли бы его.
– Хватит пререкаться, старуха! Сдается мне, что ты уже говоришь устами покойницы. Верни украденное, или я рассеку тебя пополам!
Худая колдунья испугалась Харальда, приближавшегося к ней с острой секирой. Скорчив гневную гримасу, она швырнула на земляной пол золотое ожерелье и разразилась грубой бранью. Харальд поднял ожерелье и вышел из землянки лекарки. Ему предстояло найти надежное укрытие. Оглядевшись вокруг, он увидел на соседнем пригорке полуразрушенный сарай и решил спрятаться под его просевшей крышей.
По пути к сараю он размышлял над кённингами незаконченной висы. «Багряный муж» – это Тормод, обагренный кровью. «Зубец железный» – ржавый наконечник стрелы, прилетевшей неизвестно откуда. Топкая тропа, ведущая к сараю, подсказала Харальду еще один ответ. Бродяга, которому Тормод отсек воровскую кисть, бежал по этой тропе. Вдоль нее тянулся след из кровавых пятен. Глядя на кровавый след, Харальд сразу же вспомнил, что скальды называют кровь «болотом язв», а рану – «тропой». Но он не мог понять, кого скальд назвал худой женой, которой принадлежит обагренный кровью муж с железным обломком у самого сердца. Лекарка, клещами выдернувшая стрелу, была изможденной старухой. Но разве скальд принадлежит этой ведьме? Может быть, Тормод вспомнил Торбьёрг Черную Бровь из Долины Эрна, в чью честь он сложил хвалебную песнь? Говорили, что девушка очень высока и худощава. Но Черная Бровь не жена скальда. Впрочем, вот разгадка! Не далее как сегодня утром Тормод призвал войско на встречу с худой женой. Как говорится в Древних Речах Бьярки:
Вас зову не на пир,Не подругу ласкать,Я вас побуждаю на битву.В Древних Речах слово «битва» заменено на имя «Хильд». Так сказано: «Я вас побуждаю баловать Хильд», и всякий понимает, что Бьярки зовет друзей на битву. Хильд – одна из валькирий, которых одноглазый Один посылает на каждую битву. Они мчатся по воздуху на крылатых конях, а от блеска их доспехов на небе возникает сияние, видимое только в Северных Странах. Валькириям дано право решать, кто выживет, а кто падет на поле сражения. Потом они подбирают павших и уносят их в Вальхаллу. Имя «Хильд» означает Свирепствующая, она великанша ростом и костлява. Свирепствующая находит упоение в битвах, которые часто называют «хохотом Хильд» или «вьюгой Хильд». Валькирия – та самая худая жена, которой по праву принадлежит обагренный кровью муж. Хильд унесет скальда в Чертог Мертвых, куда он так стремился попасть.
Харальд шептал: «Бури дня». Наверняка это сегодняшняя битва. А что скальд имел в виду под словом «дюже»? Наверное, он хотел сказать, что его рана ноет дюже. А лучше так – «метки бури дня саднят мне дюже». Он чувствовал, что получилось не очень складно, зато он закончил вису, сложенную прославленным скальдом.
Глава 6
«Бросил тело братнее…»
Раненый Харальд с большим трудом добрался до сарая, стоявшего на вершине холма. Дверь сарая была выломана, и он вошел внутрь. На полу лежал толстый слой валежника. Харальд опустился на валежник, надеясь отдохнуть и набраться сил. Но едва он прилег, за полуразрушенной стеной сарая раздались голоса. Он поспешно зарылся в валежник, чтобы его не заметили. Голоса приблизились, было слышно каждое слово. Из отрывочных восклицаний Харальд понял, что к сараю подошли дружинники лендрманнов, участвовавших в битве на стороне язычников. Дружинники спорили о том, куда исчезло тело Олава конунга.
– Нет нигде, – произнес грубый голос. – Торир Собака как с цепи сорвался. Рычит, что всего несколько часов гонялся за Дагом, а когда вернулся, тела конунга не было на месте.
– Надо спросить у бондов. Наверняка они утащили мертвое тело, чтобы предать поруганию. У них здорово накипело против Олава конунга.
– Бондов не найти. Прямо удивительно! Было такое огромное войско, а к вечеру все разошлись. Они спешат по домам к своим коровам и козам.
– Посмотри в сарае, – приказал старший из дружинников.
Харальд затаил дыхание. Он услышал, как дружинник зашел внутрь. Наверное, вглядывался в полутьму. Хруст веток, сопровождавших его шаги, громко отдавался в ушах юноши. Никого не обнаружив, дружинник вышел.
– Там пусто!
Дружинники удалились. Когда вдали замолкли их голоса, Харальд перевел дух. Его мучил стыд. Быть может, следовало отбросить валежник, подняться во весь рост и принять бой с людьми Торира Собаки? Но с одной рукой он вряд ли бы причинил им большой вред, а вот его самого наверняка бы убили. Разумнее спрятаться, тем более никто не узнает о проявленном малодушии. Никто, кроме него самого, а от самого себя ничего не скроешь. А что бы посоветовала мать? Аста наверняка взглянула бы на трусливого сына холодными синими глазами и отвернулась бы с презрением. С каким негодованием она рассказывала сыновьям о том, как ярл Хакон по прозвищу Злой Ярл прятался от врагов в свином хлеве. В хлеву вырыли глубокую яму, закрыли ее бревнами, сверху насыпали земли и навоза и запустили в хлев свиней. Ярл несколько дней сидел в яме, согнувшись в три погибели, под хрюканье свиней, пытаясь сохранить свою жалкую жизнь, вместо того чтобы выйти к своим преследователям с оружием в руках и принять достойную смерть.
Харальд возблагодарил Бога, что его убежищем стал сарай, а не свиной хлев. Валежник лучше вонючего навоза. Сухо и хорошо пахнет. Впрочем, с края связки валежника намокли. Харальд пытался определить, откуда натекла лужа, но слабость одолела его. Он с трудом отодвинулся подальше, нащупал сухое местечко и забылся тяжелым сном.
Утром он пробудился от холода. Нестерпимо ныло предплечье. Рукав рубахи намок в чем-то густом и липком. Действуя левой рукой, он отбросил несколько вязанок валежника и замер в изумлении. На ложе из ветвей лежал конунг Олав Толстый. Его бледное лицо дышало спокойствием, глаза были широко открыты и пристально смотрели на брата. Связка валежника, отброшенная к стене, шумно сползла вниз. Харальду почудилось, что конунг шевельнулся. Юноша отпрянул от тела и выбежал из сарая.
Из утреннего тумана, окутавшего холм, на него в испуге смотрели два бонда, пожилой и молодой. Харальд предстал пред ними как мертвец, восставший из могилы. Бонды приготовились бежать без оглядки, но тут пожилой узнал юношу. Щурясь, чтобы лучше разглядеть его лицо, он робко спросил:
– Не младшего ли брата Олава конунга видят мои глаза?
– Я Харальд, сын Сигурда. Там… под валежником… или мне почудилось спросонья?
Сейчас Харальд не знал, что и подумать. На самом ли деле он видел брата? В белесом тумане все казалось зыбким, как в сновидении. Пожилой бонд поспешил развеять его сомнения:
– Тебе не почудилось. Мы спрятали тело конунга в сарае. Перед битвой Олав конунг просил нас позаботиться о мертвых, а если будет суждено погибнуть ему самому, то велел спрятать его тело, чтобы потом предать христианскому погребению. Мы местные бонды. Я – Торгильс, сын Хальма, владелец здешних земель, а это мой сын Грим Добрый.
Харальд разглядел глупую ухмылку на лице бонда помоложе. Видимо, прозвище дали дурачку в насмешку. Подтверждая его догадку, Грим простодушно добавил:
– Олав конунг щедро отсыпал нам серебра…
Торгильс поспешно прервал откровенную речь сына:
– Мы рады оказать последнюю услугу конунгу. Он был милостив к нам и велел не топтать наши посевы. Хорошо, что мы догадались спрятать его тело в старом сарае за оградой усадьбы. Вчера вечером люди Торира Собаки обыскали наш двор. Перевернули все вверх дном и допытывались, не знаем ли мы, куда подевалось тело Олава. Мы, конечно, отвечали, что ничего не знаем. Всю ночь мы с Гримом строгали гроб, а рано утром пришли забрать тело. Раньше, в век сожжений, умерших конунгов сжигали на кострах со всем их добром. Так установил бог Один, ибо каждый является в Вальхаллу только с тем богатством, которое сгорело на костре. Сейчас знатных принято хоронить в лодках или кораблях, над которыми насыпают высокие курганы. Олав Толстый верил в Белого Христа и просил похоронить его по обычаю новой веры. Мы не знаем, как это делается, однако в Нидоросе живет епископ Сигурд. Мы отвезем гроб на моем корабле, и епископ поступит с телом по-христиански. Пойдем с нами. Мы окажем двойную услугу конунгу, если позаботимся о его брате.
Харальд призадумался. В отличие от своего простоватого сына, Торгильс выглядел хитрецом. Говорит льстиво, но себе на уме. Вдруг он заманит его в ловушку, а потом выдаст врагам? Впрочем, в нынешнем положении выбирать не приходится. Куда он пойдет, раненый и голодный, и как найдет приют в незнакомой местности? Взвесив все это, Харальд сказал:
– Я доверюсь вам, бонды!
Бонды пришли с носилками, на которые положили тело Олава. Мертвый конунг пристально глядел вверх, словно хотел пронзить взором туман, закрывавший небо. Они двинулись в путь. Торгильс и Грим несли тело конунга, за ними брел Харальд, держась за ноющее предплечье. Бонды безошибочно находили дорогу в белесой пелене. Впрочем, до их усадьбы было рукой подать. Когда они проскользнули за ограду и оказались в безопасности, Торгильс извлек из стога сена гроб, сколоченный из старых, растрескавшихся досок. Наверное, они с незапамятных времен хранились под крышей амбара, и только скупость хозяина уберегла их от участи быть сожженными в очаге. Теперь из этих потемневших досок сделали гроб для конунга.
«Такого ли убогого ложа достоин повелитель Норвегии!» – печально думал Харальд. Но Олаву было все равно. Конунг смотрел мертвыми глазами в небо.
– Я слышал, христиане закрывают своим покойникам глаза, – промолвил Торгильс.
Харальд положил на веки брата два серебряных дирхема с затейливой надписью арабской вязью, значения которой не понимал, и произнес одну из немногих известных ему молитв: «Pater noster, qui es in caelis…» Когда он закончил молитву, глупо улыбающийся Грим накрыл гроб крышкой из толстой доски.
– Брат конунга поплывет вместе с нами в Нидорос? – осведомился Торгильс.
Харальд колебался. Он знал, что епископ Сигурд был даном и слыл ненавистником конунга. В христианском погребении он не откажет, но вполне может отправить младшего брата в могилу вслед за старшим. Так говорит о Харальде скальд Тьодольв:
Лучший был помощникВ ратоборстве брату.Лишь печась о веже шлема,Бросил тело братнее.«Вежей шлема» называют голову, ибо воину голова нужна, чтобы носить шлем. Размышляя о том, что в Трондхейме его выдадут с головой, Харальд вспомнил, что Рёнгвальд, сын ярла, собирался пробраться в Швецию. Тогда он сказал, что ему нужно в землю свеев.
– Конечно, господин! В Норвегии брату конунга не будет покоя. Но тебе не добраться одному. На всех дорогах засады. Надо ехать потайными лесными тропами. Я могу дать тебе доброго коня и надежного проводника. Надеюсь, юный господин щедро заплатит за услугу?
Харальд с подозрением глядел на плутоватую физиономию бонда. Если отдать ему сейчас золотое ожерелье, не бросит ли его проводник в непроходимой чаще? Он решил слукавить:
– Я все потерял после битвы. Монеты, которые я положил на глаза брата, – последние. Но в Швеции у нашей семьи много верных друзей. Они щедро наградят и тебя, и проводника.
– Согласен! Только я бы посоветовал снять знак, который выдает в тебе христианина, – Торгильс показал на серебряный крестик, висевший на шее юноши.
Харальд колебался. Снять крест означало лишиться покровительства Христа. Разумно ли это? С другой стороны, крест не защитил брата. Так ли силен христианский бог, как уверял Олав? Или все-таки положиться на заступничество Иисуса? Заметив его сомнения, Торгильс продолжил уговоры:
– Поверь, если кто-нибудь увидит крест, твоя голова недолго останется на шее. Но ты можешь всех обмануть.
Торгильс вынул из-за пазухи маленький молот Тора, прикрепленный к красному витому шнуру. Молот Тора имеет собственное имя – Мьёлльнир, что означает «молния». Неразумные язычники полагают, что это оружие выковано цвергами – братьями-карликами. Раскаленный Мьёлльнир нельзя удержать без железных рукавиц. Этим молотом Тор сокрушил владычество злых великанов. До сих пор вместо благопристойных христианских имен многие мужчины и женщины предпочитают называть себя именами, произведенными от имени Тора: Тормод, Торир, Торгильс, Торстейн и им подобные. Амулеты с молотом Тора в те времена носили почти все язычники. Торгильс сказал:
– Ты думаешь, это обычный молот? Гляди!
Бонд перевернул амулет, и тот сразу же стал похож на крест. Перевернул еще раз – и крест вновь обратился в молот.
– Пусть твой Христос смотрит снизу и видит крест, а Тор пусть смотрит сверху и видит свой молот. Оба останутся довольны.
Лукавые амулеты изготавливались для «неполных» христиан, принявших крещение, но продолжавших исполнять языческие обряды. Конунг Олав Толстый не привечал двурушников, но даже среди жителей побережья, которые вели обширную торговлю с христианами из других стран, было немало полуязычников, не говоря уж об обитателях горных долин. Харальд снял крестик и повесил вместо него полуязыческий амулет. Торгильс, довольный удачным обменом, спрятал подальше серебряный крестик.
На этом страдания Харальда не закончились. Торгильс убедил его облачиться в простонародную одежду. Он помог юноше освободиться от кольчуги и шелковой рубахи и тут же спрятал их. Харальду была выдана старая залатанная одежда, которую бонд, наверное, припас для своих рабов. Юношу переодели под бормотание Торгильса, что одежда пришлась в самую пору. В завершение Торгильс сказал, что Харальду придется оставить закаленную секиру, принадлежавшую Тормоду Скальду Черных Бровей. Как ни горько было расставаться с благородным оружием, Харальд не мог не признать, что человек в одежде бонда с такой секирой в руках сразу вызвал бы подозрение. Он отдал секиру скальда, и бонд тут же спрятал ее в свой бездонный тайник. Взамен Торгильс принес топор. Путник без топора выглядел бы непривычно. Топор был обыкновенным, какими рубили дрова и строгали бревна. Однако при необходимости он обращался в оружие.
Торгильс ушел за проводником, оставив Харальда наедине со своим сыном. Они сидели друг напротив друга на скамьях для хозяина и почетных гостей, которые располагались между деревянными столбами, поддерживавшими крышу. Торгильс принадлежал к сословию «могучих бондов», то есть зажиточных землевладельцев, но его жилище был выстроено без затей, как строили предки. Длинный дом, сложенный из толстых сосновых бревен, имел одно помещение – лишь в торце было выгорожено спальное место для хозяина и его жены. Остальные домочадцы спали на земляном полу по обе стороны от углубления, в котором был устроен очаг на каменном ложе. Дым от огня поднимался к закопченным балкам потолка и выходил через отверстие в крыше. Раньше люди жили под одной крышей с домашним скотом, но сейчас наступили другие времена, и у зажиточных хозяев скотина содержалась в отдельном хлеву.
Улыбающийся Грим в круглой шапочке с длинными завязками, которые носили все бонды, расспрашивал Харальда о жизни конунгов. Владыки Норвегии представлялись простодушному бонду кем-то вроде богов Одина и Тора. Если бы Харальд сказал, что конунги ездят на восьминогом коне, похожем на Слейпнира – волшебного коня Одина, или владеют кораблем, который после плавания по желанию хозяина уменьшается до размеров платка и прячется в карман, Грим наверняка поверил бы и только затряс бы в изумлении завязками своей шапочки.