Мастер Баллантрэ

Я ничего не ответил, а взглянул только вопросительно на мистера Генри, давая ему этим понять, что я жду сначала его приказаний.

– Пока мастер Баллантрэ находится здесь, в нашем доме, я попросил бы вас, мистер Маккеллар, исполнять его желания, как будто это мои, – сказал мистер Генри. – Извините, что мы постоянно утруждаем вас то одним, то другим поручением, и потрудитесь, пожалуйста, выслать человека, который снес бы в дом вещи мастера Баллантрэ.

На словах «выслать человека» он сделал особенное ударение.

Этими словами мистер Генри сделал косвенное замечание своему старшему брату, а тот был настолько нахален, что, взглянув на меня сбоку, процедил сквозь зубы:

– Потрудитесь распорядиться, «раболепный» мистер Маккеллар. Можно вас так назвать?

Мне кажется, что если бы мне обещали целое королевство за то, чтобы я в эту минуту открыл рот, я и то бы не решился выговорить слово, до такой степени злость и досада сдавили мне горло. Я, кажется, готов был лучше сам снести вещи в дом, чем сказать что-нибудь. Я молча повернулся и пошел по аллее, по направлению к заливу. Было уже совершенно темно, и я, не думая о том, куда я иду и зачем, и позабыв о поручении, которое мне было дано, шел все дальше и дальше вперед, когда я впотьмах наткнулся на вещи мастера Баллантрэ и чуть-чуть не сломал себе, наткнувшись на них, ноги.

Странно, когда я раньше шел за мастером Баллантрэ и нес два пакета, я даже не заметил, что они настолько тяжелы, теперь же я с трудом мог поднять один из них. Вследствие этого мне пришлось сделать тот же путь два раза, снести в дом сначала один пакет, а затем другой, и это заняло у меня довольно много времени, так что я в зал к ужину явился позднее, чем обыкновенно.

Когда я вошел в комнату, приветствия уже кончились, и все общество сидело за столом и ужинало, и когда я взглянул на свое обычное место, то я с болью в сердце заметил, что оно уже занято, и что для меня за столом прибора нет. Мастер Баллантрэ не успел переступить порог дома, как он причинил мне уже две неприятности.

Он первый заметил меня, когда я вошел и с недовольным видом остановился у порога двери. Он вскочил со своего места и сказал:

– Ах, виноват, кажется, я занял место добрейшего мистера Маккеллара. Джон, накрой еще прибор. Я вовсе не желаю расстраивать обычной компании, и стол настолько велик, что мы все отлично поместимся за ним.

Я положительно не верил ни своим ушам, ни своим глазам, когда я услышал, как мастер Баллантрэ, ласково взяв меня за плечи и весело смеясь и извиняясь передо мной, подвел меня к моему обычному месту и усадил. Усадив меня, он стал за стул лорда, и в то время, как Джон накрывал прибор, ласково смотрел на старика. Старик поднял голову и взглянул на сына, и во взглядах как отца, так и сына я прочел такую нежность, что я пришел даже в изумление от такой трогательной сцены.

И в продолжение всего ужина мастер Баллантрэ держал себя удивительно ровно и любезно со всеми. Он не сказал ни одного резкого слова, не позволил себедаже подтрунить над кем-нибудь, он не говорил даже на английском языке, на котором он привык объясняться, так как он казался ему недостаточно мягким, а говорил мягким шотландским языком; все его манеры отличались изяществом, он относился ко всем без исключения с удивительным вниманием, но нисколько не пересаливал, а был любезен в меру. Он угощал меня вином, предлагал мне выпить с ним за мое здоровье, шутил с Джоном, гладил руку отца, рассказывал о различных забавных происшествиях, приключившихся с ним во время его путешествия, вспоминал о прошедших счастливых днях в доме своего отца и производил такое чарующее впечатление как своим поведением, так и своей красотой, что я не удивлялся тому, что миссис Генри и милорд восторгались им, и что в то время, как они смотрели на него, лица у них сияли.

Как только ужин кончился, миссис Генри встала и собралась уходить к себе в комнату.

– Вы прежде никогда не имели этой привычки, Алисон, – сказал мастер Баллантрэ.

– Да, но я имею эту привычку теперь, – сказала миссис Генри (она сказала неправду), – и поэтому, Джемс, позвольте мне пожелать вам спокойной ночи, а также поздравить вас с тем, что вы не умерли, как мы думали, несколько лет тому назад.

При этих словах голос ее задрожал.

Бедный мистер Генри играл довольно плачевную роль во время ужина; он имел еще более печальный вид, чем обыкновенно, и, по-видимому, был очень доволен, когда жена его встала, чтобы выйти из комнаты, хотя о причине, побуждавшей ее уйти, он, разумеется, догадывался, и мысль эта ни в каком случае не могла доставить ему удовольствие. Когда же он услышал, каким нежным голосом миссис Генри прощалась с мастером Баллантрэ, лицо его сделалось еще мрачнее, чем оно было за ужином.

Мне казалось, что я теперь лишний человек, и поэтому, скрывшись за спиной мистера Генри, собрался было выйти из комнаты, когда мастер Баллантрэ удержал меня.

– Нет, нет, мистер Маккеллар, я не пущу вас, – сказал он. – Это уже своего рода нелюбезность, что вы хотите бежать от меня. Вы таким образом обижаете блудного сына, вернувшегося в дом отца. Выпейте лучше еще стаканчик вина с мистером Балли.

– Да, да, мистер Маккеллар, – сказал милорд, – прошу вас быть у нас как дома, и не считать себя у нас чужим. Я уже говорил моему сыну, – слово «сын» он выговорил каким-то особенно нежным голосом, – да, да, я уже говорил ему о том, какой вы полезный человек и какой вы услужливый и любезный.

И таким образом я молча просидел в гостиной до того часа, в котором мы обыкновенно расходились спать, и если бы я не присутствовал в саду при встрече братьев, я полагал бы, что мастер Баллантрэ самый добродушный человек в мире. Но так как в саду я убедился совершенно в противном, то, несмотря на всю свою любезность и на все старания казаться иным, чем он был, Баллантрэ не в силах был обмануть меня. В том, что он человек фальшивый, я убедился в тот же вечер, а именно следующим образом.

Мистер Генри не принимал участия в разговоре и в мрачном раздумье сидел несколько поодаль от отца и брата, когда мастер Баллантрэ вдруг вскочил с места и, подойдя к брату, ласково похлопал его по плечу и сказал:

– Гарри, мой мальчик, не будь таким печальным, потому что твой брат вернулся домой. Не беспокойся, я у тебя ничего не отниму, пусть все тебе принадлежит, я тебе не завидую, но не завидуй и ты мне за то, что я займу местечко у очага нашего отца.

Ты помнишь свидание братьев, читатель, и поэтому поймешь, насколько меня возмущала фальшь мастера Баллантрэ.

– Твой брат прав, Генри, – сказал лорд, нахмурив брови, что он редко делал. – Ты солиднее и серьезнее, чем твой старший брат, несмотря на то, что ты моложе его, и поэтому ты должен относиться снисходительно к Джемсу и быть с ним как можно ласковее.

– Я привык, что ко мне относятся несправедливо, – сказал мистер Генри.

– Кто относится к тебе несправедливо? – закричал милорд. (Я никак не думал, что такой тихий человек мог так сердито кричать). – Я сколько раз благодарил тебя за то, что ты для меня сделал, и сколько раз говорил тебе, как высоко я тебя ценю. Да, я думаю, и брат твой тысячу раз благодарил тебя и также высоко ценит твои достоинства. Ты смело можешь положиться на то, что мы всегда будем питать к тебе те чувства, которые мы питаем теперь, и пусть это будет тебе наградой за твои труды.

– Да, да, Гарри, на постоянство в моем чувстве к тебе ты можешь смело рассчитывать, – сказал Джемс. И мне помнится, что в ответ на эти слова мистер Генри взглянул на брата каким-то свирепым взглядом.

Глядя на то, что происходило в доме лорда по приезде мастера Баллантрэ, я поневоле задавал себе эти четыре вопроса: «Поступал ли мастер Баллантрэ дурно с братом оттого, что он ненавидел его? Имел ли он при этом в виду исключительно свои интересы? Играл ли он с ним, как кошка с мышкой, потому что это доставляло ему удовольствие, и устраивал ли он ему чисто дьявольские козни именно из желания помучить кого-нибудь? Или же, наконец, он, питая чувство привязанности к брату, просто по привычке обращался с ним скверно?». По зрелом обсуждении этих вопросов я пришел к тому убеждению, что четвертый вопрос можно совершенно исключить, что никакой привязанности в душе мастера Баллантрэ к мистеру Генри никогда не существовало, что кроме вражды он к нему ничего не питал.

Но, несмотря на ту злобу, которую мастер Баллантрэ питал к мистеру Генри, он был такой искусный актер, что, когда он желал притвориться нежным, любящим братом, ему это великолепно удавалось. Когда он был с мистером Генри наедине, он, нисколько не стесняясь, явно выказывал ему свою вражду (при мне он также не стеснялся), когда же лорд находился тут же с ними, он обращался с братом в высшей степени сердечно, а когда миссис Генри присутствовала в той же комнате, где он с братом находился, он и с ней, и с мистером Генри был одинаково любезен. И, по-видимому, вся эта комедия доставляла удовольствие этому актеру, и, разыгрывая ее, он чувствовал себя как нельзя лучше.

Вероятно, по той причине, что я явно выказывал свое расположение к мистеру Генри, а быть может и потому, что я, пересылая ему в Париж деньги, позволял себе иногда в письмах делать ему маленькие замечания относительно того, что не следует злоупотреблять добротой мистера Генри, мастер Баллантрэ питал в своем сердце злобу также и против меня, и я служил ему также мишенью для его издевательств и интриг.

Когда мы оставались с ним вдвоем, он тотчас принимался издеваться надо мной и из-за всякого слова или поступка поднимал меня на смех, в присутствии же лорда и его семейства он обращался со мной удивительно любезно и старался даже угождать мне. Комедия, которую он разыгрывал со мной, в высшей степени возмущала меня и ставила меня в крайне затруднительное положение: привязаться к такому человеку, как он, я никак не мог и не мог выказывать ему каких бы то ни было чувств расположения, и, стало быть, выходило так, что он со мной любезен, а я даже не ценю этого, тогда как в то время, когда никто из семьи не присутствовал при нашей беседе, мастер Баллантрэ говорил мне такие обидные вещи и обращался со мной с таким презрением, что желчь поднималась во мне.

Но что говорить обо мне? Дело не во мне. О себе я упомянул только так, к слову. То, что мне пришлось испытывать, ничто в сравнении с тем, что испытывал мистер Генри, и в то время, как я терпел различные неприятности, я еще яснее представлял себе, какие мучения претерпевал мой бедный патрон.

Вся тяжесть бремени лежала на нем. Разве можно было требовать, чтобы он в присутствии отца и жены отвечал любезностью на любезность мастера Баллантрэ, когда он знал, что это только одна комедия? Разве он мог любезно и ласково улыбаться ему, как тот делал это, когда он отлично знал, что это фальшивая улыбка? А между тем, на него падала тень, будто он ненавидит брата, и его считали нелюбезным и неблагодарным. Ему оставалось только одно: молчать. Да если бы он и был менее горд и вздумал бы жаловаться, кто поверил бы ему? Миссис Генри и милорд были изо дня в день свидетелями, как мастер Баллантрэ ухаживал за своим братом, и как мистер Генри отвергал это ухаживание. Я уверен, что если бы их вызвали в суд и заставили бы их высказать мнение по поводу того, кто из обоих братьев ведет себя лучше, то они, наверно, сказали бы, что мастер Баллантрэ любезный и внимательный брат, а мистер Генри завистливый и неблагодарный человек. И мистер Генри был тем более достоин порицания, что в то время, как он жил себе спокойно в доме отца, брат его был на краю смерти, и что благодаря тому, что его считали мертвым, мистеру Генри удалось жениться на той девушке с огромным состоянием, на которой должен был жениться он, мастер Баллантрэ.

– Генри, не желаешь ли ты составить мне компанию и поехать со мной верхом? – спросил брата как-то мастер Баллантрэ.

Мистер Генри, который в продолжение всего утра терпел неприятности от мастера Баллантрэ, ответил резким тоном:

– Нет, не хочу.

– Разве ты не можешь ответить мне менее резко? – сказал мастер Баллантрэ тихим, укоризненным тоном.

Я привел эту сцену только в пример, но подобного рода сцены повторялись изо дня в день. Не мудрено, что отец и жена осуждали мистера Генри, что, глядя на то, что вокруг меня происходило, я приходил в какое-то лихорадочное состояние и едва в силах был сдерживать гнев, который волновал мне кровь.

С таким врагом, как мастер Баллантрэ, нападавшим на нас не открыто, а из-за угла, чрезвычайно трудно было бороться. Если бы миссис Генри была более добросовестная и внимательная жена, то она, разумеется, очень скоро поняла бы, что против ее мужа велась интрига, тем более, что она была уже много лет замужем и имела время изучить характер своего мужа. Если бы она только желала, то она давным-давно завоевала бы себе его доверие и знала бы, что происходит в душе этого гордого человека.

Но она этого не желала, и это меня крайне удивляло. Далее, меня крайне удивляло, что милорд, который был человек отнюдь не глупый и крайне сметливый, мог до такой степени попасть под влияние своего старшего сына, что совсем не замечал его интриг. Я могу объяснить себе это только тем, что мастер Баллантрэ был удивительный актер и мастер своего дела, и что поэтому его очень трудно было уличить в обмане. Что касается миссис Генри, то ее обмануть было чрезвычайно легко, и не было ничего легче, как очернить в ее глазах ее мужа, так как, насколько я мог заметить, нет людей, которые относились бы друг к другу до такой степени несочувственно, как муж и жена, охладевшие друг к другу. Далее, неудивительно было, что и милорд, и миссис Генри были слепы: это происходило по той причине, что в них укоренилось совершенно фальшивое предубеждение против мистера Генри и пристрастие к мастеру Баллантрэ. И этим пристрастием мастер Баллантрэ умел отлично пользоваться, и, кроме того, пользовался одним средством, которое обезоруживало не только отца и миссис Генри, а также и мистера Генри: он постоянно толковал о том, что если в Шотландии посторонние лица узнают, что он жив, ему может грозить опасность, и страх за жизнь их любимца до такой степени действовал на лорда и на его невестку, что они не позволяли себе даже критиковать его поступки, а дрожали только над его драгоценной жизнью.

В то время, как я наблюдал за тем, что изо дня в день происходило, я волей-неволей сравнивал наружность обоих братьев; я лично чрезвычайно терялся в присутствии мастера Баллантрэ, но это было вполне естественно, так как я не обладал выдающейся наружностью, но что мистер Генри, который во всяком случае имел вид джентльмена, совершенно стушевывался в присутствии старшего брата, меня удивляло. Но все-таки отрицать этого я не могу. Когда мистер Генри воодушевлялся каким-нибудь серьезным государственным вопросом, он говорил чрезвычайно умно и держал себя при этом с большим достоинством, и по мере того, как лицо его воодушевлялось, оно казалось красивее, но когда он молчал и углублялся в свои мысли, он казался крайне неинтересным, тогда как мастер Баллантрэ, говорил ли он, молчал ли он, всегда был одинаково красив. Он был, кроме того, изящнее своего брата, и все его движения были крайне грациозны, тогда как движения мистера Генри были угловаты. И чем больше мистер Генри старался походить в этом отношении на брата, тем менее это ему удавалось и тем менее грациозны делались его движения, а чем больше мастер Баллантрэ убеждался в том, что брат его старается ему подражать, тем больше он следил за каждым своим жестом и радовался, что все старания мистера Генри не приводят ни к чему. Он отлично понимал, что брат его не может соперничать с ним в этом отношении, и радовался этому.

Я говорил уже о том, что Баллантрэ ужасно любил пугать своих близких тем, что ему может грозить гибель.

Он говорил об этом таким легким, отнюдь не серьезным тоном, как будто ему доставляло особенное удовольствие упоминать об этом. Мистера Генри он постоянно поддразнивал тем, что жизнь его висит на волоске, и, толкуя о своей гибели, старался всячески оскорбить брата.

Я помню, например, такой случай: как-то он, мистер Генри и я случайно остались в зале втроем. Мастер Баллантрэ подошел к окну из разноцветных стекол и, указывая на видневшийся посреди его ромб, сказал:

– Вот окно, через которое в сад пролетела гинея, принесшая тебе столько счастья, Иаков.

Мистер Генри ничего не ответил и только с укором взглянул на брата.

Убедившись в том, что ответа не последует, мастер Баллантрэ продолжал свою коварную речь:

– Не смотри на меня таким недовольным взглядом, – сказал он. – Если ты желаешь, то ты легко можешь избавиться от меня. Тебе стоит только донести о том, что я тут скрываюсь. Пожалуйста, не стесняйся. С каких пор ты сделался таким щепетильным? Быть может, ты не решаешься донести о том, что я здесь, так как боишься, что на меня это сильно подействует? О, не беспокойся, я привык к сильным ощущениям.

Мистер Генри все еще молчал и, несмотря на то, что он попеременно то краснел, то бледнел, не отвечал ни слова, но когда мастер Баллантрэ засмеялся каким-то злым смехом и, как бы в шутку, ударив брата по плечу, назвал его сердитым псом, тот отскочил от него, но при этом сделал такое энергичное движение рукой и взглянул на него таким свирепым взглядом, что мне сделалось даже страшно. По всей вероятности, мастер Баллантрэ был одного мнения со мной, потому что, сколько мне помнится, он никогда не дотрагивался до мистера Генри рукой.

Но, несмотря на то, что мастер Баллантрэ только и толковал о том, что его жизнь в опасности и что за его голову назначена цена, он преспокойно ездил по деревне и, по-видимому, нисколько не думал даже о том, что его могут взять или на него могут донести, так что не мудрено, что мне приходило в голову, что шотландское правительство заснуло и нисколько не заботится о том, что происходит в государстве.

Я признаюсь откровенно, что много раз испытывал желание донести о том, что враг мистера Генри скрывается в доме своего отца, но меня удерживали две вещи: во-первых, я был уверен, что если мастера Баллантрэ казнят, отец его и миссис Генри будут чтить память его, как память святого, а во-вторых, я боялся что мистера Генри заподозрят в том, что он сделал донос, и ему трудно будет очистить себя от этого подозрения.

Между тем мастер Баллантрэ, нисколько не остерегаясь, ездил себе по имению, и хотя весть о том, что он вернулся, разнеслась уже по всему поместью, совершенно спокойно показывался повсюду. И, несмотря на то, что всякий, кто узнавал о том, что мастер Баллантрэ вернулся, спешил шепнуть об этом своему соседу, решительно никто не причинял ему ни неприятности, ни вреда. Напротив, его встречали более радушно, чем мистера Генри, а что касалось свободных торговцев, то он был с ними положительно в дружбе, и мне приходилось бояться их гораздо более, чем ему.

Но хотя мастер Баллантрэ ни в чем не терпел неудачи и обыкновенно чрезвычайно ловко избавлялся от всего, что было ему неприятно, от одной личности, доставлявшей ему массу хлопот и неприятных минут, он никак не мог отделаться. Эти неприятные минуты доставляла ему Джесси Броун, и я тотчас расскажу об одном случае, происшедшем между ею и мастером Баллантрэ, так как случай этот привел к весьма серьезным последствиям.

Читатель, наверное, помнит, что я упоминал уже о Джесси Броун. За последние годы она необыкновенно сдружилась с контрабандистами; капитан Крэль, и тот был одним из самых ярых ее поклонников.

Как только она узнала о том, что мастер Баллантрэ вернулся в Деррисдер, она начала преследовать его своими любезностями. Куда бы он ни являлся, она всюду поджидала его. Я отлично знаю, что она не питала к нему ровно никакого чувства привязанности, а между тем она постоянно толковала о своей любви к нему. Она делала это, так как это входило в ее планы.

Увидев мастера Баллантрэ издали, она тотчас принималась кричать: «Мой дорогой барич!» и, как мне передавали, всякий раз пыталась броситься к нему на шею. При этом она была обыкновенно чрезвычайно грязно одета и по большей части пьяна, так что обниматься с ней отнюдь не могло доставлять удовольствия щегольски одетому мастеру Баллантрэ.

Меня, как человека постороннего и не расположенного к мастеру Баллантрэ, занимали рассказы об испытаниях, которые ему приходилось терпеть, но мастера Баллантрэ, толковавшего так много о терпении, это отнюдь не занимало, а, напротив, приводило в ярость. Были люди, которые рассказывали мне, будто мастер Баллантрэ, отбиваясь от Джесси, так сильно бил ее своей тростью, что она без чувств падала на землю. Насколько это верно, не знаю; мне достоверно известно только то, что мастер Баллантрэ обратился, наконец, к капитану Крэлю и попросил его избавить его от Джесси и «сплавить» ее куда-нибудь, и что капитан Крэль, резко ответив ему на его просьбу, наотрез отказался это сделать.

И в конце концов Джесси все-таки одержала победу. В ее пользу была собрана большая сумма денег, и мастера Баллантрэ заставили прийти к ней на свидание, в продолжение которого он обязан был терпеливо выносить все ее любезности и терпеть, как она его целует, в то время как ее окружали какие-то неизвестные ему лица весьма подозрительного поведения, составлявшие, по-видимому, ее свиту.

Но я забежал немного вперед, буду последователен.

Вскоре после того, как Джесси Броун принялась преследовать мастера Баллантрэ, он в один прекрасный день вдруг явился ко мне в то время, как я сидел за работой, и более любезным тоном, чем он говорил со мной обыкновенно, когда я находился с ним вдвоем, сказал:

– Маккеллар, меня преследует одна девка. Я никак не могу добиться того, чтобы ее отправили к черту. Будьте так добры вмешаться в это дело и помочь мне.

– Сэр, – сказал я дрожащим голосом, – вы можете хлопотать об этом сами, я вовсе не желаю принимать участие в ваших грязных делах.

Он ничего не ответил и вышел из комнаты. Тотчас после этого ко мне вошел мистер Генри.

– Это еще что за новость? – сказал он сердитым голосом. – И вы также начинаете причинять мне неприятности? Вы, как я слышал, оскорбили моего брата.

– Вы очень ошибаетесь, мистер Генри, – сказал я, – не я оскорбил вашего брата, а напротив, ваш брат оскорбил меня. Но я только виноват перед вами в том отношении, что, отказавшись исполнить поручение мистера Балли, не рассудил, что, быть может, вы будете недовольны моим отказом. Для вас, мой дорогой сэр, я готов сделать все, что только от меня зависит, и скажите только слово, и я исполню ваше желание. Прости Господи, но для вас я, кажется, готов даже совершить грех, если бы это потребовалось.

И я рассказал ему обо всем, что произошло между мной и его братом.

Мистер Генри иронически улыбнулся. Такой иронической улыбки я никогда еще у него не видел.

– Вы отлично сделали, что отказались исполнить это поручение, – сказал он. – Пусть он расхлебывает сам кашу, которую он заварил.

Затем, увидев мастера Баллантрэ в саду, он отворил окно и, крикнув: «Мистер Балли, мистер Балли!», попросил его войти на минуту в комнату, так как он желал сказать ему два слова.

– Джемс, – сказал мистер Генри, после того как мой обвинитель вошел в комнату и затворил за собой дверь, – Джемс, – повторил он, глядя на меня и ласково улыбаясь, – ты пожаловался мне на мистера Маккеллара, и я по этому поводу имел с ним объяснение. Я должен сказать тебе, что словам мистера Маккеллара я верю безусловно больше, чем твоим. Мы тут одни, и то, что я говорю тебе, останется между нами. Ты можешь делать, что тебе угодно, но в одном отношении я желал бы ограничить твою свободу действий, а именно, попросил бы тебя, чтобы, пока ты находишься под кровлей этого дома, ты обращался бы любезно с мистером Махкелларом и не начинал бы с ним ссоры. Мистера Маккеллара я высоко ценю и я не потерплю, чтобы его оскорбляли. А что касается поручения, которое ты дал ему, то ему незачем исполнять его; ты можешь сам разделаться со своей любезной и нести последствия своих дурных поступков. Я вовсе не желаю, чтобы кто-нибудь из моих подчиненных вмешался в такое грязное дело.

– Из подчиненных моего отца, – сказал мастер Баллантрэ.

– Ступай к отцу и расскажи ему об этом деле, – сказал мистер Генри.

Мастер Баллантрэ сильно побледнел.

– Я желаю, чтобы ты прогнал этого человека, – сказал, он указывая на меня пальцем.

– Этого не будет, – возразил мистер Генри.

– Ты дорого заплатишь мне за это, – сказал мастер Баллантрэ.

– Я уже так дорого заплатил за удовольствие иметь такого дурного брата, как ты, что мне уж и расплачиваться нечем. Я нравственно убит. Мне кажется, в душе моей не осталось ни одного места, которое ты мог бы затронуть.

– Ну, ничего, я постараюсь найти такое место, – ответил мастер Баллантрэ и неслышными шагами вышел из комнаты.

– Как вы думаете, Маккеллар, что он еще устроит нам? – спросил мистер Генри взволнованным голосом.

– Отпустите меня лучше, увольте меня, мой дорогой мистер Генри, – сказал я. – Ради меня вам придется только терпеть еще больше неприятностей, а у вас их и без того слишком много.