Царский выбор. Алексей Михайлович: любовь и предательство. Драма царя и драма России
- -
- 100%
- +
Трофим. Черт бы побрал этого Ерошку! Но и я хорош, старый осел.
Поликарп. Не пойму я, Трофим Игнатьич, почему ты должен за это платить? Зря ты его отпустил, его и сейчас разыскать не поздно.
Трофим (понижая голос). Ты что, вчера родился? Отдать человека под суд – все равно что жизни его лишить, даже если он на копейку украл. А у него дети мал мала меньше. (—) А если мне самому с ним разбираться, то еще неизвестно, кому больше сраму будет. Придется за свою глупость расплачиваться. Ведь видел же, видел, когда брал.
Поликарп. Так зачем же ты его взял?
Трофим (морщась). Тот прислал, да этот попросил. Ведь не на облаке живем. Приходится порой угождать, кому не хочешь. (Вздыхает.) Я вот тебя тоже с неохотой брал, потому что тебя от Одоевских прислали, а я князей этих терпеть не могу, и челядь их вся такая же. Я даже удивился тогда, что это они заботиться о нас вздумали. А посмотрел на тебя – и взял. И не ошибся.
Поликарп. Спаси Господи, Трофим Игнатьич. Верно говоришь, не ошибся.
В комнату заглядывает слуга.
Слуга. Поликарп Самсоныч, там Божий странник у ворот. Будешь с ним беседовать, или дать хлеба – отпустить?
Поликарп (встрепенувшись). Иду-иду!
Поликарп быстрым шагом идет к воротам. У ворот стоит Василий. Они обмениваются многозначительными взглядами.
Поликарп ведет Василия под локоть к дому Трофима.
Поликарп. Мы Божьим людям всегда рады. Накормим, напоим, премудрости поучимся. (На ухо ему) Далеко ходил, Василий Матвеевич?
Василий. Дальше Тобольска побывал.
Поликарп. Сколько же времени прошло? (Считает про себя, загибая пальцы.) Быстро же ты стал ходить.
Василий хитро усмехается. Поликарп вталкивает его в комнату Трофима, сам располагается в соседней на страже. Заодно сверяет какие-то бумаги, расписки и прочее.
Трофим и Василий обнимаются, целуются.
Трофим. Василий Матвеевич!
Василий (усаживаясь). Ну что братья-лебеди?
Трофим. Как весной разлетелись, с тех пор никого не было.
Василий. Стало быть, я первый. Скоро и остальные слетаться начнут. Жди.
Трофим. Остановишься у нас?
Василий. Нет, я к другу твоему отправлюсь. Я ему давно обещал, и дело одно у меня с ним есть.
Трофим. Вот праздник будет Афанасию Петровичу!
Василий (тихо и сердито). Трофим! Сколько раз тебе было говорено, не называй зазря никаких имен.
За дверью улыбающийся Поликарп прикладывает ухо к щели.
Василий. Мы же оба знаем, о ком речь, и довольно. В Притчах сказано – «остерегайся даже во внутреннем покое твоем». Это что – не к тебе относится, а к кому-то там?
Трофим. Ну прости, прости, Васенька. Это я от радости.
Василий. Как твой сынок, Игнаша, что пишет?
Трофим. Жизнью своей доволен, Господу благодарен. А все не так гладко. Городок-то у них Архангельский, а власть у нас всюду (шепотом) не бесовская, так московская. Всё, что можно сделать, чтоб людям не жилось-не работалось, всё сделают, ничего не забудут. Пишет Игнатка, что всякий раз, как снарядит корабль в Норвегу или в Свевию, не один, так двое с него сбегут и там останутся. Аж до слез обидно. Совсем оскудеет Русская земля.
Василий. Не плачь, не оскудеет. Скоро народ в другую сторону потечет. Сибирь всех примет. А кого надо, сокроет до поры.
Трофим (шепотом). Лютые указы против народа готовятся. Наш князь, и тот сокрушается.
Василий (кивает утвердительно). Мне в странствиях моих порой приходилось ночевать в глухом лесу. Сплю я, а вокруг город шумит. Просыпаюсь, а на сердце радость. Значит, быть тут городу. Будет где человеку и Господа своего вспомнить, и о себе подумать. – Я пойду, Трофимушка. Довольно тебе со странничком беседовать, много их тут ходит, со всеми не наговоришься. (Встает, подмигивает.) А хлеб у тебя невкусный.
Трофим (разводя руками). Ну Васенька!
Василий (лукаво). Тот, что у меня в котомке, все равно слаще, – пойду я.
Трофим. Дорогу до Яузских ворот найдешь? У него дом…
Василий (перебивает свистящим шепотом). Зна-ю. Не знал бы, сам бы спросил.
Трофим. Ну не сердись, родной. Сам ведь говоришь: Бог не выдаст – свинья не съест. (Обнимаются)
Поликарп, кланяясь, провожает Василия до ворот.
5. Утро. Пробуждение деревни, Андрея, Фимы, родителей…
Женские руки вынимают из ларца серьги, ожерелья и другие украшения.
Старое лицо Настасьи Порфирьевны в нарядном уборе.
Настасья. Хватит, матушка Евдокия Никитишна. Куда ты меня, старую, разряжаешь?
Евдокия. А пусть все видят, как мы тебя любим.
Настасья. Ни дать ни взять – боярыня.
Настасья, сопровождаемая мальчиком, несущим корзину, выходит из дому. Андрей и Фима за воротами.
Андрей. Куда это Настасья собралась?
Фима. Ты что, забыл? Свадьба сегодня у ее крестницы.
Настасья (поравнявшись с ними). Ну вы тут смотрите без меня! Чтоб ни-ни!
Медленно удаляется в сопровождении мальчика. Фима и Андрей смотрят ей вслед, потом начинают двигаться в ту же сторону.
Андрей. Там, небось, вой стоит, как на похоронах. – Фим, а почему на деревенских свадьбах всегда плачут?
Фима. Я-то знаю, почему.
Андрей. Ишь ты, какая умная. И что же ты знаешь?
Фима. А вот то знаю, что пойду замуж только за того, кого я люблю. Ну… кого буду любить.
Андрей. А как ты узнаешь, ты любишь его или нет?
Фима. Уж я-то знаю, как.
Андрей. Ну скажи, Фима, скажи! Во сне что ли видела?
Фима. И во сне тоже видела.
Андрей (почти про себя). Мне вот тоже порой такое снится!.. Все на свете бы отдал…
Фима. А что тебе снится, Андрюша?
Андрей. А вот не скажу!
Фима. Ну скажи, скажи!
Андрей. А вот догони меня, тогда скажу.
Он бежит, она за ним. Он задерживается, дает ей поравняться с собой, потом бежит дальше. Наконец, они оба падают на небольшой стог сена, по разные его стороны, и лежат, глядя в небо.
Фима. Андрей, помнишь сказку про Финиста – ясного сокола?
Андрей. Еще бы!
Фима. За что его старшие сестры возненавидели? Они же получили, что хотели, – и платья, и кольца с серьгами. А младшей ничего не нужно было – только он, Финист – ясный сокол. А они его решили погубить.
Андрей. Я тоже об этом думал. Ведь вот если сейчас вот так раскинуть руки и взлететь, обязательно кто-нибудь подстрелить захочет. (—) Ну и пусть. Ведь ежели взаправду взлетишь, то уже никто не достанет.
Фима. Андрюшенька, а эта Маша Барашова, она тебе очень понравилась?
Андрей взбирается на верх стога и, свесившись сверху, заглядывает ей в лицо.
Андрей. Евфимия Ивановна! Ты все ягненком прикидываешься, а сама вон какая хитрющая! Хочешь меня женить? Думаешь, родители меньше на тебя наседать будут?
Фима. Да я не просто женить хочу, я хочу, чтобы она оказалась прекрасная и чудесная, и чтоб ты ее очень-очень полюбил.
Андрей. Эх ты, добрая душа! Я сам того же хотел бы, да разве сразу распознаешь?
Андрей, лежа на стогу, долго смотрит в небо.
Андрей (дразнит Фиму). А вообще-то, Фима, ничего из этого не выйдет. У родителей решено, что пока тебя замуж не выдадут, меня не женят. Так что, пока ты от женихов прятаться будешь, Машу еще за кого-нибудь отдадут.
Андрей берет длинную соломинку, приставляет ее Фиме к кончику носа.
Андрей. Готова ли ты, о Евфимия, пожертвовать собой ради братнего счастья? Ну говори, чего ты молчишь?
Фима (чуть не плача). Андрюшенька, ну зачем ты так! Отец с матерью не изверги какие-то. Они нас любят. Если ты попросишь… Мы в ноги им кинемся! Они тебе разрешат…
Андрей. Да подожду я еще в ноги бросаться! (Вытягивается на стоге, глядя в небо.) Положусь-ка я лучше на Божью волю.
Фима (уткнувшись в сено). Ты пойми, Андрей, я ведь точно знаю. Если меня против воли замуж отдадут, я жить не смогу. Я не стану плакать, как деревенские на свадьбах, просто из меня вся жизнь уйдет, и я умру. И никому от этого радости не будет. И тому, кто меня возьмет, тоже радости не будет. (Фима неслышно плачет.) Если такая моя судьба, пусть я лучше в девках останусь. Буду твоих детей нянчить. Буду им сказки сказывать. Про царевну. Ту, что в хрустальном гробу лежала и жениха своего дожидалась.
Глава вторая
1. Москва.
В Спасские ворота Кремля въезжает всадник. Спешивается возле роскошного крыльца. Ему навстречу со ступенек сбегает слуга.
Слуга (принимая поводья). Наконец-то, Кузьма Кузьмич! Борис Иванович тебя заждался.
Кабинет Морозова.
Завидев Кузьму из окна, Борис Иванович, величественный чернобородый боярин, нетерпеливо подходит к двери.
Входит Кузьма.
Морозов. Ну что из Англии? Что Карла?
Кузьма. Конец Карле. Мужики его в плен захватили.
Морозов (всплескивая руками). Я этого не ждал. Я этого не ждал. Что же теперь будет?
Кузьма. Судить его будут. (Подчеркнуто цитирует) За вины перед Богом и народом.
Морозов (качая головой). Мужики! Судить венценосца!
Кузьма. А знаешь, что они говорят? (Наклоняется к его уху) Оттяпаем ему голову вместе с короной.
Морозов. Да, тут уже сказать нечего. Ну и мужик аглицкий, до чего же злобный. Нашему такое не приснилось бы.
Кузьма. Да? – Ты, Борис Иванович, человек мудрый, но про русского мужика ты лучше у меня, у мужика, спроси. Русский мужик, как медведь, до тех пор смирный, пока на цепи сидит. И чем тяжелее цепь, тем для него лучше. А на деле, он всех на свете злее. И хитрее всех. Ну да ладно, прости ему Господи.
Морозов в задумчивости расхаживает по комнате.
Кузьма. Это, стало быть, аглицкий товар. А из Франции не изволишь?
Морозов. Уже что-то есть? Неужто купцы успели вернуться?
Кузьма. Купцы вернулись. А королева с детьми как убежала из столицы, так туда и не возвращалась. Князья там вовсю хозяйничают. А ей объявили, что пока она своего советчика и полюбовника Мазариния не прогонит, они ее назад не пустят.
Морозов. Змеи подколодные! Да они все вместе его мизинца не стоят.
Кузьма. Твоя правда, Борис Иванович. Только она его уже прогнала. С тяжелым сердцем, наверное, и не насовсем… Но эта свора своего добилась.
Морозов. Да, ну и день сегодня! – Кузьма, ты проследи, чтоб ни один звук!..
Кузьма. Да что ты, Борис Иванович! У меня все иноземцы – вот! (Показывает руками, как он их держит.) А свои знают, что если что – допытаемся, через кого утекло, и уж тогда!.. И вообще, многая знания – многая огорчения. Русский человек и так нелегко живет, зачем его лишний раз огорчать?
Морозов. Кое-кто очень бы даже возрадовался. Все мои ненавистники. Стрешнев – первый.
Кузьма. Да будет тебе, Борис Иваныч. Так-таки нет никого лютее Стрешнева! Подумаешь, царский шурин!
Морозов. Да ты что, Кузьма, глаза протри! Ты в Москве, али в Мадрите? Царский шурин! А Борис Годунов кто был, не царский ли шурин? (Понижает голос.) А Романовы откуда пошли? Не от царского ли шурина? – Мы со Стрешневым не на жизнь, а на смерть боролись, и если бы Господь не прибрал вовремя царицу Евдокию, не знаю, что сейчас бы было. Вернее всего, лежал бы я на погосте, а ты возле того погоста свиней бы пас.
Кузьма (покачивая головой, тихо). Нет, я теперь Кузькой ни за что не буду. Только Кузьмой Кузьмичом.
Морозов. И они ведь никуда не делись, ни Стрешнев, ни братец его. Царские дядья, родная кровь!
Кузьма (мрачнея). Рано или поздно новая родня появится.
Морозов (усмехаясь). То-то и оно. (—) Ну ничего, мы это дело на самотек не пустим. У этого царя будет шурин, какой надо.
Ладно, Кузьма. Товар твои купцы привезли скверный. Надобно его получше продать.
2. Царский двор.
Сокольничьи ставят на телегу клетки с соколами. Одна еще пуста. Князь Прозоровский, молодой красавец, играет с соколом, который никак не хочет в клетку.
Прозоровский. Ну что же ты, Яхонт? Ты ведь теперь не мой. Ты теперь царский.
У царя.
Алексей играет в шахматы с дьяком Чистым. Рядом шут Ванятка возится с большим котом.
Чистой. Ну что, государь, давай делать мировую.
Алексей. Хороша мировая. Разбил меня в пух и прах.
Чистой. Ничего. Через год-другой ты меня так же разобьешь.
Ванятка. Тоже мне радость – деревянные коняги. Зверь должен быть теплый, пушистый, вот как мы с Парфентием. А ты, батюшка, не забыл, что завтра у нас потеха в селе Покровском?
Чистой (морщась). Да что в ней хорошего, в медвежьей травле?
Ванятка. Не любишь этой потехи, Назар Петрович?
Чистой. Не люблю. (С иронией) Не христианская это забава.
Ванятка. Да что ты, батюшка! Там такой медведь! Ходит на задних ногах, водку пьет из стакана. Утирается, кланяется, благодарит. Разве ж это не по-христиански?
Входит Прозоровский.
Прозоровский. Все сделано, государь. Отправил я их в Сокольники.
Алексей (милостиво). Отцу не забудь мою благодарность передать. Ну и соколы, я бы с такими ни за что не расстался.
Прозоровский (улыбаясь). Ну ничего! Ты же без меня на охоту не поедешь, а я без тебя – тем паче.
Появляется Морозов с мрачным лицом. Все прочие удаляются. Морозов лично закрывает дверь.
Царь и Морозов вдвоем.
Алексей. Ну что там с Карлой?
Морозов подходит к нему вплотную, шепчет на ухо.
Алексей. Борис Иваныч, да что ты! Казнить! Помазанника Божия!
Морозов. Бабке его родной, королеве Марии, отрубили же голову. И никто не шелохнулся.
Алексей (задумчиво). Это все их вера, Иваныч. Ересь их злосчастная. Они церковные власти отрицают, значит и царская власть для них ничто.
Морозов (крестясь). Нас Господь от ересей хранит. Для русского мужика царь все равно что Бог. Но и нам хлопот хватает. (Тяжело вздыхает.) Да, вот еще. Не ждали мы так скоро вестей из Франции, а они пришли. (Шепчет царю в самое ухо.)
Алексей. Да, этим в Москве никого не удивишь.
Морозов. С князей-бояр ни днем, ни ночью глаз спускать нельзя. За кого поручиться можно, что он не мнит себя на царском престоле? Не зря Иван Грозный крошил их безо всякой пощады.
Алексей. Не надо Грозного, Иваныч, слышишь, хватит с нас. Он семьдесят лет в гробу, а всех от него трясет.
Морозов. Напрасно ты так о нем, государь. Иван Грозный – великий царь, прадед твой двоюродный.
Алексей. Семиюродный! Тоже мне родство. – Мой отец по Божьей воле был избран царем. А дед от великой смуты Русскую землю успокоил. И никакое родство тут ни при чем. Я что, не догадываюсь, что они промеж собой говорят? Они все от Рюрика, от Рюрика, а мы невесть от кого.
Морозов. Да пусть только кто пикнуть посмеет! Язык вырвать! – Да кто он такой, этот Рюрик? Кто его видел, может, его и не было никогда.
Алексей (с отвращением). Да ладно, Иваныч! Всем подряд, что ли, языки вырывать будем? – Царствовать со славой надо, вот что! Киев вернуть, все вернуть, что они потеряли, Рюриковичи эти. А уж потом! Дал бы Бог силы! (Смотрит на часы немецкой работы, изукрашенные готическими башнями и рыцарями.) Разве не больно видеть, как еретики благоденствуют, а православные христиане под басурманским игом стонут? – Святыни Цареграда в поругании, а мы тут всё грыземся. (Шепотом) Аще забуду тебе, Иерусалиме…
Морозов падает на колени перед царским креслом, целует ему руку.
Морозов. Алешенька, дитятко мое бесценное! Благодарю Господа, что дожил до этого дня, что такие речи от тебя слышу. (Всхлипывает, утирает слезу.)
Поднявшись, продолжает в другом тоне.
Морозов. Киев будет наш, вся Малороссия будет. Ну год еще, ну два, три. Аршин версте не расчет. И Смоленск вернем, и Северские земли. Я об этом твоему отцу клялся, и тебе поклянусь. Всего себя на это положу. А то великое, что у тебя на сердце, того мои глаза уже не увидят. Над этим ты и дети твои трудиться будут.
Морозов встает, начинает похаживать по комнате, затем кивает сам себе, мол, давай.
Морозов. Есть у меня к тебе разговор, государь. Важный разговор.
Ты по воле Божьей царство принял ребенком, и хоть тому третий год пошел, а народ все на тебя как на малое дитя смотрит. С любовью смотрит, но одной любви мало. Страх нужен, страх родит покорность, а не одна только любовь. А какой страх перед малым дитятей, за которого бояре всё решают? (—) И боярам это очень на руку.
Жениться тебе надо, вот что. Человек, у которого свои дети, сам уже никак не дитя.
Алексей (раздумчиво). Жениться можно, да только на ком?
Морозов (пожимая плечами). Соберем девиц со всех волостей, по отеческому обычаю. Самую лучшую и выберешь.
Алексей (с пафосом). По обычаю! Стыдобище это, а не обычай! Другие государи так женятся?
Морозов. Что об этом говорить? По нашей что ли вине нет больше православных государей? А еретики вон что творят, власть королевскую отвергают.
Алексей. Да, других православных государей нет. Это нам известно.
Морозов. Но ежели с другой стороны посмотреть, обычай еще не закон. В твоей царской воле и переменить его. Можешь бояр созвать, у них порасспрашивать о достойных девицах. Боярыня Годунова тебя с младых ногтей нянчила, и теперь как мать о тебе печется. С ней посоветуешься. На все твоя воля, воля царская.
Алексей (пряча улыбку). Да, так наверное было бы лучше всего. Только я вот чего боюсь, Иваныч. Станут говорить, что вот, мол, годами молод, а уже отческий обычай переменяет. Нехорошо это.
Морозов. Прежние цари тоже не всегда смотрины устраивали. Иван Грозный не один раз был женат. Он и по сватовству жен брал.
Алексей (отворачивается и смеется). Да молод я очень, молод, Иваныч. А что не так сделаю, сразу же на тебя свалят, вот, мол, Морозов его подучил. – (Громко вздыхает.) Так что, ничего не поделаешь, готовь указ. Я подпишу.
Морозов. Не один придется подписывать, голубчик мой, в каждую волость свой пойдет.
Алексей. Хорошо, хорошо, составляй. (После паузы) Иваныч, не надо, чтобы в Москве знали это всё – про Карлу, про Францию.
Морозов (с готовностью). Алешенька, родимый, да на что ж тогда у тебя твой старый дядька, твой Иваныч! Он жив еще, он еще не помер.
3. В соседней комнате.
Прозоровский смотрит в окно. Новый посетитель, Федор Ртищев, играет с котом.
Ванятка. Вот так всегда. Стоит только Федору появиться, как Парфентий сразу же про меня забывает. Предатель.
Прозоровский. Что-то тут нечисто. Видно, измену они замышляют. К полякам переметнуться хотят.
Ванятка. Ах, как же я раньше не додумался. Царю надо непременно доложить.
Федор. Попались мы с тобой, Парфентий!
Кот на руках у Федора начинает проявлять беспокойство.
Прозоровский. Казнить обоих!
Дверь открывается, входит Алексей. Кот стремглав бросается к нему и трется о его ноги. Все хохочут.
Алексей (важно). Дети вы малые. Вам бы все играть и смеяться.
4. Горница царевен.
Ирина Михайловна (старшая) и Татьяна Михайловна (средняя) сидят за пяльцами. Анна (младшая) играет с ниткой жемчуга. По комнате расхаживает старая боярыня, княгиня Вяземская.
Вяземская (рассматривая настольные часы). Ну чудо просто! Я таких и не видывала даже.
Ирина. Одно слово – царский подарок.
Вяземская. Спаси Господи, любит вас братец. Немецкая работа?
Ирина. Голландская. Трое таких часов купцы голландские поднесли. Одни государь себе оставил, другие нам подарил.
Вяземская. А третьи кому?
Ирина (с деланым удивлением). Как кому? Третьи – боярину Морозову.
Вяземская. Борис Иванович – царю верный раб. И в делах государственных весьма умудрен.
Татьяна. Да разве кто спорит? Но он ведь не один на свете. А других бояр и близко к царю не подпускает. Дядей наших, Стрешневых, совсем оттеснил, даже мы их не видим. А они нам родная кровь, и нас любят.
Вяземская (твердо). И Борис Иванович вас очень любит. (Наклоняется к Ирининому вышиванию.) Ох и птица у тебя получилась – загляденье.
Анна. А клетка у нее еще лучше получится. (Вяземская в растерянности.) Мы очень хорошо в клетках толк знаем.
Ирина (понизив голос, испуганной Вяземской). А я это каждый день слышу.
Татьяна. Мы тут и не такое слышим.
Ирина (невозмутимо вышивая). Ты, Анна Михайловна, не знаешь, как люди на свете живут. С утра встают – и не знают, будет у них вечером кусок хлеба или нет. (Вяземская и Татьяна согласно кивают.) А когда тот кусок добудут, то он им не в радость и в горло не идет, таким потом полит.
Анна. Так это, по-твоему, хорошо? Я этому радоваться должна?
Татьяна. И в замужестве тоже ничего хорошего нет. Простые жен бьют, а знатные на свой лад издеваются.
Ирина. Что простые! Князь Мышецкий жену до смерти забил, и с рук сошло, всё замяли.
Татьяна. И еще каждый год рожать…
Вяземская. Далеко ходить не надо. Я вот, шестнадцать раз рожала, а детей у меня всего двое.
Анна. А что, лучше бы их совсем не было?
В передней.
По лавкам сидят старые и молодые служанки, карлица Лизавета. Одна из служанок (Анфиса) нервно прохаживается перед дверью.
Анфиса. Не надобно ли чего царевнам?
Старуха. Надобно будет – кликнут. Не входи зазря, Анфиса, Ирина Михайловна осерчает.
Анфиса резко поворачивается и уходит.
Карлица (закрывая ручками глаза). Ой! Вижу – идет к нам светлая боярыня Годунова!
Старуха. Твоя правда, Лизавета. И мне сердце подсказывает – посетит нас свет-Дарья Кирилловна.
Молодая служанка. Ой, и у меня что-то живот схватило!
Анфиса бежит по узенькой улочке городской части Кремля. Входит в дом, взбегает по лестнице. Ей навстречу другие служанки.
Анфиса. Где ваша боярыня?
Служанка. С утра на богомолье уехала, к Сретенью.
Анфиса. Когда вернется, не сказывала?
Служанка. Да уже пора. Обедать дома собиралась. – Да ты садись, подожди ее.