Путч будет завтра (Старинный романс)

11

Несколько дней Алексей Алексеевич жил как в угаре. А после, когда поймал себя на том, что ведет отпускным дням обратный счет, над обстоятельством этим долго смеялся. Хоть и не без горечи, нет, не без горечи. Надежда была притихшая, счастливая, молчаливая, и очень обрадовалась, когда быстро утешившийся Юра притащил в их компанию новую девушку. Девушка была молоденькая, симпатичная, и очень мило краснела. Жила Верочка через две комнаты от Бориса с Ольгой и, как выяснилось, каждый вечер проводила в лоджии, старательно прислушиваясь к долетавшим до нее обрывкам разговоров.

Алексей Алексеевич, против обыкновения, узнал о новой подружке соседа раньше остальных друзей. Просветила его вездесущая Алиса.

– Ну-с, Ал-Ал, – сказала она с милой улыбкой, – наш поэт будто бы не в накладе, а? Как Вам кажется? И лялька Вам как? Очень даже ничего лялечка, не правда ли? На любой вкус. Впрочем, Вы, как всегда, верно, еще не в курсе…

Надежда старалась следить за тем, чтобы Алексей Алексеевич работу свою ни в коем случае не забросил, сама усаживала его за стол и, навалившись ему на спину своей умопомрачительной грудью, смотрела через плечо, как из-под его пера на листе бумаги выстраиваются длинные ряды непонятных и загадочных значков, перемежаемых редкими вкраплениями читаемых нормальными людьми выражений. Некоторые из этих фраз приводили ее в веселое настроение, а над сентенциями вроде: “отсюда с очевидностью следует…”, “совершенно ясно, что…” или “как легко убедиться…” она хохотала до слез. Кончалось это, впрочем, всегда одинаково – и ручка, и бумага летели в сторону, а следом за ними туда же отправлялась и та малость, что была на них надета по случаю стоявшей совершенно противоестественной жары.

На собраниях их теперь безраздельно царил Юра, которому сообщество, не сговариваясь, единодушно предоставило первую роль. Вот и в тот день, когда Алексею Алексеевичу предстояло убедиться, что его “обратный счет” был в корне неверен, Юра при энергичной поддержке Надежды и примкнувшего к ним Бориса насел на бедную Ирину. Вся эта хунта злодейски требовала, чтобы Ира разъяснила, как религиозный человек может претендовать на звание человека свободного.

Сообщество устроилась на одном из микропляжиков дикой бухты, где каждый, по крайней мере, номинально, занимался своим собственным делом. Ольга с Борисом и Нахапаров играли в преферанс, Ирина тихонечко перебирала струны гитары, Верочка натиралась кремом для загара и отгоняла Юру, порывавшегося оказывать ей посильную помощь, Алексей Алексеевич курил, привалившись спиной к валуну, а Надежда загорала, пристроив голову ему на колени.

– Извини, Ирочка, – орал вошедший в раж Юра, – человек по религии есть раб божий, так?

– Ну, так.

– Вот и объясни, как это раб может быть свободным человеком?

– Червь еси, кал еси, сосуд еси греховной, диавольской, – бухтел Борис, не отрывая взгляда от карт.

Ирина защищалась, как могла, но противников у нее было много, и все они были люди языкатые.

– Нет, Ирочка, не увиливай, – наседала Надежда, – про “не в том смысле” я не понимаю. Тогда что такое свобода, по-твоему?.. А Вы не вмешивайтесь, – набросилась она на зашевелившегося было Нахапарова. – Не мешайте. Всем хочется узнать, что есть свобода в представлении рядового российского демократа.

– А свобода в том смысле, с которым все вы к Ирочке пристаете, есть всего лишь сумма условий, при которой в полной мере соблюдаются права человека, – не выдержал Алексей Алексеевич.

– Вот, зануда! – вздохнула Надежда, награждая его увесистым тумаком по груди, – такую тему испортил, а Ирина, радостно захлопав в ладоши, заорала в совершеннейшем восторге: “Ага, ага, получили!” и, в избытке чувств, показала друзьям язык.

Впрочем, трогательное единодушие в отношениях между Надеждой и Юрой удержалось недолго. Стоило ему в ответ на какую-то реплику Нахапарова произнести: “Мы, коммунисты…”, как Надежда набросилась на него с таким пылом, что от Юры полетели пух и перья.

– Но, послушай, – оправдывался Юра, – сегодня против перестройки может быть только совершенно запредельный идиот. Вы все люди от производства далекие, а нам, производственникам, еще как видно, что страна зашла в тупик. Производительность труда и без того аж никакая, а тут еще – езжай в колхозы на прополку, на уборку, на сенокос… на овощную базу поезжай, на которой жулье все продукты сгноило, чтобы воровать было удобнее. Даже улицы подметать гоняют, это же просто разврат. Что они там, наверху, этого не понимают? Да все они понимают, но ничего не делают. А раз так – пусть убираются к черту. Чтобы жизнь изменилась, и при этом ничего не менять, так, извините, не получится. А сделать надо всего-навсего три вещи: убрать с нашей шеи миллионы захребетников, вон аппарат чиновничий какой раздутый, жуликов прижать и нам отдавать, что заработали. Полностью. Что бытие определяет сознание – это, знаете ли, очень верно сказано.

– Вот тут я с Юрой целиком согласна, хоть он и коммунист, а я демократка, – горячо заговорила Ира. – Согласна на все сто. Управленческий аппарат надо сокращать, он у нас раздут до невероятия. И надстройки всяческие тоже должны быть убраны. И нечего боятся безработицы. На каждом предприятии висит список, кого им надо. Да хоть бы взять наши больницы. Врачей не хватает, младшего медицинского персонала не хватает, оборудование допотопное, да и того, по правде говоря, нету. А быт у нас какой? Бытовая техника на уровне каменного века. Вот и заняться бы оборонным предприятиям этими проблемами. Работы – непочатый край, для всех хватит.

– Ага, – иронически усмехнулась Надежда, – все правильно. Заводы, которые выпускают танки, надо переориентировать на кастрюли, а вместо ракет и кораблей, вроде того, что, вон, видите, напротив дачи горбачевской торчит, пусть делают эти, как их, томографы. Вот они вам наделают! Хоть бы между собой договорились, что она такое, эта самая ваша перестройка. А то у нас сколько голов, столько и государственных умов. И каждый ее понимает по-своему. У торговли, наворовавшей себе капиталы, одни представления, у дядей, сидящих за нефтяной задвижкой – другие, у вашего, Борис, брата-банкира – третьи, у творческой интеллигенции – четвертые. И все вы, черт вас подери, костерите революцию. Да если разобраться, кем бы вы все сейчас были, не случись она, эта самая вами проклинаемая революция? Предложи я сейчас поднять руку тем, кто мог бы рассчитывать на принадлежность к обеспеченному классу, кроме моей, да вот еще Алексеевой, ничья рука наверняка не поднялась бы. И хотя кругом, заметьте себе, одни демократы, но всем им, крестьянским внукам, слово “господин” душу греет. И каждый Швондер норовит другого Шариковым обозвать.

– Это точно! – восхитился Юра. – Вот вам, кстати, такой гном, то есть, маленькое стихотворение:

Господа демократы! Мы все бескорыстны и святы,

Но один к нам вопрос, он свербит в голове иногда:

Если мы господа, почему мы тогда демократы?

Если мы демократы, над кем мы тогда господа?

– Может быть, чтобы в голове не свербело, надо ее почаще мыть? – мило поинтересовалась Ольга.

– Нет-нет, постойте, – сердито сказал Нахапаров. – Когда это Вы слышали, чтобы по отношению к себе я, например, сказал “господин”?

– Ну, – смущенно поежилась Ольга, – мы с Борисом иногда употребляем. Согласитесь, что слово “товарищ” звучит, я бы сказала, несколько одиозно.

– В таком случае вы могли бы пользоваться хорошим словом “гражданин”, – возразила Надежда.

– Гражданин Сахаров? – с сомнением произнесла Ирина, – так и тянет добавить “пройдемте”. Понимаете, при нашем всеобщем среднем, и даже – прости Надюша, это не я, это альтист Данилов – о-очень среднем телевизионном образовании, существительное “гражданин” употребляется только и исключительно совместно с этим глаголом. А, в общем-то, стишок ядовитый. Очень. Это опять твой товарищ, Юра?

– Да, – сказал Юра, и вдруг, дурашливо скривившись, запел или, скорее, заорал:

Всякий день мы напивались,

Чтоб к станкам – ни боже мой!

И с обеда возвращались

В наши гавани, домой!

– Вот-вот, именно так, – иронически хмыкнул Алексей Алексеевич, – именно с обеда, а не в конце нашего, так называемого рабочего дня. Это и есть основной принцип труда в нашем, опять же, так называемом, социалистическом обществе.

– Это же шутка, – возмутился Юра.

– Но очень характерная.

Надежда потемнела лицом и рывком выпрямилась.

– Друзья, друзья, давайте сменим тему, – сказала Ольга и искоса поглядела на Верочку. – Послушайте, Юра, вот эти стихи, которые Вы нам постоянно читаете… как Вы их там называете, тролли, что ли, и все эти песенки… сознайтесь, ведь они Ваши?

Юра тоже покосился на Верочку, почесал в затылке и сказал:

– Вообще-то такие стихи называются “гномы”. Но эти, тут Вы правы, они, конечно же, тролли, потому что – да, мои.

– Я догадывался, – сказал Борис.

– Ну, вообще-то, мы все догадывались, – усмехнулся Нахапаров, однако Надежда, глядевшая на Юру удивленными глазами, медленно покачала головой.

– Нет. Не все. Я лично все эти его разговоры о товарище принимала за чистую монету. Это что же, Юра, у тебя хобби такое? Ты, может, даже печатаешься?

– Ну, ты скажешь, печатаюсь! Хотя… вообще-то, печатаюсь. В одной районной подмосковной газете. В Мытищах. “За коммунизм” называется.

– Странно. Почему именно в Мытищах?

– Видите ли, – Юра почесал себе нос и снова покосился на Верочку. Верочка сияла… – Видите ли, там есть такое литературное объединение имени Дмитрия Кедрина. Кедрин когда-то стоял у его истоков. Собираются любители поэзии и вообще литературы. Очень хорошее объединение. Нет, правда. Из него вышло несколько членов Союза писателей, кое-кто из них и сейчас у нас бывает… есть студенты Литинститута… Со всей Москвы люди съезжаются. И из Подмосковья. Даже дальнего. На двух электричках, бывает, едут.

– И много вас таких любителей? – полюбопытствовал Нахапаров.

– Ну, я не знаю общее количество. Но много. Всякий раз собирается, там, где-то, человек тридцать – сорок. Читаем друг другу. А после устраиваем разборы. Бывает, так тебя расколошматят – только пух летит. И перья.

– Вон оно как, – протянула Ирина. – Глядишь, лет эдак через несколько ты у нас и в профессионалы выйдешь. Станем мы и за твоими книжками в магазины ломиться, прилавки сносить.

– Это вряд ли, – рассмеялся Юра. – Технически-то стихи у меня чистые. И рифмы на месте, и размер вполне себе соответствует. А все в них чего-то не хватает. Так, самой малости. Поэзии, я бы сказал. Так что я сейчас все больше по гномам и пародиям… Нет-нет, слава Иванова меня вовсе не колышет. Я даже и на него самого тут как-то эпиграммку изобразил:

По Кремлевским стенам бьется эхо

От самим себе противных слов,

И кружит над полудохлым смехом

Голошеим грифом Иванов.

А что он теперь заделался демократ, так это вовсе ни при чем, клянусь. У меня уже, можно сказать, в привычку вошло, я имею в виду, насчет пародий. Даже когда Ирочка романсы поет, эти самые пародии у меня просто с языка рвутся. Еле успеваю их обратно в рот заталкивать.

– Так что же ты, Юра, их прячешь? – удивилась Ирина. Ну-ка, бери гитару.

– Играть на гитаре я не умею. Вот, разве что ты подыграешь? Но, предупреждаю, мое пение так же относится к пению Алексея, как его к твоему. И это будут мини романсы. Максимум один куплет.

– Ладно, ладно, а то мы тебя раньше не слышали, ты давай, ты пой, – зашумела публика, а что касается Верочки, то она просто не сводила с Юры сияющих глаз.

– Ну пожалуйста, только потом не пищите. Наиграй-ка мне, Ирочка, “На заре ты ее не буди”.

Ирина сыграла вступление, и Юра весело запел:

На заре ты ее не буди.

На заре она сладко так спит.

Дрыхнет хахаль на ейной груди…

Так ты их не буди, паразит.

– Фу, – сказала Ольга, поперхнувшись смехом.

– А что? – вторил ей Борис. – Молодой человек прав, к какому бы паразиту эти его слова ни относились.

– Ладно-ладно, хотели слушать – вот вам, получайте мой комментарий к романтико-романсной лирике. Ирочка, “Средь шумного бала”, пожалуйста…

Средь шумного бала, случайно,

Раздался предательский звук.

Хотел он и тихо, и тайно,

А вдруг оглушительно: “Пук!”…

– Боже мой! Разве так можно, Юрочка, – стонала публика, а разошедшийся Юра, одним мановением руки прекративши излияния окружающих, уже пел следующий опус:

Я видел Ва-ас один лишь раз… в гробу-у,

Вы в белых тапках мирно возлежали.

О, как кляну-у я горькую судьбу.

О, как я маюсь в тягостной печали.

Я видел Вас

в гробу лишь только раз,

Веселый Роджер

Вы собой

изо-о-ображали.

– И все же это ужасно, Юра, – сквозь смех говорила Ирина. – Ну ладно бы какой-нибудь Ласковый Май, эстрада какая-нибудь, все равно там у нас сплошное Гуляй поле, то разинщина, то пугачевщина… Но романсы? Неужто у тебя и на “Калитку” рука поднимется? Вот на это, замечательное:

Отвори потихоньку калитку…

– А почему бы и нет? – резвился развеселый Юра. – Запросто. Ну, вот вам, хотя бы, ответ предмета воздыханий воздыхателю. И менять ничего не придется, две – три буквы:

Отвали потихоньку в калитку…

– в свою очередь пропел он.

– Боже мой, какой ужас, – хохотала Ольга, а Юра подсунулся к уху Алексея Алексеевича и шепнул:

– И нечего смотреть на меня больными глазами. Никто ни перед кем ни в чем не виноват. Я, как видишь, не в накладе. – Он искоса бросил гордый взгляд на свою новую подругу и с подвыванием шепотом продекламировал: – Вера… Одежда… Любовь…

– Не-ет, играть с банкиром в преферанс – это что-то! – вздохнул Нахапаров. – Опять он нас с Вами надул, Оленька, снова нам ему в баре выпивку ставить. А Вам, Юра, я вот что скажу. Конечно, я не бог весть какой знаток поэзии. Но, сдается мне, искра Божия в Вас есть. Вот только относитесь Вы к своему дару самым безобразным образом. Безответственно относитесь. И “пук” это Ваш, извините, уж точно перебор. Вон, посмотрите на Алексея Алексеевича. Не на нашего Алешу, а на его предка. Он тоже не считал себя талантливым. Но он писал сердцем, и свое место в поэзии… или в романсе, это не суть важно… он занял. Пусть небольшое, пусть безымянное, но он состоялся. То, что он сделал, люди по сей день и любят, и поют. Хоть Вы обратите на это внимание, Верочка, и если сможете, заставьте этого оболтуса задуматься.

– Если нашей встрече суждено будет иметь продолжение, – сказала Верочка серьезно, – он у меня эту мысль будет думать как Аросевская обезьянка в мультфильме – часто, долго и тщательно.

Я вас всех добром прошу,

Отвалите, укушу, -

– вопил Юра, но видно было, что итогом дискуссии был он польщен.

Но тут Ольга, мельком взглянув на часы, вдруг всполошилась:

– Эй, эй, друзья дорогие, что-то мы с вами тут это… увлеклись… Ни беседами, ни пением сыт не будешь. Обедать пора!

Друзья быстренько собрались и помчались в столовую.

Солнце шпарило как крутой кипяток. Море было тихим-тихим, небо голубым, зелень парка неправдоподобно глянцевой… и вот еще что… цветы… Они пахли совершенно одуряюще.

12

Под колоннадой друзья догнали Алису, тоже шагавшую в сторону столовой.

– А-аха, вот Вы где, – сказала она Надежде. – Вас обыскался наш культработник, Анна Герасимовна. На ваше имя получена весточка. Из Москвы. Что-то очень срочное. Очень. – Она перевела на Алексея Алексеевича загадочный взгляд, высоко вздернула брови и, как бы извиняясь, слегка развела руками.

Надежда сорвалась с места и умчалась. В столовой она так и не появилась. А когда они с Алексеем Алексеевичем встретились, то своей суровостью напомнила ему ту самую изначальную девушку из третьего купе.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Москва вызывает на переговоры, – отрывисто ответила Надежда и посмотрела на часы. – Точнее… в общем, там ждут моего звонка. Через десять минут.

– Ну что ж, пойдем вместе, – сказал Алексей Алексеевич, не подумав. – Мне, пожалуй, тоже надо… а то давно уже не звонил. Ребята, небось, и то удивляются.

Он тут же спохватился, что его присутствие, может быть, Надежде будет мешать, выход из неловкой ситуации находиться не желал, Надежда, глядя в сторону, помедлила, потом пожала плечами.

– Пошли…

Войдя в переговорную кабину, она плотно закрыла за собой дверь. Алексей Алексеевич из деликатности вошел не во вторую, а в третью кабину, хотя она и была самой худшей из всех, слышно в ней было плохо, монета часто застревала в монетоприемнике, отчего связь во время разговора неоднократно прерывалась.

На этот раз, однако, ему повезло. Хотя монету автомат принять отказался, однако же исправно соединил его с Москвой. Сашка-охламон оказался на месте и сразу вывалил на Алексея Алексеевича целый ворох новых и, к тому же, крайне неприятных известий. Оказалось, что финансирование их темы было в очередной раз сокращено, причем сразу на сорок процентов.

– Я как узнал, так сразу побежал к столпу и устроил ему скандал. Но я ж не ты, разве он меня боится? Я ему говорю, что Вы, мол, и Алексея Алексеевича, небось, нарочно в санаторий услали. Вот погодите, говорю, он вернется – устроит Вам… А он мне, между прочим, тыкал, – ябедничал охламон, – и из кабинета гнал.

– А в чем там дело? Чем он это, хотя бы, объясняет? – спрашивал вконец расстроенный Алексей Алексеевич.

– Все валит на заказчиков. Говорит, что из-за разоружения. Врет, что ездил к самому Давыдову, но его там послали к фене-моне, потому что решение сам Давыдов и принимал.

– Ладно, – сказал Алексей Алексеевич, – не паникуй раньше времени. Приеду – разберусь.

– Но это еще не все, – сказал охламон осторожно. – Я уж не знаю, Ал-Ал, как тебе это и сказать.

– Прямо и говори, что там еще такое стряслось. Ходишь вокруг да около, деликатный мой.

– Я насчет Шустермана. Помяни мое слово, Ал-Ал… то есть, я, конечно, хотел бы ошибиться, но, по-моему, он в Израиль намылился. Симптом – верняк. Иврит учит. И еще. С физтеховской кафедры ему аспиранта предложили, так он отказался.

Последнее известие для Алексея Алексеевича новостью не было. Севка еще год назад честно предупредил его о предполагаемом отъезде, попросив об этом, однако же, не распространяться. Но то ли потому, что Алексей Алексеевич надеялся, что все еще как-нибудь обойдется, то ли оттого, что, услышанное со стороны, известие обрело силу непреложного факта, но оно невероятно расстроило его и огорчило.

– Ну, ребята, – сказал он, – с вами не соскучишься и, уж конечно, не отдохнешь. Это точно.

– Мы-то тут при чем? – обиженно пыхтел охламон, но тут автомат, будто бы спохватившись, что за все время разговора он не востребовал с говоривших ни единой монеты, вдруг пискнул, щелкнул и отключился. Причем окончательно. Алексей Алексеевич заскочил в соседнюю кабину, но автомат молчал и там.