История вина в стране царей и комиссаров

2. Наука: великая виноградная чума в позднецарской Бессарабии

20 июня 1886 года Афанасий Погибко прибыл на железнодорожную станцию Телешов, расположенную в Оргеевском уезде в 25 километрах к северу от Кишинева. Будучи студентом естественного факультета Новороссийского университета в соседней Одессе, Погибко проводил летние месяцы в качестве инспектора Бессарабской филлоксерной комиссии. Несколько недель подряд он ездил по ухабистым дорогам в районе Среднего Днестра и его правобережных притоков. Находя виноградники, он, кое-как разъясняя свои полномочия землевладельцам и крестьянам, большинство из которых плохо говорили по-русски, просил разрешения провести несколько часов среди их лоз. Подобные инспекторы работали и в соседних районах Бессарабской и Херсонской губерний с 1883 года. Никаких признаков виноградной тли там никогда не находили, и это было хорошей тенденцией, поскольку на Бессарабию приходилось почти 20% производства вина в Российской империи. Но вот на виноградниках в имении Г. И. Кристи, куда Погибко явился 20 июня, он обнаружил три смежных гектара мертвых и умирающих лоз. Как учили его в Одессе, он взял лопату и открыл их верхние корни. Среди черной почвы, питавшей самые продуктивные виноградники Бессарабии, Погибко нашел причину гибели винограда. Phylloxera vastatrix – филлоксера-разорительница – питалась соком корней, впрыскивая при этом яд, не дававший лозе выздороветь. Несмотря на многолетние профилактику, наблюдение и периодическое введение карантина, «великая виноградная чума» все-таки добралась до Бессарабии1.

Погибко был не первым, кто обнаружил филлоксеру в Российской империи. Присутствие тли было подтверждено на Южном берегу Крыма в 1879 году, когда там внезапно завяли 22 гектара виноградников. В 1881 году она появилась как на диких, так и на культурных лозах в прибрежном имении близ Сухуми. В 1883 году филлоксера была обнаружена на Кубани, а в 1884‑м – в окрестностях Тбилиси и города Куба Бакинской губернии. Более того, в начале 1880‑х годов болезнь быстро распространилась по виноградникам долины Дуная и его притоков в соседней Румынии, что вызвало в Бессарабии непреходящее беспокойство по поводу адекватности местных мер профилактики в условиях столь близких международных границ2. В общем, произошедшее 20 июня 1886 года не стало большой неожиданностью. С начала 1880‑х годов губернские власти Одессы и местное научное сообщество мобилизовали свои силы против виноградной эпидемии, казавшейся почти неизбежной3. Когда известие об открытии Погибко дошло до Кишинева и Одессы, власти привели в действие план, который многие годы оттачивался на швейцарских виноградниках и во французских лабораториях. Руководящие члены Бессарабской филлоксерной комиссии прибыли в Телешов для осмотра повреждений. При ближайшем рассмотрении было обнаружено уже 9 гектаров зараженных лоз. Эксперты проследили происхождение болезни до лоз, приобретенных в эрфуртском питомнике в 1875 или же 1878 году. Они выделили 1008 рублей на надзор за двенадцатью другими участками, где Кристи посадил заграничный виноград. И приказали немедленно уничтожить зараженные лозы путем выкорчевывания и сжигания, а затем «дезинфицировать» почву химической фумигацией. Это были «радикальные меры», или «радикальный метод», – самый агрессивный инструмент из имеющихся у комиссии для остановки распространения филлоксеры.

Радикальные меры в Бессарабии в конечном счете не принесли успеха, как и во всех винодельческих регионах империи – за исключением Крыма, где топография и относительная скудность виноградников способствовали введению карантина. К 1892 году в Бессарабии филлоксерой было заражено 88 642 гектара, что составляло примерно три четверти от общей площади виноградников. Три года спустя было заражено 100 000 гектаров, или 1000 квадратных километров. Еще более болезненными потери сделал тот факт, что большинство заражений коснулось новых виноградников, как правило среди луарских и бургундских сортов, таких как шасла, пино и гаме. Общественное недовольство по поводу неэффективности радикальных мер привело к тому, что в 1895 году Бессарабская филлоксерная комиссия была упразднена. К тому времени на безуспешные попытки остановить распространение болезни по юго-западной окраине империи было потрачено 4,2 миллиона рублей. Еще значительнее эти затраты были для престижа и репутации4.

В этой и следующей главах мы рассмотрим отношения между вином, наукой и политикой царизма на рубеже веков. Уже в 1870‑х годах в Российской империи практически не было специалистов по виноделию за пределами местных виноградарских хозяйств, расположенных вдоль Черного моря. Это было связано с тем, что внутренний рынок вина на основных территориях был невелик, так как почти полностью ограничивался аристократией, а внутренний рынок отечественного вина был и того меньше. Однако в России существовало значительное научное сообщество, которое с 1880‑х годов и до конца советского периода играло колоссальную роль в определении траектории развития винной промышленности. В течение десятилетий после присоединения Крыма к империи в 1783 году многие из первых российских виноградарей мыслили себя людьми науки и, выращивая виноград, скрупулезно фиксировали метеорологические данные и характеристики почвы. На самом же деле они были натурфилософами, стремившимися каталогизировать мир, в котором жили. У них было много общего с «просвещенными бюрократами» Николаевской эпохи: наука для них олицетворяла позитивистское мировоззрение и эмпирическую дисциплину, пронизанные ценностями отчетливо западного толка5. Как отдельная, узкоспециализированная профессия, российская наука впервые была призвана на помощь виноградарскому хозяйству для борьбы с филлоксерой в 1880‑х годах. И с того момента сопровождала его постоянно. Наука играла заметную роль в дебатах о составе и определении вина в годы, предшествовавшие принятию в царской России закона о его чистоте (1914); в наращивании производства после знаменитого сталинского прославления шампанского как составной части социалистического благополучия (1936); в позднесоветских усилиях по сокращению потребления водки и крепленого вина. Таким образом, подобно американскому виноделию, представителей которого на Всемирной Парижской выставке 1900 года французские знатоки пренебрежительно называли химиками, российское виноделие – особенно в его коммерческих аспектах – чаще всего являлось научным предприятием6.

Последнее отчасти объяснялось хронологией: наука о виноградарстве и энологии возникла в конце XIX века, именно в тот момент, когда российское виноделие стало быстро развиваться. В результате Россия никогда не была привержена идее, что виноделие является ремеслом, основанным на традициях, передаваемых из поколения в поколение (хотя, как будет показано в следующей главе, российские виноделы понимали, что представлять себя таким образом часто было выгодно). Значимость науки в российском и советском виноделии также отражала своеобразную имперскую динамику вдоль Черного моря. Натаниэль Найт отмечал, что Россия, предлагая «неловкий триптих: Запад – Россия – Восток», часто подрывает «строгую дихотомию» Востока и Запада, на которой строится анализ Эдварда Саида и других авторов7. История российского виноделия еще больше усложняет эти разделения, добавляя вторую категорию между Востоком и Западом, – европейцев или европеизированных подданных империи. Присутствие последних на винодельческих территориях было побочным продуктом существовавшей в России со времен Петра I идеи, что производство и потребление вина – это признаки европейскости, важные части этикета и моделей потребления, составляющие, по Норберту Элиасу, «процесс цивилизации». Таким образом, нерусские народы Причерноморья с их давними, глубоко укорененными традициями виноделия претендовали на один из аспектов европейскости, которого не хватало ядру империи. В этом контексте наука виноградарства и энологии, которая чаще всего имела европейское происхождение, была компенсаторной; она восстанавливала имперские иерархии, перевернутые с ног на голову под влиянием странного идеологического багажа вина на периферии Европы. Наука как таковая тоже была европейской. Она служила выражением как просвещенной имперской политики России, так и ее членства в европейском концерте8.

Союз науки и государственной власти был особенно очевиден в реакции России на филлоксеру. Немногие вредители причинили больше экономических разрушений. Филлоксера распространилась из Северной Америки через глобальную торговлю живыми растениями в середине XIX века, и к началу XX века считалось, что она присутствует на двух третях виноградников мира, то есть, в общей сложности, на 6 миллионах гектаров. После того как в конце 1860‑х годов был установлен способ передачи инфекции, ученые проследили поставки американских лоз, столь любимых садоводами Викторианской эпохи, в Бордо, Англию, Ирландию, Эльзас, Германию и Португалию. Больше всех пострадала Франция, где вино составляло крупнейшую часть экспорта после текстиля и обеспечивало правительству шестую часть всех доходов. В период с 1875 по 1890 год общее годовое производство вина во Франции (без учета Алжира) упало с более чем 80 миллионов гектолитров до менее чем 25 миллионов. К тому времени, когда в начале XX века филлоксера была взята под контроль, общие затраты превысили 11 миллиардов французских франков, что больше чем вдвое превышает размер французских контрибуций по итогам Франко-прусской войны9.

Российские же убытки от эпидемии филлоксеры были сравнительно невелики – собственно, как и размер российской винодельческой промышленности10. И тем не менее столкновение России с филлоксерой было глубоко показательным: долгие годы власти упорно продолжали принимать радикальные меры, несмотря на поступавшую из Ле-Миди информацию о существовании более эффективного подхода. Виновником этого упрямства в значительной мере был Александр Ковалевский, естествоиспытатель-новатор и председатель Бессарабской филлоксерной комиссии. Родившийся в 1840 году в Витебской губернии, он воплощал в себе черты Базарова, нигилистического антигероя поколения 1860‑х годов из романа Ивана Тургенева: твердолобость, эмоциональную сдержанность, а зачастую и непреклонную приверженность науке как панацее от недугов общества. Поговаривали, что он был дружен с Михаилом Бакуниным, однако переписка Ковалевского свидетельствует, что он не проявлял особой терпимости к политике за пределами университетов, в которых работал. Как отмечала его не менее известная невестка, математик Софья Ковалевская, он был выдающимся нигилистом лишь в значении преданности лабораторным и полевым исследованиям11. В молодости Ковалевский провел два года в Гейдельберге и Тюбингене, где изучал зоологию у Генриха Бронна, палеонтолога, способствовавшего созданию биостратиграфии (занимающейся датировкой окаменелостей по слоям породы, в которых они залегают), а также переведшего на немецкий язык книгу Чарльза Дарвина «О происхождении видов». В 1862 году Ковалевский вернулся в Санкт-Петербург, чтобы писать дипломную работу по эмбриологии. Он увлекся изучением ланцетника – палочковидного полупрозрачного морского существа, считавшегося позвоночным. Ковалевский показал, что ланцетник является переходным (высшего порядка) беспозвоночным, эмбриональное развитие которого параллельно позвоночным. Вслед за этим он предпринял аналогичные исследования форонид (конских червей) и асцидий (морских червей), которые показали существенное морфологическое сходство между позвоночными и беспозвоночными. Последнее исследование привлекло внимание Дарвина, – он отметил сравнительную эмбриологию Ковалевского в работе «Происхождение человека». Наряду с его младшим братом Владимиром, эволюционным палеонтологом, известным своими исследованиями ископаемых копытных, Ковалевский стал одним из самых влиятельных сторонников идей Дарвина в России12.

Председателем Бессарабской филлоксерной комиссии Ковалевский стал в 1880 году – через шесть лет после того, как занял должность в Новороссийском университете в Одессе. До своего перехода в Санкт-Петербургский университет в 1890 году он был главным «идеологом» радикальных мер по борьбе с филлоксерой: сжигания, фумигации почвы пестицидами и карантина13. Даже переехав в Санкт-Петербург, Ковалевский оставался номинальным главой комиссии до ее упразднения в 1895 году; так, в 1893‑м он возглавлял совместную русско-французскую экспедицию по борьбе с филлоксерой на Кавказе14. Впоследствии его как никого другого обвиняли в катастрофической реакции России на филлоксеру. Землевладельцы и крестьяне считали, что он не учитывал социально-экономических издержек радикальных мер. А критики в ученом мире и за его пределами утверждали, что финансовая щедрость государства повредила здравому смыслу. Последнее обвинение было надуманным, но почти нет сомнений в том, что защита Ковалевским радикальных мер была основана на научном недоразумении.

Проследим транснациональную генеалогию этой неудачи: как так вышло, что идея, зародившаяся в лабораториях и на полевых станциях Прованса, отточенная на виноградниках швейцарских Тичино и Вале, а затем экспортированная на российский юг благодаря дружбе Ковалевского с директором французского музея, нашла благодатную почву на виноградниках Бессарабии, несмотря на все возрастающие доказательства ее бесполезности? Больше 10 лет после дискредитации пестицидов как лекарства в Западной Европе их продолжали использовать в России – в качестве центрального компонента радикальных мер. Для многих образованных обывателей и ученых применение пестицидов подкреплялось верой в то, что современная наука способна излечить и само общество. Как утверждал Дэниел Бир в отношении позднецарской России, наука, в отличие от мракобесного государства, воплощала в себе возможность реформ «в соответствии со светскими предписаниями эмпиризма и рационализма»15. Что было еще важнее для Ковалевского, необходимость радикальных мер обусловливалась необычным российским прочтением дарвиновской теории биологического видообразования, согласно которому «борьба за существование» происходит на межвидовом, а не на внутривидовом уровне16. Таким образом, эпидемия филлоксеры стала своеобразным кейс-стади, пусть и ускоренным, на тему борьбы между Vitis vinifera (виноградом обыкновенным), видом, к которому принадлежали все европейские сорта, и Vitis labrusca (виноградом лисьим), а также Vitis riparia (виноградом прибрежным) – американскими лозами, которые занесли филлоксеру в Европу, будучи невосприимчивыми к ее разрушительному действию.

В последнем отношении эта глава вносит вклад в исследовательскую работу, направленную на освещение «локальности или специфичности» российской науки17. Географ Дэвид Н. Ливингстон отмечает: хотя принято считать, что научное знание обладает универсальными, «вездесущими» свойствами, оно также является «продуктом конкретных пространств», которые сильно варьируются в зависимости от таких факторов, как местность, культурный контекст и хронология18. В борьбе с филлоксерой эти различия проявились в области теории видообразования, где российские ученые, такие как Ковалевский, были более склонны, по сравнению с коллегами на Западе, подчеркивать внутривидовое сотрудничество в ответ на нехватку ресурсов. В Бессарабской филлоксерной комиссии неортодоксальный подход Ковалевского к дарвинистской теории тесно переплетался с государственной властью и экономической необходимостью, что исключало эксперименты с альтернативными методами лечения. Для пострадавших садоводов, которые наблюдали, как их виноградники выкорчевывают и сжигают ради общего блага, суть проблемы в этом и заключалась: государственная власть была просвещена наукой, что делало ее непогрешимой. Однако вера в современную науку оставалась верой, то есть существовала вне сферы разума, а в случае с радикальными мерами – и вопреки растущему числу доказательств их бессмысленности.

Эта глава – еще и упражнение в «пересеченной истории» (histoire croisée): она призвана осветить «процесс пересечения в практическом и интеллектуальном планах» одесской политики и бессарабских виноградников – с одной стороны – и лабораторий в Марселе и Вильфранш-сюр-Мере, где проводились первые эксперименты с инсектицидами, – с другой. В основе подхода histoire croisée лежит следующая посылка: транснациональные исторические явления характеризуются специфическими пересечениями национальных контекстов, и в этих пересечениях «происходит нечто», что историки должны стремиться изучить19. Частью широкого российского заимствования из французских языка, культуры и идей, которое происходило с начала XVIII века, конкретным пересечением русского юга и французского Ле-Миди в борьбе с филлоксерой были профессиональные и личные отношения между Антуаном-Фортюне Марионом, директором Музея естественной истории в Марселе, и Ковалевским. Когда использование пестицидов, центрального компонента радикальных мер, перешло в Россию, оно превратилось из плохо работающей паллиативной меры для больных лоз во Франции в абсолютно неработающее лекарство от эпидемии в Бессарабии. Это позволяет предположить, что первопричиной катастрофического ответа России на филлоксеру было не столько то, что именно она заимствовала (технологию сомнительной полезности), сколько то, каким образом эта технология в Россию попала. Главным проводником радикальных мер из Марселя в Одессу оказался человек, уникальным образом не готовый отказаться от этого подхода, даже столкнувшись с его многочисленными неудачами.

Филлоксера была признана причиной поражения виноградников в 1868 году, когда в сильно зараженной долине Роны, недалеко от Сен-Реми, Феликс Сахут извлек из земли умирающую лозу и увидел на корнях крошечных желтых тлей. Связь между насекомыми и болезнью подтвердил в своей лаборатории Жюль-Эмиль Планшон, профессор ботаники из Университета Монпелье. Поскольку вино играло важную роль в национальной экономике, французское правительство пообещало премию в размере 300 000 франков тому, кто изобретет лекарство. В 1875 году Высшая филлоксерная комиссия рекомендовала в качестве метода лечения введение через подпочвенные инжекторы жидкого дисульфида углерода (CS2), инсектицида, отличающегося высокой воспламеняемостью и низкой температурой самовозгорания. Использование инсектицидов, как считалось, имело несколько преимуществ: ими можно было лечить уже заболевшие лозы, оно было менее дорогостоящим и более масштабируемым, чем конкурирующие варианты, и, наконец, оно соответствовало позитивистскому духу эпохи, когда современная химия уже устранила ряд проблем в сельском хозяйстве. Так, в 1840–1850‑х годах сульфат меди, действующее вещество препарата под названием bouillie bordelais, успешно применялся против другого виноградного вредителя, обитающего в Северной Америке, – грибка мучнистой росы, присутствие которого было подтверждено в Крыму в 1865 году20.

Однако к началу 1880‑х использование дисульфида углерода во Франции сошло на нет, поскольку садоводы обнаружили, что он не может полностью излечить лозы от инфекции, а утверждения о его паллиативном эффекте в лучшем случае сомнительны. Другие методы, такие как гибридизация (скрещивание лоз разных сортов), затопление виноградников в период покоя и даже электрошок, также оказались неэффективными или же неприменимыми в больших масштабах. И все же одна методика, одобренная конференцией садоводов и производителей в Бордо в 1881 году, оказалась действенной. Планшон давно заметил, что североамериканские лозы были устойчивы к болезням, которые они переносили. В 1873 году он провел несколько месяцев в США, собирая и классифицируя образцы виноградной лозы; вместе с ним работал Чарльз Райли, энтомолог из штата Миссури, который первым установил, что французская и американская виноградные тли идентичны. Коренные американские лозы, как правило, дают «лисьи» вина, – это принятое у ценителей глубоко ругательное описание намекает на пресный и животный вкус и запах в противоположность фруктовым, ореховым, травяным нотам Vitis vinifera. Планшон показал: отделить сопротивляемость американских лоз от их низкого качества с точки зрения вина можно путем прививки на американские корневища европейских привоев21. Этот метод имел важное преимущество перед использованием дисульфида углерода: он работал. Но были у него и недостатки. Как показали ранние эксперименты Планшона, не все американские лозы могли выжить на почвах Франции и не все они были невосприимчивы к филлоксере. Более того, поскольку прививка требовала пересадки миллионов американских лоз и была плохо приспособлена к механизации, она была очень дорогой. И наконец, несмотря на победную риторику так называемых американистов, выступавших в ее поддержку, прививка не излечивала больные лозы. Поэтому, когда французские виноградники медленно и неизбежно погибали, крестьяне и владельцы поместий заменяли их привитыми лозами, устойчивыми к филлоксере. Именно безуспешность альтернативных методов лечения способствовала переводу французских виноградников на привитые лозы.

Известие о французской эпидемии пришло на российский юг осенью 1869 года, когда российский посол в Париже передал губернатору Херсонской губернии письмо от президента Южного научного общества в Марселе22. В 1873 году, когда масштаб французского бедствия стал очевиден, Александр II запретил ввоз виноградных лоз и черенков, сделав тем самым практически невозможными для российских виноградарей эксперименты вроде тех, что проводились в Монпелье23. Восемь лет спустя Александр III утвердил запрет на ввоз живых растений, компоста, почвенной смеси, виноградных тычинок (используемых для перекрестного опыления таких сортов, как каберне-совиньон и птит-сира) и, наконец, листьев на Кавказ, на который приходилось более 60% производства вина в империи24

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Строганов М. В. Об употреблении вина: Пушкин и другие // Литературный текст: проблемы и методы исследования. Вып. 8: Мотив вина в литературе: Сб. науч. тр. / Отв. ред. И. В. Фоменко. Тверь, 2002. С. 24.

2

Лазареску О. Г. Вино и традиции европейского сознания (культурного «самоопределения») в «Пире во время чумы» А. С. Пушкина // Литературный текст: проблемы и методы исследования. Вып. 8: Мотив вина в литературе. С. 30–38.

3

Валуйко Г. Г. Виноградные вина. М., 1978. С. 4–5. Есть все основания для скептического отношения к публиковавшейся в Советском Союзе статистике производства, однако в случае с вином эта статистика, возможно, не завышала, а даже занижала истинный уровень производства. За закрытыми дверями советские промышленники говорили, что в начале 1970‑х гг. они занимали третье место в мире по производству вина и что годовой объем у них был выше, чем в Испании. См.: Российский государственный архив экономики (далее – РГАЭ). Ф. 468. Оп. 1. Д. 2807. Л. 70–77.

4

См., например: Kurlansky M. Cod: A Biography of the Fish that Changed the World. N. Y., 1998 [Курлански М. Треска: биография рыбы, изменившей мир / Пер. О. А. Бурлак, А. Н. Вишняковой. М., 2017. – Здесь и далее добавления к примечаниям в квадратных скобках принадлежат переводчику]; Kurlansky M. Salt: A World History. N. Y., 2003 [Курлански М. Всеобщая история соли / Пер. Н. Жуковой, М. Сухановой. М., 2007].

5

Литература по этой теме обширна, и ее становится все больше. См., например: Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca; L., 2005 [Хирш Ф. Империя наций: этнографическое знание и формирование Советского Союза / Авториз. пер. Р. Ибатуллина. М., 2022]; Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, 2001 [Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: нации и национализм в СССР, 1923–1939 / Пер. О. Р. Щёлоковой. М., 2011]; Campbell I. W. Knowledge and the Ends of Empire: Kazak Intermediaries and Russian Rule on the Steppe, 1731–1917. Ithaca; L., 2017 [Кэмпбелл Я. Знание и окраины империи: казахские посредники и российское управление в степи, 1731–1917 / Пер. А. Разина, И. Захаряевой. СПб., 2022]; Geraci R. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, 2001 [Джераси Р. Окно на Восток: империя, ориентализм, нация и религия в России / Авториз. пер. В. Гончарова. М., 2013]; O’Neill K. Claiming Crimea: A History of Catherine the Great’s Southern Empire. New Haven, 2017; Werth P. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, 2001.