Клуб самоубийц

– Председатель сейчас придет, – сказал он, уходя и кивнув на прощанье головой.

Через двустворчатую дверь в кабинет доносились из соседней комнаты голоса. Потом там хлопнула пробка шампанского. Послышался взрыв смеха поверх гула разговоров. Единственное большое окно кабинета выходило на реку и на плотину, и по расположению фонарей принц и полковник догадались, что дом находится недалеко от Чэринг-Кросского вокзала. Мебель была очень скудная с протертой до нельзя обивкой. Посредине стоял круглый стол со звонком, по стене висели на деревянных вешалках верхние пальто и шляпы.

– В какой это вертеп мы попали? – сказал Джеральдин.

– За этим-то я и пришел, чтобы посмотреть, – возразил принц. – Если окажется, что они держат здесь у себя живых чертей, то для нас будет тем забавнее.

Двустворчатая дверь отворилась и пропустила человека. С ним вместе ворвался в комнату гул голосов. Перед посетителями стоял сам страшный председатель клуба самоубийц. Ему было на вид лет пятьдесят или больше. Он вошел размашистой походкой. На щеках у него были густые бакенбарды, на голове, на самой маковке, большая лысина. Серые глаза были прищурены, но в них временами сверкал яркий блеск. Во рту он держал сигару, передвигая ее все время губами и языком то направо, то налево. На нем был светлый костюм, из-под которого виднелся широкий полосатый воротник сорочки. Под мышкой у него была записная книга. Он окинул незнакомцев пронзительным взглядом и сказал, закрывая за собой дверь:

– Добрый вечер! Мне сказали, что вы желаете со мной поговорить.

– Мы желаем, сэр, записаться в клуб самоубийц, – ответил полковник.

Председатель повертел несколько раз сигару во рту.

– Что такое? – резко переспросил он.

– Извините, сэр, но я полагал, что вы именно то лицо, которое может нам дать об этом клубе более подробные сведения, – отвечал полковник.

– Я? – вскричал председатель. – О клубе самоубийц? Понимаю. Это очень резвая шалость по случаю «дня всех безумцев». Я могу охотно простить ее двум джентльменам, повеселевшим от хорошей выпивки, но все-таки, господа, надобно на этом и кончить.

– Называйте ваш клуб, как хотите, – сказал полковник, – но только за этими дверями у вас собралась компания, и мы желаем к ней присоединиться.

– Сэр, вы ошиблись, – коротко возразил председатель. – Это совершенно частная квартира, и вам следует немедленно ее оставить.

Во время этого короткого разговора принц спокойно ждал на своем стуле. Полковник обернулся к нему и посмотрел, как бы говоря взглядом: «отвечайте и уходите ради самого Бога!» Тогда принц вынул изо рта сигару и сказал:

– Я пришел сюда по приглашению одного из ваших, с которым познакомился. Вероятно, он вам уже сообщил о моем намерении поступить к вам в члены. Позвольте вам напомнить, что с лицом в моем положении нельзя поступать так грубо. Обыкновенно я человек очень смирный, но позвольте вам сказать, любезный сэр, что вы или должны сделать для меня то, о чем вам уже было сказано, или вам придется горько раскаяться в том, что вы продержали меня у себя в передней.

Председатель громко рассмеялся.

– Вот это настоящий разговор, – сказал он. – И вы настоящий мужчина, какими все должны быть. Вы нашли дорогу к моему сердцу и можете теперь делать со мной что хотите. Будьте любезны, – обратился он к полковнику, – посидите несколько минут отдельно. Я сперва желаю кончить дело с вашим товарищем, а некоторые наши клубные формальности требуют непременно небольшой секретной беседы с каждым вступающим новым лицом.

С этими словами он отворил дверь в маленький кабинетик и ввел туда полковника.

– Вам я верю, – сказал он Флоризелю, как только они остались одни, – но уверены ли вы в своем друге?

– Не настолько, как в самом себе, хотя у него есть еще более сильные побуждения, чем у меня, – отвечал Флоризель, – принять его в члены можно совершенно безопасно, за это я, безусловно, ручаюсь. Самый упрямый человек не согласится остаться в живых при таких условиях, какие сложились у него. Он уличен в нечистой игре в карты.

– Да, могу и я сказать, это очень важная причина, – заметил председатель. – У нас есть еще один с таким же случаем, и я в нем уверен вполне. А вы сами служили в военной службе, позвольте вас спросить?

– Служил, – отвечал принц, – но уже давно ее оставил: я слишком ленив.

– А вам самим почему, собственно, надоело жить? – продолжал председатель.

– Я разорился, а работать не могу и не умею, – отвечал принц. – Я неисправимый лентяй.

Председатель опешил.

– Но ведь этого же очень мало, – сказал он.

– У меня нет ни копейки денег, – поспешил добавить Флоризель, – совершенно ничего нет. При моей лени это – полнейшая гибель.

Председатель несколько минут повертел во рту свою сигару, пуская дым прямо в глаза кандидату в члены клуба, но тот выдержал это испытание, нисколько не смущаясь.

– Если бы у меня не было такой опытности, – сказал, наконец, председатель, – то я бы должен был вам отказать. Но я знаю хорошо свет. Я знаю, что пустые причины оказываются в таких случаях самыми сильными. И когда мне кто-нибудь так понравится, как понравились вы, сэр, то я всегда предпочитаю сделать отступление от устава, чем отказать такому человеку.

Принц и полковник, один после другого, подверглись длинному и подробному допросу. Принц допрашивался наедине, а Джеральдин в присутствии принца, так что председатель клуба мог следить за выражением лица первого, когда второй находился под усиленным перекрестным допросом. Результат получился удовлетворительный. Председатель записал в книгу краткие сведения об обоих вступающих и предложил им подписать клятвенное обещание. Вступающие давали присягу на пассивнейшее, безусловное повиновение, и за малейшее нарушение присяги им грозила самая полная потеря чести и не оставлялось ни малейшего утешения от религии. Флоризель подписал присягу, но не без содрогания, а полковник последовал его примеру, имея совершенно убитый вид. Тогда председатель принял от них вступительный взнос и без дальнейших церемоний ввел их в курительную комнату клуба самоубийц.

Курительная комната клуба самоубийц была одинаковой высоты с кабинетом, из которого в нее вела дверь, но гораздо больше, и оклеена бумажными обоями под дуб. В комнате ярко топился камин, и горели многочисленные газовые рожки. Присутствующих членов принц и полковник насчитали около восемнадцати. Почти все они курили и пили шампанское. Царила лихорадочная веселость, но с внезапными мрачными паузами.

– Тут все в сборе? – спросил принц.

– Нет, половина только, – ответил председатель. – Если у вас есть деньги, то обычай требует, чтобы вы угостили шампанским. Оно, во-первых, отлично поднимает у всех дух, а во-вторых, дает мне некоторый побочный доход.

– Гаммерсмит, распорядитесь шампанским, – сказал Флоризель.

Он повернулся и начал обходить всех присутствующих. Привыкнув к роли хозяина в самом высшем кругу, он очаровывал и покорял каждого, к кому подходил и с кем разговаривал. В его обращении было вообще что-то властное, подчиняющее, а его необыкновенная холодность в особенности должна была импонировать такому полусумасшедшему обществу. Переходя от одного к другому, Флоризель пристально глядел и внимательно слушал, что говорилось кругом, так что очень скоро он составил себе полное представление об обществе, в котором теперь находился. Как и во всех подобных собраниях, преобладал один тип: самая зеленая молодежь, с наружностью вполне интеллигентной, но с очень малыми признаками силы и тех качеств, которые дают человеку успех. Почти не было никого старше тридцатилетнего возраста, зато было много таких, которые не достигли еще и девятнадцати лет. Они стояли, облокачиваясь на стол и переминаясь на ногах; курили нервно, сильно затягиваясь и часто бросая сигары. Некоторые разговаривали, как следует, но разговор большинства являлся прямым результатом нервного возбуждения и был какой-то бессмысленный и бессодержательный. Всякий раз, когда приносили новую бутылку шампанского, все оживлялись и становились веселее. Сидели только двое – один на кресле в углублении окна, низко опустив голову и глубоко засунув руки в карманы, а другой на большом диване около камина, причем он обращал на себя внимание своим резким несходством с окружающими. Ему было, вероятно, лет сорок с небольшим, но он казался, по крайней мере, лет на десять старше. Флоризель подумал, что он никогда, кажется, не встречал человека, более некрасивого от природы и более истощенного болезнями и излишествами. Это были только кожа да кости, причем часть тела была в параличе. На глазах у него были очки такой необыкновенной силы, что зрачки сквозь стекла казались непомерно увеличенными и совершенно искаженными. Кроме принца и председателя клуба, он один из всех остальных держал себя совершенно спокойно и с достоинством, как в обыкновенной жизни.

Члены клуба, нельзя сказать, чтобы держали себя особенно прилично. Одни хвастались некрасивыми поступками, которые их довели до необходимости искать себе убежища в смерти, а другие слушали без малейшего неодобрения. Относительно нравственных суждений в клубе установилось безмолвное соглашение. Вступающий в клуб получал право на невменяемость, как в могиле. Пили за будущую память друг о друге, пили в память знаменитых самоубийц в прошлом. Высказывались различные взгляды на смерть: одни находили, что смерть есть не более как мрак и прекращение всего; другие надеялись, что среди этого мрака совершится восхождение к звездам и общение с могуществом святых.

– За вечную память барона Тренка, образцового самоубийцы! – воскликнул кто-то. – Из тесной кельи он перешел в еще теснейшую, а оттуда к свободе.

– Я бы желал только ничего не видеть и не слышать, – сказал другой. – Глаза завязать, а уши заткнуть ватой. Но только на свете не найдется для этого достаточно ваты.

Третий говорил о тайнах будущей жизни, четвертый уверял, что никогда не вступил бы в этот клуб, если бы не начитался Дарвина.

– Я Дарвину верю и никак не могу смириться с фактом, что я произошел от обезьяны, – говорил этот замечательный самоубийца.

В общем, принц был сильно разочарован манерами и разговорами членов клуба.

– По-моему, – говорил он про себя, – тут совершенно не из-за чего так много волноваться. Раз человек решил покончить с собой, предоставьте ему, ради Бога, сделать это по-джентльменски. А эти все волнения и глупые разговоры я нахожу совершенно неуместными.

Тем временем полковник Джеральдин предавался самым мрачным опасениям. Клуб и его правила оставались для него еще тайной, и он беспокойно оглядывал всю комнату, подыскивая, кто бы мог ему все как следует объяснить. Тут он случайно взглянул на разбитого параличом господина в сильных очках. Заметив, что этот господин держит себя очень спокойно, полковник попросил председателя, который хлопотливо то входил, то выходил из комнаты, представить его джентльмену на диване. Председатель хотя и заметил полковнику, что в здешнем клубе такие формальности совершенно излишни, однако, представил мистера Гаммерсмита мистеру Мальтусу.

Мистер Мальтус с любопытством поглядел на полковника и пригласил его сесть с собой рядом по правую руку.

– Вы только что поступили и желаете ознакомиться с клубом? – сказал он. – Вы как раз подошли к настоящему источнику. Я здесь уже давно. Вот уже два года, как я в первый раз посетил этот очаровательный кружок.

Полковник перевел дух. Ему стало легче дышать. Если мистер Мальтус ходит сюда вот уже два года, следовательно, принц не подвергается особенно большой опасности в один вечер. Но Джеральдин все же был удивлен и подумал, нет ли тут мистификации.

– Как два года?! – воскликнул он. – Я думал… но нет, вы, разумеется, пошутили.

– Нисколько, – мягко ответил мистер Мальтус. – Мой случай особенный. Я, собственно говоря, совсем не самоубийца. Я скорее почетный член клуба. Мое болезненное состояние и любезность председателя являются причинами, почему я пользуюсь известными льготами. Кроме того, я вношу за это повышенную плату… Иначе мое счастье было бы просто изумительно и невероятно.

– Боюсь, что мне придется попросить у вас дальнейших объяснений, – сказал полковник. – Позвольте вам напомнить, что я до сих пор лишь поверхностно знаком с правилами нашего клуба.

– Обыкновенный член клуба, ищущий себе смерти, вот как вы, ходит сюда каждый вечер, пока судьба над ним не сжалится, – объяснил мистер Мальтус. – Он может, если у него нет денег, жить и столоваться у председателя: это не роскошно, но вполне удобно и прилично. Могло бы быть хуже ввиду незначительной подписки. В то же время и общество председателя чего-нибудь стоит, ведь он очень хороший человек.

– В самом деле, я от него в восторге.

– Нет, вы еще его не знаете, – сказал мистер Мальтус. – Это замечательно интересный товарищ. Какие рассказы знает! Какой циник! Жизнь он изучил замечательно. Другого такого развратника, я убежден, не найдешь во всем христианском мире.

– И он здесь тоже на правах почетного члена, подобно вам, не в обиду будь сказано? – спросил полковник.

– Да, но только совсем в другом смысле, чем я, – отвечал мистер Мальтус. – Меня пока щадят, но в конце концов я все-таки должен буду исчезнуть. А он никогда в карты сам не играет. Он только тасует и сдает и вообще управляет клубом. Это замечательно ловкий, изворотливый человек. Три года он занимается этим делом, практикует, так сказать, свое артистическое призвание, и за все время ни разу не возникло ни малейшего подозрения. Он точно вдохновляется откуда-то свыше. Вы, без сомнения, помните один случай, наделавший много шума полгода тому назад, как один господин нечаянно отравился в аптеке? Это было подстроено замечательно умно и тонко и притом совершенно безопасно.

– Вы меня удивляете, – сказал полковник. – И что же, этот господин был… – полковник чуть-чуть не сказал, одною из жертв клуба, но опомнился и произнес: – одним из членов клуба?

Тут он сообразил, что и сам мистер Мальтус говорит о смерти далеко не в любовном тоне, и торопливо прибавил:

– Но я все-таки еще блуждаю здесь впотьмах. Вы говорите о каком-то тасовании карт, о сдаче. Для чего это делается? Я заметил, что вы скорее не желаете умирать, чем наоборот, и потому меня интересует узнать, что, собственно, привело вас сюда?

– Вы совершенно верно сказали, что впотьмах, – отвечал, оживляясь, мистер Мальтус. – Этот клуб – храм отравы. Если бы не мое слабое здоровье, я бы здесь бывал гораздо чаще. Это мое теперь единственное, мое, можно сказать, последнее развлечение, но часто пользоваться им для меня было бы вредно. Знаете, сэр, я все испытал в жизни, все без исключения, и могу сказать, что почти все на свете оценивается неверно. Многие играют в любовь. Я положительно не признаю любовь за сильную страсть. Сильная страсть – это страх. Вот где сильная страсть. Если вы хотите сильных ощущений, играйте в страх. Чтобы испытать напряженную радость жизни, нужно испытать напряженный страх за нее. Позавидуйте мне! Позавидуйте мне, сэр! – прибавил он с хохотом. – Я – трус!

Джеральдин насилу удержался, чтобы не выразить своего отвращения к этому жалкому человеку, но сделал над собой усилие и продолжал наводить справки.

– Но как же, сэр, можно продлить такое ощущение искусственно? – спросил он. – Чем это достигается? Каким способом можно держать человека в подобной неизвестности?

– Сейчас я вам объясню, как выбирается у нас жертва на каждый вечер, – отвечал мистер Мальтус. – И не только сама жертва, но и еще один член клуба, который является тут как бы его уполномоченным и как бы жрецом смерти для данного случая.

– Боже мой! – сказал полковник. – Неужели они друг друга убивают?

Мистер Мальтус утвердительно кивнул головой.

– Этим путем устраняется тягость самоубийства, – объяснил он.

– Как! Боже милостивый! – воскликнул полковник. – Да неужели же такие вещи возможны среди людей, рожденных женщинами? Неужели я… или вы… или мой друг, скажем – неужели кто-нибудь из нас может сделаться убийцей? О, какая гнусность!

Он хотел вскочить в ужасе, но встретился с глазами принца. Тот смотрел на него пристально и сердито. В одну минуту Джеральдин успокоился.

– Впрочем, в конце концов, почему же нет? – прибавил он. – И раз вы говорите, что игра очень интересная – vogue la galère! Буду делать то же, что и все!

Мистер Мальтус испытал острое и жгучее наслаждение от удивления и отвращения полковника. Он хвалился своей злостью и испорченностью. Ему нравилось видеть, как другой дает волю великодушному чувству, тогда как он сам, по своей совершенной испорченности, сознает себя выше подобных ощущений.

– Вот видите, – сказал он, – как только у вас прошла первая минута изумления, вы сейчас же успели оценить всю прелесть нашего кружка. Вы можете видеть, как здесь скомбинировано возбуждение игорного стола, дуэли и римского цирка. Язычники умели хорошо устраивать подобные вещи. Я в восторге от утонченности их выдумок. Но все же они оставили на долю христианской страны достигнуть таких крайних пределов, такой квинтэссенции, такого абсолюта в остроте ощущений. Вы поймете, какими пресными, какими безвкусными должны казаться все прочие наслаждения человеку, попробовавшему этого самого. Игра у нас, – продолжал он, – разыгрывается очень просто. Берется целая колода карт – да, впрочем, будет гораздо лучше, если вы сами посмотрите, своими глазами, как это делается. Не дадите ли вы мне вашу руку – опереться? Я, к несчастью, разбит параличом.

Действительно, как только мистер Мальтус начал описывать игру, растворилась другая пара створчатых дверей, и все члены клуба стали довольно поспешно проходить в соседнюю комнату. Комната была похожа на предыдущую, но обставлена несколько по-другому. Посередине стоял длинный зеленый стол, за которым сидел председатель и с особенной тщательностью тасовал колоду карт. Опираясь одной рукой на палку, а другой на руку полковника, мистер Мальтус добрался до стола с таким трудом, что все прочие члены уже успели занять места прежде, чем присоединились к компании он, полковник и дожидавшийся их принц. Вследствие этого им троим достались места на нижнем конце стола.

– Колода в пятьдесят две карты, – монотонно объяснял мистер Мальтус. – Следите за тузом пик: это – карта смерти, и за тузом треф – кому он достанется, тот должен помогать делу – понимаете? Счастливец вы, молодой человек! – прибавил он. – У вас хорошее зрение, вы можете следить за игрой. А я, увы! не могу различить на столе туза от двойки.

И он принялся напяливать себе на нос вторые очки.

– По крайней мере, я хоть лица-то буду видеть, – пояснил он.

Полковник наскоро передал принцу все, что он узнал от почетного члена. Принц почувствовал смертельный холод в сердце, и оно у него сжалось, как в тисках. Он с трудом дышал и смущенно оглядывался по сторонам.

– Один смелый шаг, и мы можем улизнуть, – прошептал полковник.

Это напоминание ободрило принца.

– Молчите! – сказал он. – Покажем, что мы способны по-джентльменски поставить ставку, как бы серьезна она ни была.

К нему вернулось внешнее спокойствие, хотя сердце сильно билось, и в груди он чувствовал неприятное жжение. Он оглянулся кругом. Члены клуба сидели спокойно и внимательно. Все были бледны, но всех бледнее мистер Мальтус. Он вытаращил глаза; голова у него тряслась, руки машинально, тянулись к трясущимся, побледневшим губам. Было очевидно, что почетному члену клуба мучительно достается его членство.

– Внимание, господа! – сказал председатель.

Он начал медленно сдавать карты кругом стола в обратном направлении, делая перерыв всякий раз, пока получавший карту не открывал ее. Почти каждый открывал карту не сейчас, а после некоторого колебания, часто пальцы не слушались игрока и долго скользили по изнанке карты, прежде чем она повертывалась лицевой стороной. По мере того как очередь приближалась к принцу, он чувствовал, что волнение в нем все усиливается и готово его задушить, но у него была, очевидно, жилка игрока, потому что он в то же время с удовольствием ощущал прилив какого-то странного наслаждения. Ему досталась девятка треф; Джеральдину выпала тройка пик; даму червей открыл у себя мистер Мальтус и даже не мог удержаться от вздоха облегчения. Молодой человек с кремовым пирожным почти сейчас же вслед за ним открыл туза треф и замер от ужаса, не выпуская карты из руки. Он пришел сюда не для того, чтобы убивать, а чтобы самому быть убитым. Принцу сделалось до такой степени его жаль, что он почти забыл о том, что он и сам вместе со своим другом только что подвергался точь-в-точь такой же опасности.

Кончился полный круг, а роковая карта не вышла. Игроки затаили дыхание. Дышали отдельными редкими вздохами. Председатель продолжал сдавать. Принц получил другую трефовку; Джеральдин бубновку; но когда мистер Мальтус вскрыл свою карту, он страшно вскрикнул и, забыв о своем параличе, привстал и сел опять. У него оказался туз пик. Почетный член все играл, играл этими ужасами – и вот доигрался.

Разговор почти разом оборвался. Игроки перестали сидеть в прямых позах и начали вставать из-за стола, группами по двое и по трое переходя в курильню. Председатель потянулся и зевнул, как человек, кончивший свои дневные занятия. Но мистер Мальтус продолжал сидеть на своем месте, положив руки на стол, а на руки голову – пьяный, неподвижный, как брошенная вещь.

Принц и Джеральдин вышли из клуба вместе. На холодном ночном воздухе им вдвое яснее представился весь ужас того, что они только что видели.

– Это ужасно! – воскликнул принц. – Связать себя присягой в таком деле! Допустить, чтобы эта ужасная торговля продолжалась безнаказанной и с выгодой! Но что же мне делать? Я не могу изменить данному слову.

– Вы, ваше высочество, не можете, – возразил полковник, – потому что ваша честь в то же время и честь всей Богемии. Но я своему слову изменить могу, потому что моя честь принадлежит только мне лично.

– Джеральдин, – сказал принц, – если ваша честь потерпит ущерб от какого-нибудь из приключений, в которые я вас завлеку, то я никогда не прощу этого ни вам, ни себе, а последнее, я знаю, огорчит вас еще больше.

– Жду приказаний вашего высочества, – сказал полковник. – Не пора ли нам уходить?

– Да, да, – сказал принц. – Позовите, ради Бога, кэб. Отвезите меня домой спать; быть может, мне удастся заснуть и во сне позабыть эту неприятную ночь.

Тем не менее он старательно прочитал надпись на воротах дома, прежде чем уехать.

На другое утро, как только принц проснулся, полковник Джеральдин подал ему газету с отмеченной статьей следующего содержания:

«Грустное происшествие. – Сегодня в два часа ночи мистер Бартоломью Мальтус, проживавший в доме № 16 на Чепстоуской площади, в Вестбурн-Грове, возвращаясь из гостей, упал через перила Трафальгарского сквера, причем проломил себе череп и сломал одну руку и одну ногу. Смерть была моментальная. Мистер Мальтус шел с одним знакомым и в момент несчастья нанимал себе кэб. Мистер Мальтус страдал параличом, так что в его падении нет ничего удивительного. Несчастный джентльмен был хорошо известен в самом лучшем обществе. Его смерть очень многих глубоко огорчит».

– Если чьей душе следовало бы сейчас же после смерти попасть прямо в ад, то именно душе этого паралитика, – заметил Джеральдин. – Я уверен, что он как раз туда и угодил.

Принц закрыл лицо обеими руками и молчал.

– Я почти рад, что он умер, – продолжал полковник, – туда ему и дорога. Но за молодого человека с кремовыми пирожками у меня, по правде сказать, сердце обливается кровью.

– Джеральдин, – сказал принц, открывая лицо, – этот несчастный юноша еще вчера был невинен, как и мы с вами, а сегодня утром на его душе уже лежит кровавый грех. Когда же я вспоминаю об этом председателе, у меня, я не знаю, что делается в груди. Я положительно недоумеваю, как мне поступить; но сделать что-нибудь я должен, и этот негодяй от моих рук не уйдет – вот как Бог свят! Какое для нас испытание, какой нам урок эта вчерашняя игра в карты!

– И пусть он больше никогда не повторяется, – сказал полковник. – Довольно одного раза.

Принц так долго не отзывался, что Джеральдин даже встревожился.

– Вам больше и думать нечего туда ходить, – продолжал он. – Вы уже и так слишком много выстрадали, слишком много видели ужасов. Повторять подобный риск совершенно несовместимо с теми обязанностями, которые налагает на вас ваш сан.

– Это вы правильно говорите, и я сам не особенно доволен своим решением, – отвечал принц Флоризель. – Увы! Каким вы саном человека не облеките, он все-таки останется человеком. Никогда у меня не было такого острого ощущения своей слабости, как теперь. Но что же мне делать? Это сильнее меня. Разве я могу не принять участия в судьбе того молодого человека, который ужинал с нами всего лишь несколько часов тому назад? Разве я могу предоставить председателю клуба спокойно продолжать свое бесчестное дело? Разве я могу начать такое увлекательное приключение и не довести его до конца? Нет, Джеральдин, вы требуете от принца больше того, что он может сделать. Сегодня ночью, мы еще раз займем свои места за столом в клубе самоубийц.