Третья фиалка

Предисловие переводчика

Богатство и талант… Изредка они идут рука об руку, но чаще все же взаимно исключают друг друга, особенно в случае с художниками, многих из которых общество признает только после смерти. Это в полной мере познал на себе и герой романа Стивена Крейна «Третья фиалка» Билли Хокер, которому не занимать таланта, в отличие от денег. По воле судьбы на его пути встречается Грейс Фэнхолл, девушка из весьма состоятельной семьи, от которой он буквально теряет голову. Она, в свою очередь, всерьез его кандидатуру в мужья вроде бы даже не рассматривает, хотя и принимает ухаживания молодого человека, который для нее в первую очередь представитель богемы. Он всеми силами добивается ее расположения, она же играет его чувствами, умело задевая струнки души. Отчаявшись, Билли решает уехать, вопрос лишь в том, готова ли его отпустить Грейс…

Писателей, подобных Стивену Крейну, в мире очень мало. Прожив короткую, всего 28 лет, жизнь, своим творчеством он придал мощный толчок развитию американской литературы, в том числе выдвинув на первый план проблемы социального неравенства, о которых все знали, но до него не решались говорить вслух. Сталкиваясь с ними, его герои в весьма непривычной для того времени манере не боятся бросить вызов обществу: Билли претендует на звание живописца, хотя в глазах окружающих ему больше пристало по примеру отца всю жизнь работать на земле, в то время как Грейс своими выходками повергает в совершеннейшее смущение кумушек, выставляющих себя столпами нравственности, а на самом деле лишь с упоением перемывающих ближнему кости. Особого шарма роману придает то, что он написан широкими, пастельными мазками подлинного мастера литературного импрессионизма, любовь к которому автор привил и своему главному герою.

Знаменитый Герберт Уэллс не зря называл Стивена Крейна величайшим писателем современности. Самым значимым его произведением традиционно считается роман «Алый знак доблести», настолько популярный в США, что в 1951-м году по нему сняли художественный фильм, присутствующий на многих видеоплатформах, а в 1974-м мини-сериал.

При создании обложки книги использовалась картина «После полудня на террасе» Витторио Маттео Коркоса, современника писателя, тоже замеченного в симпатиях к импрессионизму.

Глава I

По пологому склону извилистой долины, натужно пыхтя, взбирался паровоз. С высоты своего положения на потуги черного чудища взирали серые скалы да мудрено цеплявшиеся корнями за косогор деревья.

Когда поезд наконец выпустил пассажиров на волю, те с рвением беглых каторжан ринулись вперед. На перроне небольшой горной станции воцарилась невообразимая суматоха. Поглазеть на высадку партии горожан собрались деревенские бездельники и философы. Прибывшие, навьюченные вещами, в окружении многочисленных отпрысков, стеной двинулись на возниц дилижансов. Те, в свою очередь, стеной двинулись на горожан.

Прижимая к себе чемодан и краски, Хокер неловко двинулся вниз по ступеням вагона. В этот момент висевший у него на плече мольберт сорвался и ударил по голове мальчонку, спускавшегося спиной вперед со всеми мыслимыми мерами предосторожности.

– Привет, малыш, – сказал он, – больно?

Ребенок молча поднял на него глаза, в которых тут же мелькнул проблеск интереса, будто Хокер привлек его внимание к какому-то диковинному явлению. Молодой живописец вежливо ждал, когда пацан закончит свой осмотр и придет к какому-то выводу, но тут за его спиной раздался голос:

– Роджер, что ты застрял? А ну марш вниз!

Как оказалось, другой конец мольберта перегородил дорогу няне, которая вела за руку маленькую девчушку. Мальчик продолжил свое опасливое сошествие вниз.

Возницы сбились в огромную шумную кучу, напрочь растворившую в себе индивидуальность каждого из них. С чрезвычайно важным видом, будто он – человек, гордый нести столь тяжкое бремя обязанностей, поездной носильщик стал швырять дорожные сундуки и другую кладь своим собратьям на перроне. Пробираясь сквозь толпу, Хокер услышал за плечом голос:

– Вы не видели дилижанс в «Хемлок Инн»? В пансионат?

Он повернулся и увидел молодую женщину, устремившую на него взор. Волосы молодого человека взъерошила волна удивления, и уже в следующее мгновение он отвел глаза, опасаясь, как бы незнакомка не заметила, что он ее разглядывает.

– Ну как же, – ответил он, – думаю, мне не составит труда его найти.

Одновременно с этим его внутренний голос зашелся криком: «Однако! Вот бы ее написать! Какой взгляд, сколько в нем глубины, дна не разглядеть! С ума сойти можно!»

Он яростно заметался между возницами: наверняка этот экипаж где-то здесь.

Наконец молодой художник заметил какого-то человека, наблюдавшего за его метаниями с выжидательной ухмылкой на лице.

– Эй! – воскликнул Хокер. – Вы едете в «Хемлок Инн»?

Тот кивнул.

– Вот он, ваш экипаж, – повернулся живописец к молодой женщине, которая ответила ему улыбкой.

Возница усадил Хокера с вещами в глубь дилижанса. Тот сел и подался вперед, чтобы не пропустить волнительный момент, когда девушка появится в освещенном проеме дверцы. И она действительно появилась. За ней шествовали мальчуган, девочка, няня и еще одна молодая женщина, в которой можно было тут же узнать мать этих двух ребятишек. Коротким победоносным жестом девушка указала на экипаж.

Когда они удобно расположились на сиденьях, мальчик посмотрел на Хокера и тут же его узнал.

– Мне действительно стало больно, но сейчас уже прошло, – весело заявил он.

– В самом деле? – ответил Хокер. – Я не хотел, прости.

– Ерунда, чего уж там, – продолжал парнишка, храбро болтая ножками в красных кожаных гетрах, – я никогда не плачу, когда мне больно.

С этими словами он бросил многозначительный взгляд на сестренку, которая тут же надула в свою защиту пухлые губки.

Кучер забрался на козлы, бросил пристальный взгляд на пассажиров, сидевших наверху, и весело гикнул лошадям, которые задумчиво затрусили вперед. За дилижансом клубилась пыль, маячившие впереди зеленые холмы в вечернем воздухе казались спокойными и безмятежными, их заливали косые, золотистые закатные лучи, а лимонно-розовые тона на небе свидетельствовали о том, что солнце вот-вот спрячется за горизонт. В пути кучер, видимо знакомый здесь с очень многими, то и дело перебрасывался приветствиями с встречающимися по дороге людьми; голос у него был громовым.

Дети расположились напротив Хокера и теперь, как и положено, сидели прямо, будто прилипнув к подушкам. Их огромные глаза, казалось, оценивают молодого художника.

– Как думаете, в этих краях здорово? – спросил мальчик. – Лично я считаю, что да.

– Мне здесь нравится, – ответил Хокер.

– Я буду рыбачить и охотиться. Может, даже убью медведя.

– Надеюсь.

– А вы когда-нибудь стреляли медведей?

– Нет.

– Я тоже не стрелял. Но мне ждать уже недолго, мистер Холланден обещал какого-нибудь присмотреть. У нас дома…

– Роджер, – перебила его сидевшая рядом с художником мать, – не надо думать, что всем интересны твои разговоры.

Ее вмешательство мальчика, вероятно, смутило – он молча откинулся назад и с извиняющимся видом посмотрел на Хокера. Теперь карета стала взбираться на холм, и детям, чтобы не упасть на няню, пришлось крепко схватиться за поручни.

Судьба распорядилась так, что Хокер мог наблюдать за девушкой с бездонными глазами, лишь подавшись вперед, но тем самым он бы обнаружил к ней свой интерес. Так что ему не оставалось ничего другого, кроме как ерзать на сиденье, довольствуясь мимолетными видениями щеки, руки или плеча, когда подпрыгивавшая на ухабах карета швыряла пассажиров из стороны в сторону.

Кучер приоткрыл окошко и крикнул:

– Нынче поезд опоздал на целый час! Раньше девяти часов нам ни в жисть не добраться! Хотите или нет, но добрую часть пути придется проделать в темноте.

Хокер благопристойно подождал, потом спросил:

– Да?

– Вот я ж о том и говорю, – откликнулся кучер. – Луны-то ведь нет.

Он наклонился, пытаясь рассмотреть молодого художника, и проревел:

– Эге, да ты, никак, сынок Джима Хокера?

– Совершенно верно.

– Ага. Я-то сразу смекнул, что видел тебя раньше. Теперь, стало быть, ты в городе обосновался, да?

– Ага.

– Сойдешь на перекрестке?

– Если можно.

– Так-так, значит, приехал погостить летом?

– Ну да.

– Это… если сойдешь на перекрестке, с тебя только двадцать пять центов. Юсетер берет пятьдесят, но я считаю это блажью. Так не годится. Лучше пешком идти, чем платить пятьдесят центов. Да-да. Так что я беру только двадцать пять.

Лицо Хокера приняло убийственное выражение. Он бросил мимолетный взгляд на девушку. Та без остатка была поглощена оживленным разговором с матерью мальчика и девочки.

Глава II

Когда Хокер толкнул створку ворот, из-за сломанной петли та сразу не поддалась. На него оглушительно и злобно залаял пес, тут же метнувшись к нему по траве.

– Стэнли! – закричал молодой художник. – Здравствуй, старина.

Боевой запал собаки тут же угас и сменился восторженным визгом. Чтобы выразить охватившую его радость, бело-рыжий сеттер совершил головокружительный кульбит: подпрыгнул и выгнулся фантастической дугой, чуть не коснувшись мордой хвоста. В довершение всего он несколько раз тявкнул, чтобы выпустить наружу эмоции.

– Экий ты молодец, – произнес Хокер, и сеттер в избытке чувств снова взвился в воздух.

На кухне горел огонь, и стоило собаке залаять, как дверь распахнулась. На пороге выросли две сестры Хокера: прикрыв козырьком глаза, хотя солнце давно уже село, они посмотрели в сторону калитки и хором завопили:

– Это он! – После чего выскочили из дома и, повиснув на Хокере, зачастили: – Боже праведный, это же Уилл! Уилл приехал! Как же мы рады тебя видеть!

В вихре восклицаний и вопросов, на которые Хокер не успевал отвечать, они выхватили у него чемодан, ящичек с красками и мольберт и потащили к дому.

Старушка мать сидела в кресле-качалке у стола, рядом лежали какие-то бумаги. Когда Хокер переступил порог, она как раз надевала очки, подслеповато щурясь.

– Здравствуй, мама! – крикнул молодой человек. В его глазах плескалась радость.

Мать протянула руки, обняла его за шею и что-то невнятно прошептала. Пес теперь носился по комнате, восторженно задирая вверх морду. Это несносное создание было уверено, что играет главную роль в церемонии радушного приема долгожданного гостя, полагая, что другим делать нечего, как внимательно следить за каждым его суматошным движением.

– Ты уже ужинал? – спросила мать, немного придя в себя.

Сестры без конца выстреливали в Хокера фразы:

– Папа в амбаре, Уилл. Почему ты так припозднился? Он уже хотел ехать к перекрестку, чтобы встретить дилижанс там. Может, даже в самом деле уехал. Что задержало тебя в пути? Да, слушай, у нас же новый экипаж!

– Так ты уже ужинал? – обеспокоенно повторила мать.

– Нет, – ответил Хокер. – Но…

Три женщины тут же засуетились:

– Не волнуйся, мы быстро, сейчас все будет готово.

Они устроили на кухне настоящий переполох, перекликаясь друг с другом радостными голосами; доставая новые припасы, сестрички то и дело ныряли в подвал.

На выложенной камнями дорожке, тянувшейся от амбара до входной двери, послышались тяжелые шаги, и уже в следующее мгновение со двора донесся возглас:

– Здравствуй, Уильям, вот ты и дома!

Добродушно топая, в комнату вошел седовласый отец Хокера.

– Я думал, ты заблудился. Собирался уже ехать тебя искать, – добавил он, широко улыбаясь и пожимая сыну руку. – Где ж ты так задержался?

Пока молодой человек уплетал ужин, члены семьи сидели рядом и смотрели на него горящими глазами. Сестры, разумеется, обратили внимание на его галстук, задали несколько вопросов о том, что носят в городе, и высказали по этому поводу свои соображения. Мать внимательно следила за тем, чтобы Хокер досыта поел консервированной вишни.

– В детстве ты ее так любил, – сказала она.

– Да, Уилл, – закричала младшая сестра. – Помнишь Лиль Джонсон? Помнишь, да? В июне она вышла замуж.

– Мать, комната для нашего мальчика готова? – спросил отец.

– Мы привели ее в порядок еще утром, – ответила та.

– А Джеффа Декера помнишь? – воскликнула старшая сестра. – Так его больше нет. Вот так. Ловил щук и утонул, бедолага!

– Ну и как твои дела, Уильям? – спросил отец. – Много картин продал?

– Одну, да и ту по случаю.

– Видели твои иллюстрации в майском номере «Перкинсон’з». – Он немного помолчал и тихо добавил: – Как по мне, неплохо.

– А что нового у вас?

– Без изменений, все то же самое. На прошлой неделе сорвался жеребенок, но, слава богу, бед не натворил. Я испугался, потому как запряг его в новую коляску – мы купили ее совсем недавно, – но она ничуть не пострадала. Осенью собираюсь продать скотину, не хочу возиться с ней зимой. А весной куплю небольшой табунок лошадок. Пять акров земли пришлось опять сдать в аренду Джону Уэстфоллу, потому как с одним-единственным работником я едва тут управляюсь. Жизнь вроде бы как налаживается, однако до благоденствия еще далеко.

– А у нас в школе новая учительница, – вставила слово одна из сестер.

– Уилл, ты даже не обратил внимания на мое новое кресло, – произнесла мать, показывая на кресло рукой. – Я специально поставила его здесь, чтобы ты увидел, но ты даже не заметил. Милое, правда? Отец купил его в Монтичелло на мой день рождения. Я думала, оно сразу бросится тебе в глаза.

Когда на улице окончательно стемнело, Хокер ушел в свою комнату, поднял оконную раму, сел у окна и закурил. Ноздри сладко щекотал аромат дерева и полей. Во тьме воспевали известную оду ночи сверчки. На черной кромке горы тянулись два длинных ряда светлячков – это сиял огнями «Хемлок Инн».

Глава III

У Хокера был друг-литератор по фамилии Холланден. Еще в Нью-Йорке он выразил желание провести лето в «Хемлок Инн».

– Не желаю видеть, как мир движется вперед, – заявил он, – поживу-ка я лучше немного в Салливане11.

Утром Хокер взял все необходимое для занятий живописью, вышел из дома и отправился блуждать по полям. Побродив достаточно долго, чтобы убедить себя в полном отсутствии желания направлять стопы в пансионат, он в аккурат туда их и направил. Было лишь девять часов утра, и молодой человек прекрасно понимал, что повидаться с Холланденом раньше одиннадцати нечего и надеяться, потому как друг только с чужих слов узнавал, что солнце уже встало и за окном стоит далеко не раннее утро.

Молодой художник расположился на краю зеленеющего поля, на которое отбрасывали оливковые тени деревья. Над ним нависало бледно-голубое, как на китайском сервизе, небо, усеянное небольшими разнокалиберными облаками. Но вся эта красота служила Хокеру лишь прикрытием, чтобы внушить стороннему наблюдателю мысль о том, будто он усердно делает наброски сосен на том самом холме, где сиял красными дверьми «Хемлок Инн».

Наконец пейзаж своим появлением оживил молодой человек в белом фланелевом костюме.

– Привет, Холли, отойди в сторону, не нарушай гармонию цвета, – махнул ему кистью Хокер.

Услышав, что его окликнули, владелец белого костюма опасливо опустил глаза и посмотрел себе под ноги. Потом широко улыбнулся и подошел ближе:

– Кого я вижу? Хокер! Здравствуй, старина!

Он присел на большой камень и принялся вглядываться в сосны на холсте Хокера, то и дело переводя взгляд с изображения на оригинал.

– Слушай, – вдруг произнес он, – почему бы тебе не жениться на мисс Фэнхолл?

Хокер сжимал в зубах кисть, но после этих слов тут же выхватил ее и спросил:

– Жениться на мисс Фэнхолл? На какой еще мисс Фэнхолл, черт бы тебя побрал?

Холланден обхватил руками коленку и задумчиво отвел в сторону глаза:

– Эх ты, это такая девушка…

– Что ты говоришь?

– Да-да. Она приехала накануне вечером вместе со свояченицей и небольшим выводком юных Фэнхоллов. Я так полагаю, их там штук шесть.

– Двое, – возразил Хокер, – мальчик и девочка.

– Откуда тебе… Ах да, ты, вероятно, с ними ехал. Ну конечно. Стало быть, ты ее видел.

– Так это была она? – равнодушно спросил Хокер.

– Это была она? – возмущенно передразнил его Холланден. – А то кто же!

– Вот оно что, – ответил Хокер.

Холланден вновь погрузился в размышления.

– У нее много денег, – сказал он, – просто куры не клюют. И на мой взгляд, она достаточно глупа, чтобы проникнуться к тебе симпатией, особенно с учетом твоего звания художника. Весьма зажиточная, хотя и не кичащаяся своим состоянием семья. Для тебя это было бы просто здорово. Думаю – да нет, что там, я совершенно уверен! – что она и правда достаточно глупа, чтобы проникнуться к тебе симпатией. И если бы ты не был таким безнадежным болваном…

– Холли, помолчи, сделай милость, – сказал художник.

На какое-то время Холланден действительно умолк, как его просили, но потом заговорил опять:

– Даже не догадываюсь, зачем они сюда приехали. Должно быть, у свояченицы слабое здоровье. Что-то в этом роде. Она…

– О господи! – воскликнул Хокер. – Тебе что, больше поговорить не о чем?

– Стало быть, ты ее видел, да? – спросил Холланден. – Чего же тогда ожидать от такого человека, как я? Если уж ты, старая дубина…

– Было темно, – запротестовал художник.

– Темно ему было! – сердито повторил Холланден. – А если даже и так, то что?

– Согласись, что подобные обстоятельства меняют представление о рассматриваемом предмете.

– Меняют… Скажешь тоже… К тому же на железнодорожной станции в любом случае было светло. И будь у тебя хоть капля смелости… О-хо-хо, сегодня утром я встал ни свет ни заря! Скажи-ка, ты в теннис играешь?

– Немного, – кивнул Хокер. – А почему ты спрашиваешь?

– Да так… – грустно ответил Холланден. – Барышни Вустер подняли меня еще до завтрака и потащили играть. Там полно и других сумасшедших любителей этого занятия, которые доберутся до меня в самое ближайшее время. Теннис – это ужасно.

– Как же так, ведь обычно ты не привык рвать ради кого-то жилы? – заметил Хокер.

– Так-то оно так, но там, – Холланден показал большим пальцем на пансионат, – все считают меня милым, симпатичным парнем.

– Ну, ничего, я как-нибудь приду и вытащу тебя из этого затруднения.

– Давай, – засмеялся Холланден. – Как раз сыграешь на пару с мисс Фэнхолл против меня и одной из барышень Вустер.

Заглядевшись на окрестный пейзаж, он вновь погрузился в размышления. Хокер изо всех сил пытался сосредоточить мысли на сделанном им наброске.

– Эти волосы… эти глаза… такие цвета всегда разили меня наповал, – мягко заметил Холланден.

– Какие волосы? Какие глаза? – раздраженно покосился на него Хокер. – Я начинаю подозревать, что ты рехнулся.

– Какие волосы? Какие глаза? – передразнил его Холланден, сопровождая свои слова гневным жестом. – Что бы ты понимал, чурбан несчастный…

– Ну, что касается цвета, – тихо молвил Хокер, возвращаясь к работе, – то в этом я как раз понимаю.

Он хмуро посмотрел на холст, потом перевел взгляд на поле перед ним и произнес:

– Вместо того чтобы заботиться о моем будущем, ты бы лучше подумал о себе.

– О себе! – с чувством воскликнул Холланден. – Мой дорогой друг, мое прошлое помечено мраком и тоской. Да у меня…

– Если у тебя что-то, а точнее кто-то, и есть, то только ребенок, – сказал Хокер, глядя другу в глаза.

– Ну да, конечно, – ответил Холланден, качая головой с мудростью пессимиста, – разумеется.

– Брось, Холли, – резко сбавил тон Хокер. – Я не хотел тебя обидеть, но ты просто смешон: сидишь здесь, стенаешь, разглагольствуешь о волосах и глазах.

– Ничего смешного в этом нет.

– Есть, еще как есть, и ты, Холли, это прекрасно знаешь. – Он безнадежно махнул рукой. – Зато ты ехал с ней в поезде, а потом в дилижансе.

– В поезде я ее не видел, – возразил Хокер.

– Зато видел в экипаже. Ах ты, старый плут! Я ночи не сплю, а он спокойно сидит и сказки мне рассказывает.

Холланден спрыгнул с камня и схватил Хокера за плечи.

– Прекрати! – сказал художник.

– Старый плут, ты мне соврал! Соврал! Ну, держись, черт бы тебя побрал, она как раз направляется к нам!

Глава IV

Через несколько дней Холланден, обращаясь к другу, сказал:

– По моим подсчетам, в «Хемлок Инн» сейчас сорок два человека. Из них полтора десятка дам среднего возраста, выступающих с позиций воинствующей благопристойности. Зачем приехали сюда, непонятно, разве что оказаться на одной территории с кем-то еще и испортить всем настроение. Они собираются вместе на крыльце и проверяют на прочность характеры с таким важным видом, будто составляют собой небесный суд присяжных. Приехав в сюда, я тут же окинул окрестности внимательным взглядом, увидел это благородное собрание и закричал: «Вот и они!» Потом, едва переодевшись, влился в их общество в попытке его умиротворить. Теперь практически каждый день я сажусь среди них и вру как заведенный. В глубине души я, конечно, считаю, что их надо повесить, но внешне буквально сочусь восторгом. Знаешь, одна из них не выходила наружу уже восемь дней подряд. Этим утром я сказал ей: «Продолжительные прогулки на свежем воздухе приносят огромную пользу, мэм». А еще я без конца талдычу: «Ваша прямота просто очаровательна!» Разумеется, мне прекрасно известно, что в соответствии с великим законом вселенского равновесия эта ассамблея кумушек считает себя идеальной, а всех остальных – порочными. Но я держусь, дружище. Я расточаю им комплименты. Как следствие, худшим, что мне приходилось от них слышать, была фраза: «А ведь этот мистер Холланден совсем не такой, как другие!» Хм, для литератора это совсем неплохо. – Холланден на минуту задумался и добавил: – Я не иронизирую. Они – славные жены, замечательные матери и все такое прочее. Да что там, ты и сам знаешь. Но до чего же они консервативны! Очень консервативны, – повторил он. – Ненавидят все радикальное. Просто терпеть не могут. Полагаю, потому, что и сами когда-то были такими. Иногда в своих суждениях попадают в самую десятку. Что немудрено, ведь если стрелять такими залпами, кого-нибудь обязательно заденешь. Чтоб их черти забрали!

Хокер наконец осмелился задать глубокомысленный вопрос:

– И откуда такие только берутся? Подумать только, почти в каждом летнем пансионате…

– Вот-вот, – подхватил Холланден, – почти в каждом пансионате. Специально изучая этот вопрос, я установил, что подобного рода собрание является чуть ли не предметом меблировки в таких местах.

– Вне всяких сомнений, – согласился Хокер. – Зимой, казалось бы, их нет и в помине, но стоит заглянуть в какой-нибудь семейный пансионат, как только начинает пригревать солнце, тут же обнаруживается, что…

– Это уж точно, – кивнул Холланден, – будь уверен. Кстати, у тебя в характере нет изъянов, слишком явно бросающихся в глаза?

– Нет, – ответил Хокер, немного подумав. – Из недостатков у меня только один, хотя и основополагающий – бедность.

– Ну да, ну да, – промямлил Холланден. – Это-то и плохо. Ручаюсь, они вцепятся в тебя мертвой хваткой. Особенно когда ты зачастишь сюда, чтобы видеться с мисс Фэнхолл.

Хокер бросил на друга гневный взгляд и заметил:

– Да, в разговорах ты отличаешься поистине дьявольской прямотой.

– Дьявольской прямотой, говоришь? – воскликнул Холланден. – Да эта, как ты называешь, дьявольская прямота не идет ни в какое сравнение с твоими нежными чувствами к мисс Фэнхолл, которые бросаются в глаза примерно так же, как женская нижняя юбка на живой изгороди.

– Для тебя, прожженного кота, они, может, и очевидны. Но из этого еще не следует, что их также заметят твои старые курицы.

– Уверяю тебя, стоит им посмотреть на тебя повнимательнее, как они тут же все поймут. Это плохо. Я бы даже сказал, очень плохо. Что с тобой? Неужели ты раньше никогда не влюблялся?

– А вот это уже не твое дело, – буркнул Хокер.

Холланден помолчал несколько мгновений и наконец признал:

– Ну, хорошо, то, что ты влюбился, это, конечно, правильно, но я не могу видеть, как глупо ты себя ведешь.

Лицо Хокера вспыхнуло от гнева.

– Повторяю: это не твое дело! – выкрикнул он и посмотрел собеседнику в глаза.

Холланден со значительным видом хлопнул себя по коленкам и заявил:

– Да, так оно и есть! Только в сто раз хуже, чем я думал. По-моему, у тебя в голове полная каша.

– А если даже и так? – ответил Хокер и махнул рукой, выражая этим жестом все свое отчаяние.

Холланден посмотрел на него критически.

– Скажи-ка, – воскликнул он с белозубой улыбкой, – а если ее завтра не будет на пикнике? Ты ведь не забыл про пикник? Утром она сказала, что еще не знает, сможет ли пойти. Насколько мне известно, к ним из Нью-Йорка должен кто-то приехать. Тебя это что, убьет? А?