- -
- 100%
- +
– У тебя тонкая кость, оттого и субтильность, – соседка по комнате Ксюха оглядывала меня с неприкрытой завистью. – Все худышки мерзлявые. А меня мой жир согревает, будь он неладен!
Ксюха, рослая деваха из сонного города где-то в казахских степях, одевалась в чёрные водолазки и юбки—карандаш для стройности силуэта, курила, вставляя сигареты в янтарный мундштук, купленный по случаю в комиссионке, и на всех студенческих посиделках пела песни про есаула и наличники, подыгрывая себе на гитаре. Её звали всегда и везде, а там, где не звали, Ксюха бесцеремонно появлялась сама, многозначительно выстаивая или высиживая в углу положенное для привыкания к ней время, и, как ни в чём ни бывало, вступала в разговор. Её общительность была следствием школьной комсомольской активности, Ксюха привыкла быть в первых рядах и знала всё обо всех. Мы быстро сдружились. Она напоминала мне Катьку. Мне нравилось её умение встраиваться в любые обстоятельства, её привлекали мои спокойствие и рассудительность (хорошо замаскированные осторожность и неуверенность). Ксюха таскала меня с собой на тусовки, я писала за неё домашку и курсовые (учиться мне было по-прежнему легко). Мне нравилось быть на подхвате у Ксюхи, которая вечно что-то организовывала и сбивала народ в группы «для пользы дела».
– Мы – команда! – так представлялась обычно Ксюха за нас двоих, и если надо было что-то заполнять или расписываться, ставила широким росчерком: Бойко. Оксана Васильевна Бойко – как же ей подходила её фамилия! Меня замечали, как правило, позже, и вполне достаточно было сказать просто имя.
– Знаешь, как нас за глаза называют? Полек и Болек! – выдыхая сигаретный дым, веселилась Ксюха. – Мне нравится. А тебе?
Мы стояли на лестничном пролёте в общаге, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе. Я училась курить, превозмогая тошноту и головокружение. Всё самое важное того времени происходило в курилках, и отлынивать от участия в этом важном было уже нельзя.
– Мне тоже. Кх-кх-кхе. Видела бы меня сейчас моя мама. Хотя, может быть, она и догадывается. Летом, на каникулах, когда я впервые попробовала, пока сидели у одноклассницы, мама вокруг меня поводила носом, но ничего не сказала. Только потом, как-то вскользь, процедила: «Курящая женщина – падшая женщина». И ещё, провожая на самолёт, раза три повторила: «Береги своё горло!» Хорошо, хоть про целомудрие до свадьбы перестала.
– Ну вы там натурально как в прошлом веке, – хмыкнула Ксюха, – вот поэтому ты такая забитая.
– Я сто раз тебе говорила, что не поэтому, – возмутилась я. – Тушинск наш современнее всей Сибири, и уж точно зажиточней. Это здесь стоят в очереди за молоком в пять утра на морозе, и картошку со свеклой едят в будни и в праздники. А я выросла на клубнике со сливками и шоколадом.
– Угу, то-то сбежала из рая своего волшебного в эти края. Не всё в шоколаде там стало быть, – сказала Ксюха.
– Это точно, – вздохнула я, – жить там небезопасно. Не Чернобыль, конечно, но радиация сказывается. Я ведь долгое время считала, что похороны раз–два в неделю для маленького городка дело обычное. Но потом стало ясно – так быть не должно. Да и люди там не такие, как здесь, другие. И не то, чтобы злые… А просто испорченные какие-то. С гнильцой.
– Зажрались, одним словом. – Ксюха вынула из моих пальцев окурок и затушила об край жестянки. – Вот не надо тебе курить. Оно тебе не идёт: вид сразу какой-то больной и несчастный.
– А стоять с вами нюхать в курилке – лучше, думаешь? Пассивный курильщик гораздо больше вреда получает. И потом, я пробовала не ходить за вами, а ждать где-нибудь на свежем воздухе. Но ведь вы возвращаетесь и продолжаете о чём-то своём, а я как не пришей кобыле хвост. На меня и так некоторые смотрят, мол, эта здесь что забыла? И всё время говорить, что я с тобой, мне уже надоело.
– Ты готова травиться и стоять через силу, чтоб не выбиваться из компашки? Зачем? Я же потом тебе всё пересказываю.
– Вы в курилке не только болтаете, – сказала я, – но и знакомитесь, флиртуете и назначаете встречи. Все подряд и со всеми. Для меня это хоть какой-то шанс познакомиться.
– Есть такое. – Ксюха задумалась. – И всё же – не стоит оно того. Тебе просто надо больше общаться в других местах.
Легко сказать. Со знакомствами у меня по-прежнему не получалось. Почему—то на улицах студгородка никто не норовил завязать со мной пустяковый разговор о погоде или «сколько времени на ваших часах», хотя мне всегда казалось, что это самый простой вариант, именно так показывали в кино. Поэтому весь первый курс я провела в ожидании уличного знакомства: каждый день ходила пешком в универ и обратно, вплоть до самых холодов, а весной так и вовсе садилась с книжкой на лавочках вдоль тротуаров, в своём самом нарядном жёлтом пальто, и сидела порой до темноты. Бесполезно. Ни один, и ни разу. Оставались ещё общежитие и универ. Восьмиэтажная общага нашего факультета была разделена на два крыла, мужское и женское, и турбулентность наблюдалась только с вечера пятницы по воскресенье. Но в этот разгорячённый поток мне вливаться совсем не хотелось: дурацкое слово «шалава» крутилось в сознании ржавым волчком. А в обычные дни в коридорах, на кухне и возле лифта, как назло, попадались одни девчонки. И даже если случалось оказаться на вахте возле коробки с письмами в момент, когда там ковырялся одинокий симпатичный старшекурсник, я просто стояла поодаль в ожидании, когда он закончит. Потому, что ни в коем случае нельзя заговаривать первой! Старшекурсник отходил, скользнув по мне взглядом, а я занимала его место в надежде нащупать заветный конверт со своей фамилией. Только на открытках и письмах из дома, от тёти Раи, от Лены, мне доставляло радость увидеть её, выписанную мелким почерком после имени. Эти письма согревали меня стылыми вечерами, когда поджав под себя ноги в длинных шерстяных носках и поставив рядом на тумбочку стакан с крепким горячем чаем, я могла угнездиться на матрасе продавленной сетчатой кровати, подоткнув одеяло под бок и уперев локоть в подушку. Я прихлёбывала чай, перечитывала письма по два–три раза, и чувствовала себя уже не так одиноко и зябко. Всё получится! Пусть не сразу, но обязательно – так подбадривала меня в письмах подруга Лена.
«Всё получится» – так же она сказала во время единственного нашего разговора по телефону. Это случилось вскоре после выпускного, когда я уже приготовилась подавать документы в сибирский университет. Лена прислала мне телеграмму с приглашением на переговорный пункт. Мы заранее, ещё до выпускных экзаменов, условились, что вместе с родителями (для верности и их душевного спокойствия) назначим междугородний созвон, где обговорим наше совместное поступление. Телефоны в горном посёлке были только на маленьком Узле связи: дощатом домике возле склона величественного Памирского отрога. Я ждала назначенного времени звонка в просторном и прохладном зале Тушинского Узла связи и судорожно пыталась подобрать правильные слова, чтобы объяснить Лене, почему я не поеду в Москву. Может, просто сказать ей: так получилось, все подробности в письме? Но это будет не честно, друзья так не поступают. А может, не надо сразу ничего говорить, может, я послушаю Лену и ещё передумаю? Я рвала на мелкие клочки уже пятый бланк телеграммы, вынимая его из стопки рядом с рассохшейся пустой чернильницей, когда раздался выкрик телефонистки: «Пискина! Пятая кабинка!» Я ссыпала в карман юбки телеграммное конфетти и шагнула в пропахшую потом кабинку.
Во время разговора в трубке свистело и скрежетало так, что голос Лены был еле слышен, и я представляла хрупкую фигурку с налипшей на лбу чёлкой, что пытается перекричать помехи, срываясь на хрип, а вокруг маревом колышется жаркий полдень, и родители, что давно всё решили, подставляют лица под ветерок настольного вентилятора квёлой телефонистки. Лена сказала, что в Москву не поедет. Что её золотая медаль, долгожданная и безусловная, открывает ей двери в родительскую мечту – Душанбинский Мединститут. Что она станет врачом-терапевтом, и будет помогать всем больным, особенно геологам в труднодоступных и отдалённых от городов местах, потому что геологи тоже люди и остро нуждаются в качественной медицине. «Всё получится!» – выкрикнула Лена за секунду до обрыва связи.
Бедный мой доктор Айболит! Лене некуда было бежать со своей табуретки, когда родители внушали ей, что долг превыше всего. Дочерний – в первую очередь, общечеловеческий – во вторую. И тогда она решила для виду смириться, чтобы вырваться из горного загончика в большой мир. Правда, Лена быстро выросла из мира республиканской столицы, он начал жать ей в плечах уже со второго курса. И теперь в своих письмах мы снова соединились общей мечтой: добраться до Москвы во что бы то ни стало. Вот только каждой надо закончить свой вуз и что-то решить с распределением. На третьем курсе Лена стала писать реже. Ссылалась на большую загрузку, на подработку в районной больнице. А потом замолчала на много месяцев, оставив без ответа три моих обстоятельных письма. И только весной следующего года я получила пухлый конверт, из которого высыпались яркие цветные снимки: Лена в длинном белом платье с пышной юбкой, как у принцессы, и смуглый до черноты губастый парень во фраке. Лена вышла замуж за ливанца. Да не за простого ливанца, а за старшего сына знатного рода. Поступив на факультет хирургии, он влюбился в маленькую блондинку с первого взгляда, и ухаживал за ней с восточным размахом. Цветы, подарки (между прочим, только из золота) и обещание неба в алмазах. Лена не успела опомниться, как приехала его многочисленная родня и снарядила экспедицию в геологический посёлок: свататься. И уже через месяц была свадьба, и куплены билеты в далёкий Бейрут – для Лены и родителей. Фотографии свадебного путешествия завораживали морской красотой: Лена сменила твердь на текучесть. «Ты его любишь?» – спросила я в ответном письме. А Лена прислала посылку с вышитым шёлком огромным алым платком с золотыми кистями по краям и мучнисто-клейкими сладостями в коробочках с разноцветным мелким орнаментом арабской вязи. В посылке была только открытка. На ней белая лебедь, вытянув шею в направлении раскалённого красного солнца, летела над причудливым пейзажем песчаных дюн. «Лейла и Дамир желают счастья!» – было написано на обороте. Вот как. Лейла. Больше писем от неё не было.
Я скучала. Очень скучала по переписке с подругой. Тосковала от невозможности выразить себя по-другому. Потому, что говорить о своих чувствах словами я не умела, а чувства клокотали во мне с нарастающей силой. Я брала листок бумаги и пробовала писать, как прежде, рассказывая о маленьких событиях и радостях своей жизни, писать так, как будто бы Лена когда-нибудь это прочитает, но быстро сдалась, поняв, что писать в пустоту – это как играть в шахматы сама с собой: всё происходит только в твоей голове. А мне важна была внешняя связь, новые стимулы, свежие мысли. И тогда я схватилась за возможность писать статьи. Это была неравноценная замена, но всё-таки.
Всё вышло случайно.
– Полина, выручай! – Ксюха ждала меня на выходе из лекционной аудитории. Сама она лекцию прогуляла, что случалось с ней в последнее время всё чаще и чаще. – Надо написать статью! Я пообещала одному хорошему человеку.
– Какую статью? Ты о чём? У нас завтра контрольная по статметодам! Я думала, ты захочешь позаниматься.
– Ой, да чёрт с ней, с контрольной, – сказала Ксюха, – слушай, я тут познакомилась с парнем, он фотограф, снимает для нашей газеты. Какой-какой, «Университетская жизнь», сокращённо – УЖ. Вспомнила? Так вот, у них там проблема – вечно не хватает, чем добить последнюю полосу. И они сами пишут, по очереди, или жребий кидают. Ну, лабудень всякую, лишь бы смешно. И вот ему вчера выпал жребий, а он ни в зуб ногой. И мне так жалко его стала, что я предложила, мол, давай я напишу. В общем, пообещала. Нет, я серьёзно думала, что и сама справлюсь! Но у меня сейчас нет ни времени, ни вдохновения.
– Ну, нормально, а у меня, стало быть, есть?! – возмутилась я. – Сама учёбу забросила и меня за собой тянешь? У кого списывать-то потом будешь?
– Поль, ну ты же умница, всё успеешь! Ты вот письма свои вечерами написывала подружке, я помню. А теперь только сидишь, очумело в окно смотришь. Тебе полезно будет встряхнуться.
– Да ну тебя. Делать мне больше нечего! – фыркнула я.
– Ну, прошу, умоляю! – сказала Ксюха и молитвенно сложила ладони возле груди.
Я пожала плечами. Но идея мне неожиданно понравилась, и вечером я уже водила ручкой по листу бумаги, закусив нижнюю губу от удовольствия. Ксюха подливала мне крепкий чай и даже притащила от соседей полбанки сгущёнки и бублики. Уже за полночь она одобрительно похлопала меня по плечу:
– Польчик! Как же здорово! Ты молодец. А с меня причитается.
Фотографу так понравилось моё сочинение, что он не стал присваивать себе писательские лавры, а просто привёл меня в редакцию газеты и представил главреду Наталье Андреевне, пожилой напомаженной даме с короткой стрижкой седых волос. Она протянула мне сухую твёрдую руку и представилась:
– Мальцева. Хороший слог, динамики маловато. И учись добавлять деталей, иногда важен объём.
После того, как издательство напечатало мой первый репортаж о скандале в библиотеке (один мальчик ударил другого по голове матанализом, а в ответ получил по шее квантовой геометрией), в редакции мне посоветовали искать другие интересные сюжеты студенческой жизни. И тогда меня осенило, что прикидываясь корреспонденткой, я смогу первой начинать разговор с тем, кто мне нравится. А там глядишь, и познакомлюсь всерьёз. Эта перспектива меня захватила настолько, что я начала тренироваться писать заметки обо всём подряд и брать интервью, для начала у соседок по общежитию. Получалось неплохо. Я написала ещё пару статей, которые были опубликованы за подписью «Полина Писакина, студентка 4 курса».
– Это ты хорошо придумала, – сказала главред Мальцева, – годный псевдоним. Так-то тебе можно и серьёзные вещи подкидывать, но с фамилией Пискина у этих публикаций шансов нет. Ты не обижайся, это правда жизни. Вот был у меня один знакомый парень, красивый, талантливый, а как пел! Просто зачаровывал всех своим голосом. В нашем городе он был королём романсов. И поехал он поступать после школы в Москву. А его раз не взяли в театральное, два, три… А потом вышла одна сердобольная экзаменаторша после прослушивания в коридор, подошла к нему, свесившемуся из окна четвёртого этажа, и говорит: «Вы, Поносов, прекрасный артист. Но с такой фамилией у вас нет шансов». И тогда он быстренько женился и взял фамилию жены – Ловейко. Тут-то ему, как говорится, и попёрло.
– Не может быть! – за спиной громко заахали молоденькие верстальщицы. – Станислав Ловейко? Это вы про него?
– Да. Помню, как в детстве он всегда важно произносил свою фамилию: «Поносов. Ударение на первый слог!» Родители научили. Только не помогло. Уж как он в школе натерпелся, бедняга! Так что, Пискина, пока замуж не выйдешь и не сменишь фамилию, лучше уж с псевдонимом. Ох, что-то сердце у меня закололо, идите, работайте!
Нет. Ничего не кончилось в этой новой взрослой жизни. Меня опять ткнули носом в мою фамилию. И теперь это сделала женщина, взрослая сердобольная женщина.
Раньше бы я непременно заплакала. Но суровый сибирский климат словно выстудил все мои слёзы насухо. А может быть, я просто выплакала в Тушинске всю свою норму слёз. И теперь, даже в минуты смятения чувств, у меня лишь ненадолго проступали на лице красные пятна, и я уже не боялась, что с ресниц моих потечёт тушь. Я пришла в общагу и уткнулась в плечо подруги.
– Полик, что случилось? – спросила Ксюха.
– Ничего. Кроме того, что я опять расстроилась из-за фамилии. Прям как в детстве.
– Ну вот, а мне казалось, что с тобой уже всё в порядке. Лапа, ну что же ты так опять реагируешь? – спросила Ксюха.
– Понимаешь, Ксюнь, мне обидно, да, мне обидно! Это фамилия моего отца, моих предков. Я должна ею гордиться, а не стесняться. Но не получается у меня. Я стараюсь, конечно. Но не получается!
Мы сидели с Ксюхой в обнимку в тёмной комнате, забравшись с ногами на провисшую почти до пола кровать, она гладила меня по голове и убаюкивающе шептала-мурлыкала, и меня отпускало, так же, как бывало и дома, когда так делала мама. Наконец, Ксюха уложила меня, подоткнув пуховое одеяло, и я окончательно успокоилась, зарывшись в него носом, вдыхая еле ощутимый запах маминых французских духов – запах дома. Как они там сейчас, мои родные? Мы стали реже переписываться, когда появилась возможность дозваниваться по межгороду из телефона-автомата, что повесили на первом этаже в нескольких общагах студгородка, в том числе и нашей. Поначалу я звонила раз в неделю, потом раз в десять дней, а потом раз в две недели, бывало и реже. Я дежурно отчитывалась, что у меня всё хорошо, здоровье в порядке, учёба по плану. Лишь бы не расстраивать маму, которая стала тревожной и нервной, и папу, который стал суховато-немногословным, но чувствовалось: это чтобы я не догадалась о его напряжении. А оно росло и ощущалось в вибрациях голоса, в паузах для подбора слов, в наигранно-весёлом первом приветствии: «О, Полинка! Здравствуй-здравствуй, а мы как раз собирались обедать. Мне сегодня удалось выменять на селёдку вазочку из богемского стекла. Да, я помню, эту вазочку ты любила, но селёдка такая крупная и свежая, мы не удержались, нам предложили за вазочку целый килограмм! Мама отварила картошки, и мы намерены пировать!» Я сглатывала подступившую горечь и отвечала таким же наигранным голосом: «Да и чёрт с ней, с этой вазочкой, она всё равно пылилась в серванте, а хорошую селёдку ещё поди достань!» Мама быстро сменяла отца у телефона и спрашивала: «Как у вас в магазинах? Вова пишет, совсем опустели. Он тебе перевод небольшой на неделе отправит, ты только поэкономней. Да, конечно, конечно, от Раи привет, всё, вешай трубку, деньги не трать!» От тёти Раи последнее время приходили только открытки, короткие новости, что у них всё хорошо. Только вот я знала, что на самом деле всё плохо.
После торжественного самоопределения Таджикистана наступили смутные времена. Первыми исчезли советские деньги. Национальные не успевали печатать в нужном количестве, поэтому в магазинах рассчитывались «по договорённости»: в Тушинске со всеми договаривался Комбинат. Сотрудникам выдавали блокноты, на которых в магазине ставили штамп и запись о стоимости покупки. Потом эти блокноты сдавали в бухгалтерию при Комбинате, и зарплату выдавали с учётом всех записей. К выдаче получалось всего-ничего, и жить становилось с каждым днём тяжелее. Мало кто из народа смог получить свои накопления в бывшей Сберкассе – её закрыли резко и навсегда, все страховки и облигации превратились в бумагу: новое государство, возникшее из бывшей республики, их не признало. Началась эпоха товарообмена.
Когда прошлым летом я приехала на каникулы, я не узнала свой Тушинск. Магазины опустели, от былого изобилия не осталось и следа. Главная улица возле Универмага стала сплошной барахолкой. Здесь обменивали предметы былой советской роскоши на продукты, которые повезли в открывший границы город со всех окрестных кишлаков. Комбинат ещё продолжал жить, пытаясь понять, что новый хозяин желает, но дышал с большим трудом, его остывающие цеха и погасшие огни конторских зданий из последних сил имитировали никому не нужную деятельность. А после остановки работы урановых рудников Комбинат почти полностью парализовало.
Первыми уехали крымские татары. Потом немцы. У всех у них на исторической родине были хоть дальние, но готовые принять родственники. Молодые люди спешно женились и выходили замуж: без общего прошлого почти невозможно общее будущее, хотя были и те, кто, напротив, рвал связи в надежде на выгодный брак с иноземцем. Мой зашуганный одноклассник Андрей Байтенбауэр в одночасье стал завидным женихом, оформляя билеты в Ганновер: вести по-прежнему разносились в Тушинске молниеносно. Я заметила его прыщавое остроносое лицо, проходя возле почты.
– Ну, наконец-то, последнюю посылку с вещами в Германию отправил! Привет, Полина. Завтра уезжаем. – Андрей приобнял бесцветную, похожую на болонку девушку с недовольным лицом, что машинально повела плечом, стряхивая его ладонь, но тут же, спохватившись, взяла под руку, демонстративно выпятив обручальное кольцо. – Помнишь Наташку? Хотя откуда, она ж на три года моложе. Слыхал, ты универ заканчиваешь в следующем году? И какие планы? Сюда-то, поди, не вернёшься? Здесь уже ни работы, ни перспективы. Твои родители куда надумали? Сейчас все парятся только тем, где у них родственники, к кому можно прислониться на первое время. Хотя твой отец из начальников, может и по работе перевестись, а может и здесь неплохо устроиться. Не исчезнет же Тушинск, в конце концов. Думаю, всё устаканится, новая власть приберёт. Наведёт порядок. Грамотные спецы всё равно нужны. Время потребуется, конечно.
Я смотрела на приосанившегося молодожёна и думала, что согласись я на его робкие ухаживания в десятом классе – не болонка бы ехала сейчас в Германию. Меня передёрнуло от отвращения, и чтобы скрыть возможные проявления этого на лице, я широко улыбнулась. Всё-таки Андрей не заслужил неприязни, он был ненавязчив и всего лишь написал мне записку с предложением дружить, которую я сразу демонстративно вернула без лишних слов. Нет, никакая сила на свете не заставит меня прикоснуться к прыщавой щеке неприятного мне человека. Даже острая потребность сменить ненавистную фамилию.
– В этом твоя проблема, – говорила мне беременная Катька, к которой я зашла погостить перед отъездом. – Ты с одной стороны хочешь любви, а с другой – боишься её проявлений.
Катька два года назад вышла замуж. Но не за лётчика, как планировала, а за соседа из дома напротив, который однажды проводил её, подцепив на танцплощадке, и сумел стремительно обаять.
– Ничего я не боюсь, – сказала я. – Просто не могу с кем попало. Если встретится мой человек, я буду для него на всё готова!
– А как ты поймёшь, твой – не твой, если ты даже не встречалась до сих пор ни с одним чуваком? Вот я на своего Митьку раньше тоже внимания не обращала, хоть сто раз ходили одной улицей, а потом вдруг бац – и уже не представляю, как бы я без него.
– Слушай, а правда, чем он тебя покорил? Внешность так себе, да и ростом не вышел.
– Он меня всё время смешит, – сказала Катька. – Я прям как дура теперь всегда улыбаюсь. Чуть настроение упало, мой хохмач умеет его поднять. А ещё он ласковый, как кот, как обнимет-обнимет, так я как баба на чайнике сразу снизу подогреваюсь. Мне сейчас врачи запретили, так мы ждём не дождёмся, когда уже не только целоваться можно будет!
Я покраснела и отвела глаза. Катькино телесное простодушие меня смущало, я не готова была обсуждать то, чего я втайне хотела и себя же одёргивала. Мне всё чаще снились сны, в которых парень с замутнённым лицом – не всегда одинаковый – расстёгивал пуговицы на блузке и жарко дышал мне в висок. Я просыпалась от прилива сладостной волны и пыталась ещё несколько секунд напряжением тела удержать отступавшее томление, окончательно расслабляясь и немедленно начиная стыдиться себя саму. Этот стыд всякий раз был на страже моих порывов к противоположному полу, и я знала одно: только любовь сильнее стыда. Мой любимый всё сделает правильно, я доверюсь ему без оглядки. Надо просто дождаться, его, одного.
– Ты бы прибухнула для храбрости, да и попробовала с кем-нибудь симпатичным, – продолжала Катька, ободрённая моей краснотой. – Митяй меня тоже в первый раз подпоил. Маман тогда в ночную была, я его в гости и пригласила. Он чуть пакет не порвал, доставая коньяк с шоколадкой, путался, дёргался, а я сразу всё поняла. Уж больно выбритый да надушенный, и торжественный весь такой – от волнения. Ну, я вид сделала, что не врубаюсь, а потом сама свет и выключила, когда он долго мяться затеял. Дальше у нас как по маслу уже всё поехало, мы любую возможность искали, чтоб завалиться.
– Не с кем, подруга, не с кем. Не встретила я пока симпатичного, – сказала я. – Одни уроды вокруг. Ну, или дураки.
– Или у кого-то сильно завышена планка. У нас все чучундры, кто хотел, повыскакивали уже замуж. Кстати, Танька Петрунина на прошлой неделе. Если тебе интересно, конечно.
Мне было интересно. Странно, но на Таньку я совсем не держала зла. Я почти не видела её после перевода в другую школу, разве что мельком, издалека, но слышала, что они похоронили сначала отца, выпившего по ошибке уксуса вместо водки, а потом и Костика, моего мучителя Костика, разбившегося при угоне чужого мотоцикла. Я встретила Таньку летом после выпускного, когда бесцельно бродила по городу, пристраиваясь к похоронным процессиям. Тогда я уже шла до конца, смело заходя на кладбище и заглядывая в приготовленные могилы, бросала ритуальную горсть земли на крышку опущенного гроба, и облегчённо вздыхала после обязательных слов: «Жизнь продолжается!» Танька мне попалась на остановке, в чёрном сарафане со своими чёрными кудрями похожая на парковую ворону. Она посмотрела на меня равнодушно-устало, поправила старенькую сумку, соскользнувшую с потного плеча, и начала штурмовать подошедший автобус, переругиваясь с другими желающими набиться в его раскалённое чрево. Я смотрела на острые Танькины локти, расталкивающие краснолицых тёток, которым она была до подмышек, и думала, что, конечно, она не помнит. Не помнит про какой-то там случай с плаксивой девчонкой, что дала поносить пальто, а потом пригнала забирать своего папашу, дура набитая. Все они дуры, эти мокрицы, которым повезло родиться в приличной семье, а не вошкаться с полоумной матерью, тяжёлой работой и хронической нехваткой денег.