Мои друзья

ДАЛЬНЕЙШИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРБАТА.

АРБАТ НА УБОРОЧНОЙ

– А какова была дальнейшая судьба Арбата?

– Вам она известна. Арбат живет теперь у одного из членов нашего клуба и, кажется, обрел наконец настоящего хозяина. Но до этого он еще раз показал себя.

Вы знаете, что, когда организовался клуб, мы много внимания уделяли тому, чтобы показать широкой общественности практическую пользу собаководства. Теперь не редкость встретить в колхозе породистую собаку, а тогда их было мало. И вот Арбат с группой других собак, отработанных по караульной службе, попал в подшефный колхоз.

Эти события происходили в начале тридцатых годов. В деревне еще продолжалась классовая борьба. Кое-где в глубинных пунктах еще действовали тайно и явно враждебные элементы.

Незадолго до нашего приезда сгорела от неизвестной причины колхозная зерносушилка. Вот это и побудило правление колхоза обратиться к нам, чтобы прислали собак для охраны нового урожая.

Наедине со мной председатель артели поделился своими опасениями и просил быть бдительными, прибавив при этом, что возлагает на нас большие надежды.

В деревне отнеслись к нашему приезду по-разному. Кое-кто смотрел на четвероногих работников с интересом и уважением, кое-кто ждал от них пользы, а кое-кто им и не доверял. Одно неожиданное происшествие сразу настроило всех в нашу пользу, заставив по-настоящему оценить наших мохнатых товарищей.

Мы приехали несколько рано: уборочная только начиналась, сторожить еще было нечего, ни одной скирды не стояло в поле. Собак развели по разным дворам, а Арбата Шестаков привязал на общественном скотном дворе, недалеко от конюшни.

Среди ночи Арбат зачуял что-то недоброе. Тонкое обоняние овчарки уловило среди запахов навоза, соломы и конского пота едва ощутимый запах человека. Вдруг жалобно и протяжно заржала лошадь. Вблизи смутно чернели открытые ворота конюшни; звуки доносились оттуда.

Арбат вскочил, натянув привязь, как струну, и стал тщательно принюхиваться к долетавшим до него запахам. Опять болезненно заржала лошадь. Глухо звякнув, упал на землю какой-то тяжелый предмет.

Арбат рванулся. Яростная, требующая немедленного утоления злоба разом захлестнула его. Мгновенно остервенясь, он впился зубами в толстый ремень привязи и разорвал его. Два гигантских прыжка – и он был в сарае. Запах сразу выдал притаившихся в глубине его людей. Арбат ринулся на них. В чернильной тьме конюшни он почти не видел их, но чутье заменяло овчарке зрение. Он сшиб кого-то с ног, короткий звериный крик – и челюсти собаки капканом захлопнулись на чьей-то руке.

Хрустнули пальцы. Невидимый враг взвыл от страшной боли. В то же мгновение Арбат отпустил его и бросился на другого.

Лошади заволновались. Свалка в темноте взбудоражила их, незнакомый запах собаки напомнил о волке. Они рвались из денников, били ногами, танцевали на месте.

Впереди, у ворот, мелькнул силуэт человека. Арбат прыгнул на него, но вдруг страшный удар конской ноги, подкованной железом, подбросил его высоко в воздух. Арбат отлетел в сторону, с силой ударился о стену конюшни и замертво свалился на кучу навоза.

Лошади, ломая перегородки стойл, рвались к выходу. Человеческие тени прошмыгнули к воротам и растаяли в темноте.

На шум, поднятый собакой, сбежались колхозники. Преступников в этот раз поймать не удалось, их задержали несколько позднее, в другой деревне, но здесь они больше не появлялись. Четвероногий противник до смерти напугал их, отбив охоту появиться вторично. Это была банда конокрадов-вредителей, которым до этого в течение довольно длительного времени удавалось благополучно уходить от заслуженной кары. Там, где не могли почему-либо увести лошадей, они старались их испортить.

Колхозники всячески превозносили Арбата. Не случись его поблизости, все могло повернуться совсем по-другому… Шутка ли, от какой беды он их спас! Лошадь в колхозе, да еще в период полевых работ, – большая ценность.

После встречи с конокрадами Арбат дней десять лежал пластом. У него было сломано несколько ребер и получилось внутреннее кровоизлияние. Все это наделали лошади…

– Лошадей здесь винить нельзя, – сказал Сергей Александрович, позволив себе небольшое отступление. – Меня эта история тоже научила кое-чему, и прежде всего тому, что условия работы караульных собак в сельской местности значительно отличаются от условий работы в городах. Здесь больше неожиданностей. Лошади и коровы не привыкли к сторожевым собакам.

Пока Сергей Александрович говорил об этом, я вспомнил собственное приключение с коровами, едва не забодавшими меня и Джери. Да, большая собака – это не дворняжка, на которую корова или лошадь даже не посмотрит.

– Ну, я думаю, можно не говорить, как ухаживали в колхозе за больной собакой, – продолжал Сергей Александрович. – Она имела все: самый заботливый уход, свежее мясо и молоко в неограниченном количестве. Если бы мы сказали, что ему нужны сливки или сливочное масло высшего сорта, можно не сомневаться, что немедленно появилось бы и то и другое.

Арбат был настолько слаб, что в первые дни не мог даже поднять головы. Затем начал постепенно поправляться.

Тогда я понял, насколько сильно привязан к животным Шестаков. Когда жизнь собаки находилась в опасности, он переживал ее болезнь так, как будто дело шло о близком человеке. Шестаков съездил в город и привез ветеринарного врача. В течение всего этого времени он постоянно повторял: «Да это ж такая собака… цены ей нет!» Я тоже не жалел, что приобрел Арбата для клуба.

Поздней осенью, когда все яровые хлеба давно были сметаны в скирды и на гумнах с утра до позднего вечера стрекотали молотилки, Шестаков в последний раз поставил Арбата на вахту. Была холодная сырая ночь. После болезни Арбат не успел войти в тело и потому немного зябнул. Он зашел за овин, где было теплее, и присел на солому. Из темноты от деревни доносилось тявканье дворняжек. В отличие от них, Арбат не подавал голоса. Он уже многому научился за время работы сторожем и никогда не лаял зря на посту. Он умел даже ходить так осторожно, что блок, к которому был привязан, катился бесшумно.

Пока ночи были теплы и сухи, Шестаков обыкновенно спал где-нибудь около Арбата, просто на охапке соломы или сена. Осень загнала его в помещение, и Арбат, оставшись один, еще больше настораживал свои и без того чуткие уши. Поеживаясь от сырости, он внимательно слушал ночные шорохи.

Внезапно Арбат замер. Он почуял врага. Вернее – он почувствовал близость человека, Но ведь только враг будет неслышно пробираться в ночной темноте! Тело собаки напряглось и как бы окаменело, лишь чуткие ноздри вздрагивали, улавливая запахи, прилетавшие вместе с порывами ветра.

– Да, кто-то укрывался за овином, и его запах совершенно отчетливо ощущали трепещущие ноздри овчарки.

Арбат стал осторожно красться. О, он умел это делать, несмотря на свой крупный рост и тяжелую поступь. Он умел это делать так, что ни одна соломинка не зашелестит под его лапами. Он не бросался вперед необдуманно, с громким лаем, как делают все пустолайки. Они умеют только пугать, а ему нужно было задерживать!

Морда овчарки высунулась из-за угла. Темное пятно маячило у овина. Арбат сделал несколько шажков.

Внезапно вспыхнул слабый огонек спички, осветив присевшего на корточки человека. Неизвестный протянул руку и уже хотел сунуть зажженную спичку в солому, но не успел. Арбат опередил его.

Инстинктом Арбат почуял страшную опасность в слабеньком язычке пламени, трепетавшем в руках у этого человека, и больше не стал ждать. Он прыгнул без единого звука.

Безмолвное нападение его было ужасно. Арбат целил в согнутую шею неизвестного. Но в момент прыжка острая боль в ребрах пронзила тело собаки, и впервые в жизни Арбат промахнулся. Овчарка ударила поджигателя в плечо. Тот глухо охнул и ничком свалился на солому. Спичка выпала и погасла.

Все последующее происходило в полной темноте. Вероятно, поджигатель пытался сопротивляться, но это продлило ему жизнь лишь на несколько секунд.

С минуту мы молчали.

– Страшно! – наконец признался я.

– Да, страшно, конечно, – согласился Сергей Александрович и добавил: – Такие случаи, со смертельным исходом, довольно редки, и мы не должны допускать их. Задача собаки – помешать диверсии и задержать преступника, а дальше уж дело советского суда!

ДРУЗЬЯ ДОМА

Прошло немного времени, и между догом и эрдельтерьером установилась самая тесная дружба. Вначале, правда, они ссорились из-за меня. Стоило Снукки подойти ко мне приласкаться, как дог сейчас же вскакивал и поспешно бросался к нам. Сердито рыча, он носом сталкивал лапы Снукки с моих колен и клал на их место голову. Если эрдельтерьер пробовал сопротивляться, дог свирепел, бесцеремонно хватал Снукки за шиворот и, точно вещь, отбрасывал в сторону.

Но со временем Джери привык к тому, что Снукки имеет такие же права на ласку хозяина, как и он, да и сам привязался к ней. Постепенно дружба между собаками сделалась прямо-таки трогательной.

Место Джери было в прихожей у голландской печи; место Снукки – в моей комнате под письменным столом. Если догу хотелось поиграть с эрдельтерьером, он являлся в комнату и пытался осторожно подлезть под стол. Но Снукки свято оберегала неприкосновенность своего жилища. Даже от Джери! Грозным рычанием, лязганьем зубов она старалась отогнать назойливого друга, но обычно долго не выдерживала и выбиралась из-под стола.

Начиналась возня, дым шел коромыслом… Расшалившихся приятелей приходилось разгонять по своим местам.

Через минуту Джери осторожно высовывает из-за дверей кончик носа: может быть, хозяин сменил гнев на милость и разрешит поиграть? Скрепя сердце я все-таки вновь отсылал его на место. Послушание прежде всего!

Но он мог не уйти, если приказ отдан недостаточно строгим тоном. Интонация для собаки – великое дело! Приказание нужно отдавать решительным и твердым голосом, иначе не подействует.

Наконец все утихомирилось. Снукки лениво зевает под столом, время от времени чешется или принимается тереть передними лапами морду с таким ожесточением?, что трещат усы и борода.

Джери тоже успокоился. Он закатился в самый угол и лежит на спине вверх ногами. Это значит, что у него хорошее настроение.

Джери поражал своим слухом. По стуку ворот он мог отличить, кто идет: свой или чужой. Чужой – дог лежит спокойно, чуть пошевеливая ушами; свой – поспешно срывается с места, приоткрывает носом дверь и ждет, когда хлопнет наружная дверь, и затем бежит навстречу, виляя хвостом.

Утром, незадолго до моего пробуждения, Джери неслышно являлся в мою комнату. Долго настороженно стоял, прислушиваясь к моему дыханию. Стоило мне шевельнуться, как он немедленно бросался ко мне.

Если же я продолжал спать, Джери, потоптавшись, начинал рычать. Сначала тихо, потом сильнее, громче, сердито и, в конце концов, разражался громогласным лаем, означавшим: «Что ты спишь? Пора вставать.»

Снукки в это время внимательно следила за нами из-под стола. Я просыпался, и обе собаки кидались к постели. Лизали руки, тыкались прохладными носами в щеку и, только убедившись, что я действительно встаю, убирались восвояси.

Бывало и по-другому. Спишь, и вдруг холодный и влажный нос прикладывается к щеке. Мгновенно просыпаешься. Это Джери соскучился и пришел проведать.

Время моего прихода со службы собаки знали точно. За полчаса до этого они уже начинали ждать. Снукки садилась у порога, а Джери нетерпеливо бегал от двери к окну и обратно.

Во времена щенячества Джери я пробовал обучить его разным домашним приемам: приносить калоши, подавать перчатки и т. п. Позднее, перейдя исключительно на служебную дрессировку, я это забросил. Но первые уроки не пропали даром. И теперь, когда дог хотел мне особенно выразить свою преданность, он бежал в прихожую и… тащил калошу! Иногда ухитрялся принести сразу пару. Эта привычка сохранилась у него до самого конца.

Как-то раз собаки долго ласкались, всячески стараясь выразить свою любовь и преданность. Вдруг Снукки поспешно убежала в прихожую. Через минуту она была снова около меня и, немножко смущенная своим поступком, подавала мне калошу. Замашки друга переняла и она!

Собаки проявляли изумительную чуткость и внимание. Если я приходил домой в дурном настроении, они потихоньку убирались на свои места. Стоило мне рассмеяться, начать шутить, как они сейчас же бросались ко мне. Дог прибегал первым, за ним эрделька. Оба начинали нетерпеливо топтаться около меня. Когда я долго не обращал на них внимания, они затевали шумную игру между собой, как бы стараясь показать, что и им радостно, раз я весел.

Приближается обед. Взрослая собака питается два раза в день. Снукки и Джери обычно ели в девять часов утра и в пять дня. Собаки начинали ждать обеда часов с четырех. Не сидят на месте, слоняются по комнатам. С половины пятого безвыходно толкутся в прихожей, лежат на полу, сидят на пороге – томятся. Без четверти пять замирают у кухонных дверей и, высунув носы из-за занавески, не мигая, смотрят в кухню, откуда сладко пахнет овсяной кашей или мясным варевом, которое мать разливает по чашкам. Чашки алюминиевые, с широким донышком, чтобы не проливалась еда. Для дога – больше, для эрдельтерьера – поменьше.

Джери одолевает нетерпение. Он проскальзывает за занавеску и осторожно, шажок за шажком, пробирается в кухню, деликатно помахивая хвостом и с невинным видом поглядывая на мать.

– Ах ты, плут, ты плут! – скажет, улыбаясь, мать. Джери мгновенно приободрится и решительно шагнет к чашке.

– Куда? – грозно закричит мать.

И Джери поспешно улепетывает в прихожую.

Иногда он делает иначе. Смело отодвигает носом занавеску и входит на кухню с независимым видом. Но результат всегда один – Джери с позором выгоняют: вход на кухню собакам строжайше запрещен.

Но вот обе морды опущены в чашки. Слышится лишь смачное чавканье и покряхтывание Джери. Дог съедает обед первым. Встав около Снукки, он терпеливо ждет, не останется ли что у нее. «Какая ты счастливая: ешь!» – говорит он всем своим видом.

Из чашки вылетает малюсенький кусочек хлеба; Джери с величайшей поспешностью – как бы не опоздать! – подлизывает его. Какое это счастье – получить крошечку еды (хотя сам только что уписал объемистую чашку супа!). Ничего не поделаешь: любит покушать.!

После этого собакам даются кости. Некоторое время на весь дом раздается непрерывный треск ломающихся костей. Крепкие челюсти дога дробят их, как ореховую скорлупу.

Снукки кончает свою порцию первой (у Джери более крупные кости, они требуют и больших усилий). Тихонечко укладывается она поблизости от Джери и внимательно наблюдает за ним.

Вдруг дог вскакивает и бросается к чашке (вспомнил, что не вылизал ее дочиста языком!); через несколько секунд он бежит обратно. Но уже поздно. Снукки с остатком кости в зубах поспешно удирает к себе под стол.

Теперь ждет Джери. Понурив голову он стоит около и ждет… ждет до тех пор, пока плутовке не надоест возиться с украденной костью. Тогда он хватает огрызок и вновь принимается за него. В конце концов кость исчезает вся без остатка, как бы крепка она ни была.

Кости – это не только еда; это одновременно и развлечение, забава, полезное упражнение для зубов и жевательных мускулов, и потому собаки отдаются этому занятию с большим увлечением.

Покончив с трапезой, оба друга идут лакать воду. Широкодонная глиняная чашка всегда стоит в углу прихожей, полная чистой воды.

Чашка с водой стоит круглые сутки. Посудные же с кормом убираются через пятнадцать-двадцать минут, независимо от того, съеден корм полностью или что-нибудь осталось. Этот твердый режим служит верной гарантией, что пища будет съедена до последней крошки. Мне часто приходилось слышать жалобы собаководов на то, что их животные плохо едят. Худеют, теряют жизнерадостный вид, отказываются от любой пищи, хотя с каждым разом им предлагают все более вкусные и питательные продукты.

Как правило, оказывалось, что у таких собак чашка с кормом стоит с утра до вечера. Корм закисает, в чашку подбавляют новую пищу. Пес не ест.

Все дело в том, что собака прекрасно учла: если она не съест свой обычный рацион, ей дадут что-нибудь другое, не другое – так третье. И она так избаловывается, что, в конце концов, отказывается даже от колбасы и ветчины. Серьезная беда? Да нет! Стоит у такой собаки попробовать регулярно убирать чашку с кормом, и через два-три дня голодовки, много – через неделю, она начнет превосходно пожирать и черный хлеб, и овсяную кашу. Быстро войдет в хорошее тело, и хандры как не бывало!

Следует заметить, что две собаки, как правило, едят лучше, нежели одна. Аппетит одного подгоняет и другого.

Но вот со службы пришли все члены семьи.

Дог входит в столовую и важно растягивается на ковре, скрестив передние лапы. Но во время обеда собакам быть у стола не разрешается, и Джери садится на диван; задние ноги поджаты под себя, передние упираются в пол. В такой нелепой позе пес начинает дремать. Глаза постепенно смыкаются, затягивается третье веко, голова клонится вниз, мягкие эластичные губы отвисают.

– Джери! – окликнешь его.

Дог вздрагивает, вскидывает голову и смотрит, отупело моргая, как человек, разбуженный во время крепкого сна. Ярко-розовое третье веко медленно прячется на свое место.

Является и Снукки. А вот на стол вспрыгивает кот.

У Джери сон как рукой сняло! Он сердито морщит губы, смотрит на кота страшными глазами. Непорядок!

Не подумайте, что дог может обидеть кошку. Все эти свирепости показные, и наш дымчатый гигант не тронет на Котьке ни одного волоска. Собаки и кот – закадычные друзья.

Обед закончен. Все уже разошлись из-за стола, а Джери еще долго томится в дремоте на диване. Наконец уходит в прихожую и он.

Какое блаженство, если топится голландская печь! Подстилка вытащена на середину прихожей, Джери благодушествует на ней, сладко жмурясь. Он глаз не может оторвать от огня. Жарко нестерпимо. Джери щурится, мигает, морда у него накаляется, кажется, не меньше печи. Он тяжело дышит, сопит, ерзает… В конце концов уходит и растягивается в истоме где-нибудь на полу.

А его место у печи занимает Снукки. Поблаженствовать перед огоньком не прочь и она, хотя ее шуба, наверно, раза в три теплее Джеркиной!

Просто удивительно, как быстро собаки успевают изнежиться!

Во время переезда по железной дороге Снукки приучилась залезать на скамейку и в один из первых же дней по приезде домой забралась ко мне на кровать. Отучить стоило большого труда.

Сытый кот принимается играть. С разбегу он прыгает на голову дремлющей Снукки и впивается ей прямо в нос.

Когда котенок только что появился в доме, при виде собак он пыжился, яростно шипел и, распушив хвост, влетал куда-нибудь на шкаф.

Но собаки его не трогали, просто они старались обнюхать его. Видя их миролюбие, стал спокойнее и котенок. Постепенно он привык к ним. Привыкнув, сделался смелым, даже дерзким.

Раз как-то, посадив Джери перед чашкой с кормом и запретив дотрагиваться до нее, я ушел в свою комнату, Да и забыл о том, что дог сидит и пускает слюнки.

Вдруг прибежал Джери, возбужденно потыкавшись в мои руки, убежал обратно и вновь вернулся. Я пошел за ним в прихожую. Кот, присев у чашки, старательно вылизывал с кромки кусочки жира. Джери тревожно топтался около него и умоляющими глазами просил меня убрать нахала.

Однажды дог нипочем не хотел ложиться на свое место. Беспокойно ходил по квартире, топтался в прихожей. Я пошел выяснить, в чем дело.

На просторной Джеркиной подстилке лежал беленький, пушистый комочек и сладко спал. А Джери с несчастным видом слонялся вокруг своего законного места, но потревожить котенка не решался.

Наконец, очевидно придумав, как ему выжить кота, Джери зацепил подстилку лапой и потащил к себе. Кот поднял голову, но продолжал лежать. Тогда дог, тяжело вздохнув, примостился рядом с ним. Лег так осторожно, чтобы не потревожить гостя.

Существует довольно распространенное мнение, что собака и кошка не могут ужиться вместе. Есть даже пословица: «Живут, как кошка с собакой».

Я глубоко убежден, что, задавшись желанием вырастить хорошую собаку, очень полезно в то же время держать и кошку. В щенячьем возрасте ваш пес будет много играть с нею, и это благотворно отразится на его физическом развитии. Она отвлечет его и от таких недозволенных занятий, как хватание свисающих концов скатерти или попытка порезвиться с вашим ботинком, – такие «упражнения» непременно сопутствуют периоду быстрого роста зубов… Словом, собака с кошкой – настоящие друзья, и примером тому могла с успехом служить наша «троица»: два пса и общий баловень, озорной, веселый Котька.

СКРИПУНЫ

Можно представить удивление Джери, когда однажды в конце зимы, придя в комнату, он обнаружил в углу под столом, где обычно лежала Снукки, каких-то черных копошащихся толстых зверюшек. Неуклюже переползая по подстилке, они тихонько пищали. Снукки лежала рядом и любовно вылизывала новорожденных языком.

Джери так и замер в дверях, увидев эту картину. Когда же он попробовал сунуться со своим носом под стол, Снукки так сердито окрысилась на него, что он едва успел отдернуть морду: Снукки вцепилась бы прямо в нос.

Чтобы не раздражать ее, пришлось отойти на весьма почтенное расстояние. Джери стоял не шевелясь и с любопытством смотрел на то, что творилось под столом.

Там появились новые обитатели. Вот отчего Джери накануне ночью не пускали в комнату, хотя он вовсю рвался туда, слыша, как Снукки визжит, беспокоится…

Снукки легла. И тотчас же щенки окружили ее.

Конечно, Джери не знал, да и не мог знать, что для того, чтобы появились эти черные зверюшки, еще не умевшие ни глядеть, ни передвигаться как следует, пришлось свозить Снукки в ее родной питомник на Волге. Самому мне ехать было некогда, поэтому возил Снукки по моей просьбе и за мой счет один из вожатых клуба, а содействие Алексея Викторовича, я знал это, было обеспечено. Он сам наказывал мне при расставании, чтобы я прислал Снукки к нему в питомник, а уж «жениха» для нее он подберет – лучше не надо!

Первое время Снукки целыми днями лежала в гнезде. Ласково вылизывала малышей, соблюдая самую строгую чистоту. Выходила она лишь затем, чтобы съесть чашку корма. Ела торопливо, глотая целиком огромные куски и все время прислушиваясь. Стоило пискнуть одному, как она бросала еду и опрометью бежала к своему семейству.

Чтобы она не оставалась голодной (а пищи ей в этот период требовалось много), пришлось чашку с кормом ставить около гнезда.

На четвертый день после рождения щенят я пригласил знакомого хирурга. Снукки заперли в соседней комнате, а щенят вытащили из гнезда на стол. Хирург тщательно вымерил вершковые, похожие на черные упругие червяки хвостики. Нащупывая позвонок, выстриг ножничками на каждом хвостике кольцом шерстку и потом этими же ножничками, предварительно смазанными йодом, отхватил у каждого эрдельчика по полхвоста[24]. Бедные малышки только пискнули. Чтобы не появилось кровотечение, ранки стянули шелковой ниткой.

– Вот и навели фасон! – пошутил хирург и пошел на кухню мыть руки.

– Потерявших хвосты щенят снесли в гнездо, впустили Снукки. Она бросилась к ним, тревожно обнюхала каждого и принялась зализывать ранки. А малыши попищали немного, насосались до отвала материнского молока и опять уснули.

Первое время эрделиная семья все больше спала. Во сне щенята тихонько попискивали. Из-за этого у нас их и прозвали «скрипунами».

Через неделю-полторы щенки стали заметно прибавляться в росте. Хотя глаза их все еще были затянуты тусклой сиреневой пленочкой, они начали вылезать из гнезда, а так как оно было сделано в виде неглубокого ящика, то обязательно цеплялись за борт и уморительно шлепались на пол.

Через две недели все щенята прозрели. А еще через несколько дней уже научились лакать молоко из блюдечка. Достаточно было раз окунуть их мордочки в молоко, как они сразу освоились и стали бойко работать язычками.

Скоро у щенят появились зубы. Теперь для матери наступили плохие времена. Щенки кусали ее. Правда, с каждым днем малыши все больше переходили на самостоятельное питание.