Китайская мысль: от Конфуция до повара Дина

Чжоу

Около 1045 г. до н. э. правителей Шан свергли их западные соседи, Чжоу, поначалу опиравшиеся на прибрежные земли вдоль Хуанхэ в Северо-Западном Китае (современная провинция Ганьсу), но вскоре переселившиеся на восток, в плодородную долину нижнего течения Вэйхэ (современная провинция Шэньси). Они совершенствовали свои навыки в земледелии и развивали технологию ирригации. Чжоусцы считали высшей силой небеса (Тянь). Небо было для них не потусторонним или персонифицированным божеством, но безличной силой, правящей всем сущим. Желание постичь волю Неба и стремление следовать ей стали важной темой китайской политической мысли. «Небеса покинули его» – так иносказательно описывали чье-то политическое фиаско.

Первые три столетия после падения Шан известны в китайской историографии как период Западного Чжоу. Владения Чжоу были объединением городов-государств, и, поскольку можно провести немало параллелей между царством Чжоу и средневековой Европой – среди них, например, ключевая роль наследственных дворян-воинов и система покровительства и защиты в обмен на труд и службу, – чжоуское общество зачастую именуется феодальным. Принципиально здесь то, что правитель Чжоу был номинальным и ритуальным главой всего государства, а трон наследовался по линии кровного родства. Социальную иерархию возглавляли правитель и дворяне. Члены царской семьи получали земельные уделы, а благородные семейства, которых они жаловали владениями, набирали воинов из числа своих вассалов и предоставляли их в распоряжение двора. То был мир, которым управляли союзы князей-аристократов, скрепленные ритуалами и долгом верности дому Чжоу.

Помимо документов, составленных в более позднее время, основными источниками информации о раннем периоде Чжоу выступают надписи на бронзовых сосудах. Самые древние части книг, которые прославились как «У цзин» – классическое конфуцианское «Пятикнижие», а именно фрагменты «Книги перемен» («И цзин»), «Книги документов» («Шу цзин») и большая часть «Книги песен» («Ши цзин»), тоже можно датировать первыми столетиями династии Чжоу. Народ государства Шан также создавал прекрасные бронзовые сосуды (рекомендую посмотреть их в Шанхайском музее или в Дворцовом музее в Тайбэе), но только на немногих из них есть надписи. Люди эпохи Чжоу, напротив, оставили тысячи сосудов с памятными надписями на их стенках. В них увековечены коронации правителей, жертвенные церемонии, королевские дары или иные памятные события. Сосуды различаются по размеру и форме в зависимости от предназначения (самый крупный из ныне известных весит более восьмисот килограммов). Неудивительно, что большинство надписей заканчиваются пожеланием благословенного и долгого царствования правителю Чжоу и его наследникам. Количество сохранившихся сосудов периода Чжоу впечатляет: до наших дней дошло примерно двенадцать тысяч. Причем каждый год находят все новые сосуды, которые китайская земля таила более двух тысяч лет.

С политической точки зрения период раннего Чжоу известен тремя фигурами, которые позднее спровоцируют бесчисленные исторические аналогии и будут в равной мере восхваляться и порицаться. Владыка Вэнь (Вэнь-ван, годы деятельности – 1056–1050 до н. э.) правил Чжоу в мирное время, предшествовавшее падению Шан. Вэнь был известен высокими моральными качествами – именно он выступил с предложением о том, что последних правителей Шан, пьянчуг и дебоширов, правильнее будет сместить. Вэнь-ван стал образцом мудрости и благого правления. Вторая фигура – основатель династии Чжоу У-ван (годы деятельности – 1045–1043 до н. э.), военный вождь, который разгромил Шан в битве при Муе и построил новую столицу. Третьей фигурой, получившей наибольшую известность в качестве мудрого государственного мужа, стал брат У-вана Чжоу-гун, князь Чжоу (годы деятельности – 1046–1036 до н. э.). Чжоу-гун олицетворял просвещенное властвование. Будучи регентом при малолетнем Чэн-ване, он развивал государственные институты Чжоу и в последующие века пользовался репутацией правителя-мудреца, а также наставника, попечителя и доверенного наперсника своего царственного племянника. Когда юный наследник повзрослел, Чжоу-гун решил отойти от дел, внеся вклад в формирование идеала, который многократно обсуждался в дальнейшей политической истории Китая, а именно представления о том, что уступка власти более легитимному, а следовательно, и более достойному правителю является добродетельным поступком. На ранний период Чжоу назидательно ссылался среди прочих и Конфуций (551–479 гг. до н. э.): он считал это время золотым веком, когда мир (Поднебесная) был объединен под скипетром просвещенного владыки («Сына Неба»): «[Установления династии] Чжоу основываются [на установлениях] двух [предшествующих] династий. О, как они богаты и совершенны! Я следую им» («Лунь юй», 3.14)[6].

771 год до н. э. принято считать началом второй фазы истории Чжоу. Это дата переноса царской столицы с запада на восток, из Хао, находившегося неподалеку от современного города Сиань, в область современного города Лоян в провинции Хэнань. Традиционная историография делит эпоху Восточного Чжоу на период Весен и осеней (Чуньцю) и период Сражающихся царств (Чжаньго). Царство Чжоу продолжало существовать в виде хрупкой конфедерации уравновешивающих друг друга местных центров, сочетая разнонаправленные интересы и зачастую конфликтующие идентичности. Противостояние последних запечатлено в следующей истории:

В царстве Вэй, в городе Вэнь, был человек, который отправился в Восточное Чжоу. Люди в Чжоу не впустили его. Они спросили: «Ты чужак?» Человек из Вэнь, не колеблясь, ответил: «Нет, я свой». Тогда они поинтересовались, где именно он живет, но он не знал места и не смог ответить, поэтому служители задержали его. Чжоуский правитель велел его допросить: «Ты не из Чжоу, но не признаешь, что чужак, – почему?» Тот ответил: «Я с юности изучал "Книгу песен" [ «Ши цзин»]. В ней есть стихотворение, в котором говорится: "Во всей Поднебесной нет ничего, что не было бы владениями императора. До самого края земли нет никого, кто бы не был слугой императора". Ныне Чжоу правит всей Поднебесной, а я слуга правителя, так как же я могу сказать, что я чужак? Вот почему я сказал, что я свой». Чжоуский правитель услышал это и отпустил этого человека («Чжаньго цэ», Чжоу, 42)[7].

Впрочем, чжоуская версия идеи «все люди – братья» просуществовала недолго. Понемногу власть правителей Чжоу становилась все более номинальной. По мере того как они утрачивали контроль над местными князьями, территория Чжоу распадалась на мозаичное пространство из сотен отдельных земель и миниатюрных государств. Около пяти веков эти конкурировавшие территориальные образования и их профессиональные армии были вовлечены в непрекращающуюся и запутанную череду соперничеств, захватов, битв, договоров и союзов. Таким образом, два с половиной столетия (481–221 гг. до н. э.), когда семь ведущих государств – Янь, Ци, Вэй, Чжао, Хань, Цинь и Чу – с особенным ожесточением боролись за доминирование, с полным основанием стали называться периодом Сражающихся царств.

По мере того как сеть городов-государств Чжоу и их вассалов-союзников распадалась, на ее месте возникали сражающиеся царства: «сражающиеся», поскольку ведение войны и обеспечение себе боевого превосходства стали их главной задачей; «царства», потому что новые правители стремились создать территориальные политические образования. Такое сражающееся царство стремилось одолеть соперников любыми средствами: стратегическими, военными или какими-то иными. Первые строчки самого известного военного труда того времени, трактата «Искусство войны» («Сунь-цзы бин фа»), излагают это с пугающей однозначностью: «Война – это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели. Это нужно понять»[8].

Стоит подчеркнуть, что философия китайских мудрецов складывалась именно в эту эпоху политического и военного раздора. Повсеместный хаос, должно быть, воспринимался ими как конец света. Многие мыслители происходили из утративших свое былое общественное положение семей второстепенной аристократии. Они путешествовали от двора ко двору как странствующие ученые-воины, как служилые люди, предлагавшие свои размышления кому угодно, готовому пообещать поддержку и покровительство. Правитель в первых строках «Мэн-цзы» говорит: «Старец! Не посчитав далеким расстояние в тысячу ли, ты все же пришел сюда, значит, тоже имеешь сказать нечто такое, что принесет выгоды моему владению?» («Мэн-цзы», 1А.1)[9].

Из феодальной конфедерации городов-государств и возвышавшихся над ними гегемонов, скрепляемой воедино родственными связями и ритуальным долгом, Китай превратился в конгломерат царств, каждое из которых обладало собственной армией, управленческими институтами, границами и податным населением. Власть сосредоточивалась в руках одного монарха, который окружал себя советниками и министрами. Государственная и политическая жизнь вращалась вокруг правителя даже в большей степени, чем в предшествующую аристократическую эпоху. Считалось, что обществу лучше всего живется при монархическом правлении, под властью единственного и неоспоримого владыки. Почти все чиновники и философы того времени размышляли над идеей, которой суждено было стать главным постулатом китайской политической мысли: над представлением о том, что политические режимы эффективнее функционируют там, где власть сосредоточена в руках единоличного правителя и его двора, которые опираются на помощь оплачиваемых государством чиновников, утверждающих волю властного центра по всему царству.

Мысль о том, что верховная власть должна иметь источник и воплощение в одном человеке или институте, находит отклик и в наше время. Китайский язык той эпохи располагал широким диапазоном слов для обозначения единства («гармония», «объединение», «сведение вместе», «уподобление» и т. п.). Китайские правящие элиты последующих времен могли по-разному расставлять акценты и формулировать принципы, но в основе всегда лежало непоколебимое убеждение, согласно которому институты должны поддерживать одного-единственного сильного лидера. С самого возникновения государство в Китае мыслило себя автократическим, то есть таким, в котором над народом господствуют сильные правители, опирающиеся на профессиональную армию и вышколенное чиновничество.

Политическая мысль периода Сражающихся царств воодушевлялась стремлением пойти наперекор могущественным семействам и урезать их полномочия. Эти семейства контролировали местные людские и экономические ресурсы, а потому обладали большой силой. Государство Цинь, лежавшее на западных окраинах территории Чжоу, первым решилось ограничить права наследственных землевладельцев, разделив свою территорию на округа, которыми управляли магистраты, напрямую назначенные центральным правительством. За укрощение собственных феодалов взялись и некоторые другие государства. Но, несмотря на эти меры, в период Сражающихся царств и ранний имперский период центральному правительству так и не удалось искоренить наследственное землевладение полностью. Древний Китай оставался чересполосицей, в которой наследные уделы соседствовали с землями, управляемыми централизованно.

После ряда изнурительных военных кампаний, длившихся два десятка лет, царство Цинь вышло в лидеры. В 221 г. до н. э. оно положило конец векам раздробленности и войн, впервые сплотив многочисленные государственные образования в единую империю. Между тем, пока государства и города окружали себя крепостными стенами, чтобы защититься от нападений соперников, наиболее видные китайские мыслители выстраивали свои философские и управленческие системы. Век безжалостных политических пертурбаций и неудержимой воинственности обеспечил такую концентрацию мысли, какой, вероятно, никогда не удалось бы добиться в покое мирной поры. У древнекитайских философов тех веков не было времени развлекаться абстрактными теориями и задаваться безответными вопросами. Им приходилось реагировать на безотлагательный вызов эпохи: как воспитать народ и организовать государство, которое возобладает над всеми соперниками? Эти исторические обстоятельства объясняют, почему китайская мысль столь явно сосредоточена на социальном и политическом, на этике и этикете. К тому времени, когда царство Цинь присоединило значительные фрагменты крепостных стен своих былых соперников к имперской Великой стене, вовсю кипели идейные баталии по поводу того, как следует вести себя людям и как управлять обществом. Рождавшиеся в них постулаты укоренятся в истории и будут проверяться еще долгие века.

Цинь

Когда в 221 г. до н. э. правитель Чжэн из царства Цинь объявил себя Первым императором Цинь [кит. «Цинь Шихуанди»], он принял титул верховного божества народа шан (ди)[10]. Первый император считал себя полубогом, то есть не только посредником между высшими силами и человеческим миром, но и личным воплощением этих высших сил. В качестве суверена, превосходящего всех прежних правителей и царей, Цинь Шихуанди претендовал на приобщение к сонму легендарных бессмертных богов. Историк Сыма Цянь (ок. 145–86 гг. до н. э.) описывает его как человека величественного, большеносого, с грудью как у хищной птицы и голосом как у шакала. Деятель, объединивший Китай, изображался лишенным сострадания, а сердце его уподоблялось тигриному или волчьему.

Первый император провел ряд реформ, за которые в дальнейшем его будут и восхвалять, и презирать. Он вдохновлялся идеями Шан Яна (ок. 390–338 гг. до н. э.), основоположника философской традиции, позднее названной легизмом. (Мы вернемся к правителю области Шан в третьей главе.) Имена всех жителей империи предписывалось вносить в специальные реестры, посредством которых обеспечивалось эффективное налогообложение. Они также позволяли государству принудительно привлекать работников на большие строительные проекты. Подданных государства следовало считать крестьянами-воинами: земледелие составляло основу экономики, но во времена захватнических войн государство, превращаясь в эффективную боевую машину, должно было беспрепятственно мобилизовать народ. Все наследственные титулы упразднили, а на место родовых привилегий поставили личные заслуги. В стране была введена драконовская система уголовного права, устанавливавшая предельно суровые наказания.

Цинь Шихуанди стандартизировал систему мер и весов и ввел единую валюту. Круглая бронзовая монета с квадратной дыркой посередине (известная как бань-лян, или «половина от шестнадцати граммов») заменила разнообразные средства обращения, которые ходили в других государствах (среди них, в частности, встречались денежные знаки в виде ракушек, ножей и пик). Новые монеты для простоты учета можно было нанизывать на нитку. Император ввел новые стандарты для телег и колесниц, в том числе заданную ширину осей, позволявшие пользоваться дорогами на всей территории империи. Государство пронизывала сеть императорских магистралей, протяженность которых оценивается в 6800 километров, они составляли достойную конкуренцию римской системе дорог. Одна из этих магистралей, проложенная военачальником, ответственным за возведение Великой стены, была известна как «Прямая дорога». Она протянулась на 800 километров к северу от Сяньяна – столицы империи Цинь – до Внутренней Монголии; некоторые ее фрагменты можно увидеть и в наши дни. Однако само по себе наличие дорог не гарантировало свободного передвижения людей или товаров. Все поездки и переселения проходили под полицейским надзором. Многочисленные контрольно-пропускные пункты собирали пошлины, проверяли пропуска и паспорта путников, а также их лошадей. Новая дорожная система обеспечила Цинь Шихуанди и последующим императорам возможность путешествовать по империи. Грандиозные процессии вкупе с ритуальными восхождениями на горы позволяли владыке символически утверждать свою власть и могущество как перед народом, так и перед духами. Подготовка к подобным дворцовым выездам могла занимать годы. Во время этих экскурсий Первый император оставлял потомкам наследие в виде надписей, высеченных на каменных стелах (колоннах или плитах с памятными текстами), которые он водружал на горные вершины в восточной части государства. Они красноречиво свидетельствуют о том, каким он хотел бы остаться в памяти будущих поколений: неустанно и усердно трудившимся монархом, покончившим с прошлым и утвердившим свое влияние повсюду и на всех – «даже на быков и лошадей» («Исторические записки», 6)[11].

Одно из самых значимых свершений Цинь Шихуанди – стандартизация китайского иероглифического письма. Эта реформа, проведенная под началом главного министра Ли Сы, заложила основу единой китайской письменности (которая просуществовала до 1949 г.), ставшей одним из главных инструментов эффективного бюрократического управления. До того как в Цинь начали упорядочивать формы, значения и звучания китайских иероглифов, в каждом государстве имелись свои стандарты правописания. Именно эти региональные варианты языка стали главной мишенью преобразований. Новая письменность, известная как «малая печать» (сяочжуань) – она упрощала старую «большую печать» (дачжуань), у которой было много вариантов, – позволяла быстрее и легче писать кисточкой и тушью, а это, в свою очередь, совершенствовало процессы учета. Но не следует думать, будто в ходе обновления письменности новые иероглифы изобретались с нуля. На деле «стандартизация» предполагала отказ от использования множества старых и локальных иероглифов. Под цензуру попали многие доциньские иероглифы. Помимо запрета на использование определенных иероглифов, упрощению подверглись сложные письменные формы вроде тех, что украшают ритуальные сосуды эпохи Чжоу.

Как и большинство событий, связанных с Первым императором, реформу китайской иероглифической письменности впоследствии идеализировали. Нет, однако, никаких подтверждений тому, что письменность в империи была унифицирована в одночасье. Стандартизация шла постепенно и длилась еще несколько столетий после Цинь Шихуанди. Тем не менее, как и в наши дни, изучение китайских иероглифов в те времена должно было казаться тяжелой задачей. Например, чтобы поступить на службу при династии Хань, нужно было запомнить не менее девяти тысяч иероглифов и освоить несколько стилей каллиграфии (сегодня исчерпывающий словарь китайского, включающий все варианты, содержит от пятидесяти до шестидесяти тысяч иероглифов). Причем в этом деле требовалась неукоснительная тщательность – написание иероглифов с ошибками не допускалось. Орфография, как предполагалось, отражала моральные качества служащего; размышляя в том же ключе, сегодняшние графологи заявляют, что могут изучить вашу личность по почерку. Как показывает приведенная ниже история, одно неверное движение кисти могло обойтись очень дорого:

Когда Цзянь был ланчжунлином [начальником охраны внутренних дворцовых ворот], он написал донесение государю. Когда же донесение вернулось к нему, перечитав его, он воскликнул: «Я написал с ошибкой: внизу знака "лошадь" вместе с хвостом должно быть пять черт, а у меня всего четыре, не хватает одной черты. За эту ошибку император приговорит меня к смерти» («Исторические записки», 103)[12].

Тем не менее некоторая вариативность в китайской письменности, как и в любом другом языке, все же сохранилась. Раз уж мы прощаем Шекспиру то, что он по-разному писал собственное имя, то нельзя не восхититься относительным постоянством китайских иероглифов на протяжении почти трех тысячелетий. Без реформы письменности, проведенной Цинь Шихуанди, обмен информацией между государственными служащими был бы сильно затруднен, а политическое единство не продержалось бы долго.

Илл. 1.1. Первый император. Факсимильный репринт из энциклопедии «Сань-цай ту хуэй», 1609

Два общественных начинания, инициированные Первым императором, привлекают внимание до сих пор: это Великая стена и погребальный комплекс со знаменитой терракотовой армией. Стены были выстроены для защиты сердца империи от набегов кочевых племен, главным образом хунну, населявших северные и северо-западные степи. Великая стена в ее сегодняшнем виде датируется XV, XVI и XVII вв., но именно Цинь Шихуанди создал важный прецедент, объединив несколько ранее возведенных стен в непрерывное сооружение длиной около трех тысяч километров. Работы продолжались более пяти лет; за это время более трехсот тысяч рабочих переместили сотни миллионов кубометров камня и глины. Однако есть сомнения в том, что Великая стена той поры действительно была такой внушительной и монолитной, как принято считать. Согласно историческим свидетельствам, она выглядит не настолько гигантской, как рассказывают многие китайские историки, древние и современные. Как замечает американский ученый Артур Уолдрон, Великую стену не следует представлять в качестве единого древнего сооружения, последовательно и непротиворечиво описываемого в источниках. Стена Цинь Шихуанди могла представать скорее мифом, чем исторической реальностью, – и не потому, что ее вовсе не было, но потому, что образ непрерывной Великой стены на протяжении всей истории использовался как идеологический инструмент, призванный вызывать восхищение достижениями китайской цивилизации по сравнению с соседними народами («мы» versus «они»). Возможно, история приписала стене Первого императора более солидную репутацию, чем эта кирпичная конструкция изначально заслуживала. Тем не менее она выступает прекрасным примером невероятных амбиций человека, которому не довелось узнать, что сегодняшние астронавты все еще спорят, видна ли его стена с Луны.

С 1974 г., когда начались раскопки в округе Линьтун (провинция Шэньси, примерно в 30 километрах от города Сиань), мавзолей Первого императора и его терракотовых солдат увидели миллионы людей. Император, боявшийся смерти, хотел обрести бессмертие и поэтому начал строительство собственной усыпальницы, едва вступив на престол (в 246 г. до н. э.). Прогулка вокруг теперешнего холма из утрамбованной глины не займет много времени: пройти предстоит чуть менее полутора километров. Изначально же высота кургана, как можно предположить, превышала сто метров. В могилу за императором последовали его бездетные наложницы. Чтобы сохранить секреты строительства, в гробнице замуровали и всех тех, кто ее строил. Затем над подземным мавзолеем посадили деревья и траву, чтобы он выглядел как естественный холм. Сегодня гробница на горе Лишань все так же покрыта вечнозелеными кипарисами и соснами, символизирующими долголетие. Археологам еще предстоит вскрыть саму гробницу, но не исключено, что они не пойдут на это. Кому захочется выпускать на волю непредсказуемый дух Первого императора? Кроме того, не факт, что находящееся внутри будет соответствовать описаниям гробницы, приводимым у Сыма Цяня: историк упоминал гроб из литой меди; погребальную камеру, наполненную копиями дворцов, башен и государственных зданий; водные артерии империи, имитируемые при помощи ртути и приводимые в движение механическими приспособлениями. На сводах склепа, по его словам, сияли небесные созвездия, освещаемые лампами на китовом жире. Первый император задумал свою гробницу в качестве миниатюрной модели вселенной. Вокруг нее располагались различные строения, а также были прорыты несколько рвов, в которых стояла целая терракотовая армия из тысяч фигур в натуральную величину, расположенных в боевом порядке. То было войско сражающегося царства, которое, словно полчище гусениц, сжевало всю карту доимперского Китая.