- -
- 100%
- +
Больше Алексей ничего не мог рассмотреть. Он услышал, как под старенькой, вытертой Шуриной кофточкой часто, как молоточек, стучит девичье сердце, и ему в голову ударил со звоном жар…
Он отпустил ее руки и сел. Шура тоже мгновенно поднялась, одернула платье на ногах и стремительно поджала их под себя. Они сидели глядя в разные стороны. И молчали. Наконец Алексей проговорил:
– Выдумала тоже… тварь ведь… как не противно.
Он говорил и не узнавал своего голоса.
– А зачем ты меня обзываешь?
Молча они посидели еще с минуту.
– Ну я пойду, – сказала Шура. – Только ты не смотри на меня, ладно?
– Иди…
Девушка пошла, он слышал, как затихают ее шаги. Алексею очень хотелось посмотреть ей вслед, но он не решался.
Наконец не выдержал, обернулся. Шура шла медленно, опустив голову, точно высматривала что-то в траве…
Шура ушла, а он все сидел, видел перед собой, как наяву, ее темно-карие раскосые, смеющиеся глаза. Чтобы стряхнуть наваждение, крепко жмурился, но это не помогало, глаза ее только перестали смеяться и, чуть подрагивая, с любопытством и удивлением разглядывали его лицо… Вздрагивали ее зрачки, вздрагивали длинные ресницы. И желтел, желтел березовый листок в ее черных волосах.
И непонятно, когда это произошло – то ли в те минуты, когда он видел перед собой ее раскосые глаза, сделавшиеся вдруг серьезными, или несколькими минутами раньше, когда он услышал торопливый и тревожный стук ее сердца, – только это произошло: словно кто плеснул ведро воды на раскаленную каменку, вода мгновенно превратилась в сухой жгучий пар, и этот пар высушил все во рту, затуманил сознание и с каждым вздохом сильнее и больнее начал обжигать все внутри.
Это чувство пришло и испугало его: ведь она еще ученица, школьница. Ее учат те же учителя, что учили и его, Алексея, и что они теперь подумают о нем?!
Месяца два он избегал встреч и постоянно думал о ней, вспоминал, как она лежала, раскинувшись, на траве, и краснел.
Однажды он колол во дворе своего дома березовые и осиновые чурки. Шура пробежала мимо и помахала рукой, засмеялась. Алексей сел на чурку и долго сидел в каком-то забытьи, пока не окликнула мать из дома:
– Что мокнешь-то? Айда ужинать.
Действительно, давно накрапывал дождик, смочил уже землю, а он и не заметил.
В другой раз, возвращаясь с работы, он встретился с Шурой нос к носу на улице. Девушка вывернулась из переулка. Он вздрогнул и растерянно ступил в сторону, давая ей дорогу. Но она остановилась и вскинула на него ресницы. Алексей, чувствуя, что опять краснеет, опустил глаза.
– Ты что такой? – спросила Шура и хохотнула.
– Ничего… с работы я, – проговорил Алексей, чувствуя, что говорит не то, что выглядит перед ней неуклюже и жалко.
– Бирюк прямо какой-то, ей-богу…
Был вечер, за крышами домов полыхал закат, в высоких тополях колготились грачи. Шура поглядела на располосованное небо поверх домов, на грачей и сказала:
– Хорошо.
– Что тут хорошего! Орут эти грачи, как бабы на базаре.
Шура опять взглянула на него, увидела своими раскосыми глазами кого-то сбоку и обернулась.
Из переулка выкатил на велосипеде Борис и остановился возле них.
– Приветик рабочему классу. Что, любуетесь? – И Борька, задрав голову, стал глядеть на грачей. – Ишь, запорожцы.
Девушка улыбнулась Борьке. Алексей это сразу понял и еще больше помрачнел.
– Ну, Шурка, давай, прокачу.
– Правда? – обрадовалась она. – Ой, Чехол!
– Заяц не лошадь, трепаться не любит. Садись.
Девушка тотчас устроилась на раме. Борис вскочил в седло и увез ее.
Зимой Алексей видел Шуру часто, но только из окна своего дома. Она училась в десятом классе и постоянно бегала к Борису делать уроки. Это Алексея злило, вселяло смутное беспокойство, и он каждый раз вспоминал тот вечер, когда Борис увез ее на велосипеде.
Понимая, что это глупо и, если узнает кто, с какой целью он это делает, его засмеют, – но с середины зимы он начал откладывать деньги на покупку велосипеда.
Важность такой покупки он ощутил после встречи с Шурой возле дощатого промозглого кинотеатра, с потолка которого во время сеанса на головы людей часто падал крупными хлопьями куржак. Пожалуй, это была единственная встреча в течение той зимы.
Вечер тогда был морозный, город тонул в густом тумане. И хотя шла давно не новая кинокомедия «В шесть часов вечера после войны», народ валил на нее валом, билеты достать было невозможно.
Алексей подошел к кинотеатру с товарищем по цеху, тоже токарем, Михаилом Брагой. Билеты Михаил купил еще утром, когда бежал на работу. Еще издали Алексей увидел Шуру. Она стояла возле афиши, с которой приторно улыбался актер Самойлов, и терла варежкой щеку.
Вероятно, потому, что был не один, Алексей почувствовал храбрость и крикнул:
– А, Шура, здравствуй! Вот, Мишка, познакомься. Это – Шура Ильина.
Михаил пожал почтительно руку девушке.
– В кино хотели, да билетов нет, – сказала Шура. – Чехол ушел добывать…
Услышав о Борисе, Алексей сразу нахмурился, его охватила прежняя скованность. Он топтался на снегу, снег скрипел под ногами. Михаил впервые видел Шуру и тоже молчал. Молчала и Шура, будто чувствуя какую-то вину.
– А тебя… что-то не видно всю зиму, – проговорила наконец она.
– Так – работа, – сказал Алексей. – А я часто вижу – ты к Борису ходишь.
На красном от мороза лице девушки шевельнулась и пропала морщинка, Шура улыбнулась и зачем-то убрала под платок заиндевевшую прядь волос.
– Он здорово задачки решает по геометрии…
– С применением тригонометрии? – спросил вдруг Михаил.
– Ну да, с применением, – растерянно произнесла Шура, почему-то смутившись,
И опять стояли молча, чуть отвернувшись друг от друга. Только Михаил внимательно глядел то на девушку, то на Алексея.
И вдруг вынул из кармана билеты, сунул их Алексею.
– Вот вам, братцы кролики. Ступайте. А я потом посмотрю. – И ушел.
– Погоди, Миха… – не успев ничего сообразить, крикнул Алексей.
– Ступайте, ступайте, – крикнул, обернувшись, Брага и пропал в тумане.
– Вот ненормальный, – уронил Алексей.
– И правда, какой-то…
По скрипучим ступенькам из кинотеатра выскочил Борька, плюнул в снег.
– Черт, так разве приобщишься к искусству! А-а, рабочий класс, гегемон. Здорово, Алеха. Тоже решил отдохнуть культурно? Это похвально. Момент, Шуреха, может, еще добудем…
И побежал в толпу, спрашивая лишний билетик.
Алексей с Шурой еще постояли молча, слушая далекие Борькины выкрики. Потом раскосые глаза девушки как-то всплеснулись, она повернула голову направо, потом налево, точно боялась, что за ними кто-то подсматривает, и тихо, как заговорщица, прошептала:
– А знаешь – удерем, а?!
– Куда, от кого? – с неприязнью спросил Алексей.
– Фу-ты! – воскликнула она и потащила Алексея в кинотеатр.
Сидя в битком набитом зале рядом с Шурой, Алексей чувствовал себя неловко. И оттого, что непривычно близко сидела Шура, и оттого, что они удрали от Бориса. А девушка, глядя на экран, беспечно и заразительно смеялась временами. Алексей несколько раз осторожно поворачивал к ней голову и видел, как поблескивали в полутьме ее глаза.
Но к концу фильма Шура притихла, смотрела на экран задумчиво и, кажется, не видела больше, что там происходит.
Из кинотеатра она выходила, виновато поглядывая по сторонам, будто боялась встретить кого-то.
«Видно, Бориса…» – подумал Алексей.
И они его встретили. Борис, весь заиндевевший, стоял у крыльца и угрюмо глядел на Шуру с Алексеем, Он стоял, смотрел и ничего не говорил, Шура смутилась, опустила голову, потом быстро вскинула ее и захохотала.
– Вот чудик, вот чудик, насквозь промерз, – смеясь, воскликнула она. – Ведь щеки поморозил… Ну конечно! Давай, я ототру…
И она принялась варежкой оттирать ему щеки.
Сперва Борис стоял по-прежнему неподвижно, позволяя девушке растирать ему лицо. Потом поймал ее руки, отстранил их и сказал:
– Ну ладно… Вот вам еще два билета на память. До свидания. – И пошел прочь. Но вдруг остановился и, усмехнувшись, проговорил, имея, наверное, в виду эти два добытых все-таки билета в кино: – Я ведь, если чего захочу, обязательно того достигну.
– Борис! Борька… – крикнула Шура, но он больше не оглянулся.
Девушка нагнула голову и тихонько пошла в том же направлении, что и Борис.
– Я провожу… Шура, – сказал Алексей, пугаясь своей смелости.
– Конечно. Нам же по пути, – рассеянно ответила она.
Они шли и молчали, потому что Алексей не знал, о чем можно говорить. Он никогда не провожал еще девушек, никогда не оставался с ними вот так, наедине. А что-то говорить надо было, это Алексей чувствовал. И он сказал:
– Нехорошо получилось с Борькой-то…
– Ну и ладно. А тебе-то что? – сердито проговорила, почти прокричала, Шура и пошла быстрее. Алексей думал, что она хочет как можно скорее избавиться от него и, может быть, догнать Борьку, и отстал. Но девушка опять крикнула: – Еще чего?! Одной мне по пустой улице идти? Одной, да?!
И, когда он подошел, она взяла вдруг его под руку. Взяла, крепко прижалась к холодному пальто…
И больше Алексей ничего не помнил. Он шел как в полусне, шел, ощущая только, что она идет рядом, держась за него.
Очнулся он возле ее дома. Они стояли у калитки, под высоким мерзлым тополем, сквозь толстые ветви которого проглядывали тусклые звезды. Оказывается, у него гулко стучало сердце, ему было жарко, точно он бежал всю дорогу, догоняя эту девушку, и вот догнал…
– Ну… – сказала Шура и поглядела ему в глаза. – До свидания, Алеша.
И улыбнулась чему-то.
– До свидания. Чудная ты…
Не соображая, что делает, он расстегнул пальто.
– Простыть хочешь, да? – строго сказала она, сняла варежки, сунула их в карман и принялась застегивать ему пальто. Застегнула, подула на замерзшие руки и вдруг взяла ладонями его лицо.
– А теперь скажи – зачем ты за мной подглядываешь?! Когда я к Борьке Чехлу хожу… Ну, зачем?
И опять, как тогда, за городом, он увидел близко ее глаза. Они, эти глаза, опять рассматривали его.
– Шура, Шура…
Пальцы ее были холодными, он взял их в ладони, чтобы отогреть. Но девушка быстро отняла руки и с хохотом убежала за калитку. Возле крыльца она обернулась, помахала рукой и ушла в дом…
Алексей брел домой. Он снова расстегнулся, не обращая внимания на мороз. Шел и думал, что обязательно надо купить велосипед.
… Наступила весна, велосипед Алексей купил на рынке. Велосипед был хороший, почти новый, лучше Борькиного.
– Классная машина, – с завистью сказал Борис, когда Алексей привел велосипед домой. – Да ты ведь ездить не умеешь.
– Научусь…
В первый же выходной, почти затемно, чтобы никто не увидел, он ушел с велосипедом за город. К обеду уже кое-как ездил, хотя переднее колесо так и норовило подвернуться.
Домой Алексей вернулся поздно, усталый и пыльный, как черт, но счастливый.
Вскоре он стал ездить совсем хорошо. Только Шуру почти не видел, если не считать случайных встреч на улице. Девушка сдавала экзамены, вечно торопилась то в школу, то из школы, то бежала в дом к Борису с тетрадками в руках, здоровалась на ходу. Вообще, она вела себя так, будто ничего не случилось, будто не было той встречи зимним морозным вечерам возле кинотеатра ибудто не стояли они потом возле калитки ее дома, под тополем, сквозь ветки которого проглядывали звезды.
А может, действительно не было, может, все это он, Алексей, выдумал, все ему почудилось, приснилось когда-то, думал он. Думал всерьез, мучительно пытался решить для себя какую-то проблему. Но что за проблема – не могпредставить себе ясно и четко. Иногда ему казалось, чтоон вообще живет в каком-то полусне.
Как-то Шура, спеша к дому Бориса, торопливо бросилаАлексею:
– Ох, эта проклятая тригонометрия! И в кого я уродилась такая тупица!
И Алексей несколько дней ходил светлый и задумчивый. Оказывается, все было: и промерзлый кинотеатр, и тополь у калитки, и звезды меж его голыхветвей. И Шура все помнила.
Однажды, придя с работы, Алексей, как всегда, умылся, переоделся и сел ужинать. Мать, собирая на стол, сказала:
– Шурка тут Ильина прибегала.
– К нам? – удивился он.
– Скажите, говорит, Лешке – сдала я… эту, как ее? Вот, скажите, забыла ведь! Мудреное слово такое. На тройку, говорит, а сдала…
– Геометрию?
– Ее, ага. С каким-то применением еще.
Алексей улыбнулся и начал есть.
– Суматошная такая, сама не своя отрадости, видно. На одном месте не стоит, точно припекает ее… Потом и вовсе сорвалась. Пойду, говорит, за город, до ночи буду песни петь…
Поужинав, Алексей стал глядеть в окно. Убирая со стола, мать спросила:
– Чего это она прибегала-то? Никогда не заходила, а тут зашла…
– Я-то почем знаю, – не оборачиваясь, проговорил Алексей, чувствуя, что краснеет.
Солнце было еще высоко, недавно прошел легкий дождик, обмытые листья у деревьев яростно отражали солнечные лучи. Алексей видел тополь, растущий у калитки Ильиных. Он был выше других деревьев, и казалось, вместо листьев висят на нем миллионы медных пластинок.
Мать вышла из дома, принялась копаться на огороде. Алексей быстренько вывел на улицу велосипед и покатил за город.
Он долго ездил по проселочным дорогам, огибая березовые перелески, однако никаких песен не слышал. Но когда солнце почти село, из-за деревьев донесся женский смех. Алексей узнал его и покатил на голос.
Девушка собирала желтые саранки. Цветы густо покрывали большую поляну, манящими россыпями уходили в глубь березовой рощицы. Шура, в белом платье с желтыми цветами, тоже похожими на саранки, мелькала между деревьями. Увидев Алексея, она выбежала из рощицы с огромной охапкой цветов и протянула ему замаранную травяным соком ладонь.
– Леша, здравствуй! Сдала я… понимаешь, сдала! Я сегодня счастливая!!! Какой же ты молодец, что…
Откуда-то сбоку появился Борис, тоже с цветами. Он, не здороваясь с Алексеем, протянул цветы Шуре, вынул носовой платок и тщательно вытер руки. Но и теперь не поздоровался.
– Да, свалили, братец, самый трудный экзамен, – сказал он и стал закуривать.
Когда появился Борис, Шура умолкла, улыбка ее виновато потухла. Она положила на землю цветы, сняла с головы легкий платочек, встряхнула его и накинула на голову, повязав узлом под подбородком, по-бабьи.
– Спасибо Борьке, – сказала девушка. – Без него я бы ни в жизнь не сдала.
– Ну, пустяк… Не стоит благодарности.
В голосе Бориса просквозила не то грусть, не то горьковатая ирония. Было ясно, что он недоволен появлением Алексея.
– И ты, значит, катаешься? – спросил он и щелкнул зажигалкой.
– Катаюсь… Случайно увидел вас и подъехал.
– Молодец. Как сказала Шурка.
Теперь ирония в голосе Бориса прозвучала откровенно.
Все чувствовали себя неловко, скованно. Борис крутил меж пальцев зажигалку. Это была та самая зажигалка, которую он купил когда-то за ведро картошки.
– Постой… Ты же говорил, что потерял ее, – сказал Алексей.
– Что я потерял? – почти враждебно откликнулся Борис. – А-а… нашел потом. Она под комод закатилась. Стали белить комнату, нашлась…
Алексей знал теперь наверняка, что Борис врет, что он никогда не терял зажигалку. И Борис догадался, о чем думает Алексей, чуть смутился. Впрочем, он тотчас оправился, сказал:
– Твой подарок могу вернуть. Зачем мне две зажигалки?
– Не надо. Пусть останется тебе на память.
Алексей сказал это со смыслом, намекая на злополучные билеты в кино, и Борис уловил этот смысл, быстро вскинул на Алексея глаза и тотчас опустил их.
– Спасибо. Память у меня крепкая, не забуду.
Он поднял из травы свой велосипед, прислонил к береае и, не обращая внимания на Алексея, будто его не было тут, принялся подкачивать колесо. А Шура стояла боком и смотрела, как садится солнце.
Алексей чувствовал, еще немножко, еще секунда, и он, не сдерживаясь, ударит Бориса. Ударит за что-то изо всей силы и потом начнет его избивать со слепой яростью. Чтобы этого не случилось, он схватил свой велосипед, быстро вскочил в седло и так нажал на педали, что железо затрещало, кажется.
– Алеша, Алеша! – услышал он за спиной встревоженный возглас Шуры, но только усмехнулся. Усмехнулся горько и зло, точно хотел сжечь этой усмешкой и ее, и Бориса, и самого себя.
Потом, до самого того дня, когда Алексея призвали в армию, его отношения с Шурой и Борисом были какие-то странные, непонятные. Шура поступила кассиром на тот же завод, где он работал, часто после рабочего дня она подолгу задерживалась возле проходной, точно ждала кого-то. «А вдруг меня?» – радостно думал Алексей, но из непонятного самому себе упрямства не подходил к ней, стараясь не замечать девушку.
Как-то к проходной подкатил на велосипеде Борис. Он и Шура о чем-то поговорили и тихо пошли прочь. Свой велосипед Борис вел в руках, Шура шла по другую сторону, слушала, что Борис ей говорит, и, как всегда, смеялась. «Ну и пусть», – опять горько усмехнулся Алексей.
Потом он видел их вдвоем раза два на улице, возле кинотеатра. Теперь девушка не смеялась, но от этого Алексею стало почему-то еще горше и тоскливее.
С Борисом, если приходилось сталкиваться на улице, Алексей равнодушно здоровался, не останавливаясь. Было слышно, что Борис готовится поступать в сельскохозяйственный институт.
Однажды Борис сам остановился.
– Что ты, Леха, дуешься-то на меня?
– С чего бы это?
– Значит, мне показалось?
– Показалось, видно…
Постояли, помолчали.
– В институт, слышал я, готовишься? – спросил Алексей.
– Собираюсь стать инженером по сельхозмашинам, – подтвердил Борис. – Война кончилась, завод наш снова на выпуск сеялок-веялок переходит. Так что инженерные знания пригодятся Отечеству. Скоро вступительные экзамены сдавать, хожу сейчас на консультации. – Он помедлил и прибавил: – Какие у нас на первом курсе Агаши, брат, предполагаются! Закачаешься! А ты как?
– Ничего, работаем.
– Я говорю насчет учебы. Ты поступай в вечерку, а? Два класса щелкнул бы – и аттестат зрелости в кармане. А там…
– Поглядим. Надо бы.
Борис начал бриться, носил теперь спортивную куртку из толстого сукна и давно курил в открытую. Он достал портсигар, плотно набитый настоящими папиросами, протянул Алексею.
– Кури, брат.
Папирос в свободной продаже в городе еще почти не было, но Алексей знал, откуда у Бориса папиросы – его мать работала на табачной фабрике. Но все же спросил:
– Где ты достаешь папиросы?
– Ну, где! Маленький, что ли? На фабрике мать… покупает. Своим рабочим они запросто продают. Если надо – могу устроить.
– Не надо, – сказал Алексей.
Разговаривать с Борисом у него не было никакого желания, он хотел уйти, но не уходил, потому что чувствовал; Борис неспроста остановил его, что-то ему надо.
– Как-то дружба у нас с тобой того… – сказал Борис. – Расклеилась. А зря. Кто же виноват?
– Кто-то виноват, выходит, – нехотя ответил Алексей.
Борис внимательно поглядел на Алексея, прищурившись, раз за разом сосал папиросу.
– Шурка виновата, – хрипло сказал наконец Борис.
– При чем тут Шурка?
– Не ври! – строго сказал Борис и отбросил папиросу. – Она говорит, что встречается с тобой.
– Кто? Шурка?! – невольно вскрикнул Алексей. – Она говорит?
– Говорит… Или врет?
На крупном носу Бориса выступили капельки пота, видимо, от волнения. Но Алексей ничего не сказал, повернулся и пошел дальше.
«Она говорит… Зачем она ему говорит? Почему она ему говорит?» – стучало и стучало у него в мозгу. Ему было отчего-то легко и радостно. Он, не замечая, улыбался, и прохожие смотрели на него с удивлением, некоторые оглядывались, пожимая плечами.
Только возле дома он опомнился: «Чего это я? Может, она… просто в насмешку… Или Борька выдумал?»
Легкого и светлого настроения как не бывало.
И все-таки что-то изменилось с этого дня. Каждое утро Алексей вставал с предчувствием: сегодня должно случиться что-то хорошее. И хоть оно не случалось, он ложился вечером в постель с тем же светлым настроением.
Потом он понял, что должно случиться: он должен был встретиться и поговорить с Шурой. Это ему вдруг стало так же ясно, как и то, что его зовут Алексей, что после ночи всегда наступает новый день. Было непонятно только, как же раньше он не мог до этого додуматься?
Но где и как с ней встретиться? Возле проходной она уже никогда не задерживалась, да и стыдно было бы при людях. Ему теперь казалось, что все люди, все до одного, сразу бы узнали, почему он подошел к девушке и о чем намеревается с ней поговорить. Ему даже казалось, что люди обязательно обступят их плотным кольцом, обступят и будут молча стоять и ждать, о чем же он заговорит…
Прошел июль, прошел почти весь август, а он все еще не мог придумать, где и как встретиться с Шурой. Он много раз бродил вечерами возле дома Ильиных, стоял даже у калитки, под развесистым тополем, надеясь, что она вдруг выйдет из дома или будет откуда-то возвращаться. И она несколько раз выходила и возвращалась. Но была не одна, с ней был всегда Борис. Заслышав разговор или смех, Алексей поспешно отходил, почти отбегал в сторону, в темноту. Сердце его гулко билось, и ему было стыдно.
Раз Шура, подойдя к калитке, даже сказала:
– Кто-то вышел, что ли, от нас?
– Показалось, должно…
– Да нет… Вроде тень скользнула. Вот туда.
Алексей в тот раз не успел далеко отбежать, он стоял за одним из деревьев, редковато торчавших вдоль улицы. Стоял и замирал от страха – а вдруг да они пойдут сюда и увидят его?
Но они не подходили. Они стояли и молчали. «Сейчас целоваться будут… – подумал вдруг Алексей – Если будут, то…»
Что значит это «то», что произойдет, если они начнут целоваться, Алексей не знал, не представлял. Он ненавидел, сжигал себя за трусость, за нерешительность, за то, что стоит, как вор, за деревьями, за то, что подслушивает. Он чувствовал: его переполняет чувство брезгливости к самому себе.
– Сдаешь, значит, экзамены, – послышался голос Шуры.
– Сдаю. Толкну еще парочку – и конец. Ты зря не захотела в институт. Я бы помог… насчет экзаменов.
– Нельзя мне… На стипендию разве проживем мы с мамой.
Они еще помолчали. Потом Шура грустно сказала:
– Не надо, Борька. Слышишь, перестань.
– Шура!
– Не лезь, сказала! – повысила она голос.
И опять все смолкло.
– Непонятная ты, Шурка, – тихо произнес Борис. – Я же по-хорошему хочу. Я же… люблю тебя.
Алексей стоял под деревом, крепко привалившись к нему спиной, чувствуя, как бугристая, растрескавшаяся кора старого тополя врезается сквозь пиджак в тело. И грудь его тоже что-то сдавливало, будто на него валилось другое такое же, только невидимое, дерево.
– Любишь… – вздохнула Шура. – Кто знает, что такое любовь?
Алексей услышал этот вздох так явственно, точно он стоял рядом с девушкой. И ее голос будто прозвучал у него над ухом.
Потом стукнула калитка, Алексей слышал, как Шура ушла, как Борис еще топтался на одном месте, долго чиркал зажигалкой, в которой, видно, кончился бензин. Потом пошел домой…
А он, Алексей, в изнеможении сел под тем же деревом, под которым стоял, долго сидел в темноте, курил…
Утром он принял решение. Он встал рано, хотя в этом не было надобности, наскоро позавтракал и вышел из дома. До завода ходьбы было полчаса. И он знал, что раньше, чем через двадцать минут, Шура из дома не выйдет.
Алексей постоял возле своей калитки, покурил. Патом долго глядел на мокрые от ночной росы деревянные крыши домов, на желтые, тоже мокрые, листья деревьев. Было тихо, но время от времени широкие листья тополей падали на землю мокрыми тяжелыми тряпками.
Постояв, он тихонько двинулся по направлению к заводу, рассчитав, что теперь, даже если он пройдет мимо дома Ильиных раньше, чем Шура выйдет, она, чтобы не опоздать на работу, обязательно догонит его.
Но она вышла как раз в ту минуту, когда он поравнялся с ее домом, будто стояла за дверью и ждала его. Увидев Алексея, чуть смутившись, приостановилась, потом быстро пошла вперед, обогнав его.
– Шура…
Девушка остановилась, даже, кажется, вздрогнула. И сам Алексей вздрогнул от своего голоса, будто его стегнули ремнем.
– Здравствуй, – сказал он, подходя.
– Здравствуй… Разве я не поздоровалась?
– Да нет…
– Полусонная, значит, я. Ведь чуть не проспала.
Прошли молча несколько шагов. Но Алексею казалось, что они идут уже давно и на них смотрят из всех окон.
– Значит, работаешь теперь? – спросил он деревянным языком. Черт его знает, почему он был деревянным, неповоротливым.
– Работаю.
– Не видно что-то тебя…
– Работаю же, говорю.
– Ага…
– Что – «ага»?
Действительно, глупо, все глупо. Что в самом деле «ага»? Что он хотел ей сказать? Ведь он хотел в ближайшее воскресенье пригласить ее съездить за город. Да, хотел, и утром все это казалось простым и ясным: он пригласит, а там пусть она решает – поедет или нет. Но сейчас вдруг даже мысль о приглашении, не то что сама поездка, казалась дикой, нелепой и стыдной. Как это за город? Одни? Зачем? Она просто посмотрит на него насмешливо, презрительно и торопливо отойдет.