Похититель трупов

Ответа не последовало, и убийца продолжал:

– Начав говорить о деле, напомню, что вы должны мне заплатить, понимаете? Необходимо, чтобы ваши счета были в порядке.

Голос вернулся к Феттсу, правда, только призрак голоса.

– Заплатить вам? – произнес он. – Заплатить за это?

– Ну да, конечно, вы заплатите. Непременно должны выдать мне деньги, – произнес Макферлен. – Я не смею дать труп даром; вы не можете принять его без платы; не то мы оба набросим на себя тень. Это повторение случая с Джен Гальбрет. Чем хуже дело, тем усиленнее должны мы стараться действовать так, как будто все в порядке. Где старый К. держит деньги?

– Вот тут, – хрипло ответил Феттс и указал на шкаф в углу комнаты.

– Тогда дайте мне ключ, – спокойно попросил Макферлен, протянув руку.

Минутное колебание, потом жребий был брошен. Макферлен не мог подавить еле заметной нервной дрожи. Едва Феттс передал ему ключ, он открыл шкаф, снял с полки перо, чернила и тетрадь, а из ящика достал столько денег, сколько платилось обыкновенно в таких случаях.

– Вот что, – сказал он, – деньги заплачены; это первое доказательство вашей правоты, первый шаг, ведущий к безопасности. Теперь вам нужно подкрепить его вторым. Запишите-ка расход в книгу, и тогда лично вам не страшен и сам дьявол.

Несколько секунд Феттс думал; это была полная агония, борьба разноречивых мыслей; но благодаря ужасу, который терзал его, восторжествовала та из них, которая устраняла непосредственную опасность. Важнее всего ему казалось избежать немедленной ссоры с Уольфом. Все дальнейшие затруднения представлялись Феттсу пустячными, почти желанными. Он поставил на стол свечу, которой до сих пор не выпускал из рук, и спокойно, твердым почерком внес в запись число месяца, характер покупки и цифру заплаченной за нее суммы.

– Теперь, – проговорил Макферлен, – вы, по справедливости, должны положить в карман барыш. Свою долю я уже получил. Кстати, когда человеку повезет, когда у него в кармане заведется несколько лишних шиллингов… (мне стыдно говорить об этом), но в таких случаях следует держаться известным образом. Никаких угощений, покупок дорогих книг, уплаты старых долгов. Занимайте, но не давайте взаймы.

– Макферлен, – начал Феттс по-прежнему хриплым голосом, – в угоду вам я сунул голову в петлю.

– В угоду мне? – вскрикнул Уольф. – О, полноте! Насколько я могу судить, вы сделали именно то, что должны были сделать ради самозащиты. Предположим, я попал бы в неприятную историю, что было бы тогда с вами? Второе маленькое дело явилось естественным следствием первого. Мистер Грей – продолжение мисс Гальбрет. Нельзя начать и остановиться. Начав раз, постоянно приходится снова начинать. Это правило. Для дурного человека нет отдыха.

Ужасное сознание злобности и предательства судьбы наполнило душу несчастного студента.

– Боже мой, – простонал он, – да что же я сделал? Когда я «начал»? Я принял место ассистента; ну, во имя справедливости, что же тут дурного? Этого места добивался Сервайс; Сервайс мог получить его. Разве он тоже попал бы в то положение, в котором я теперь нахожусь?

– Милейший, – сказал Макферлен, – какой вы ребенок. Что же случилось с вами? Что может с вами случиться, если вы будете держать язык за зубами? Вы, верно, не знаете, что такое человеческая жизнь. На свете существует два рода людей – львы и ягнята. Если вы ягненок, вы попадете на лед, как Грей или Джен Гальбрет; если вы лев, вы будете жить и кататься на своих лошадях, как я, как мистер К., как все умные и смелые люди. Вы поражены в данную минуту. Но посмотрите на К. Мой милый малый, вы умны, отважны, вы нравитесь мне и… К. Судьба предназначила вам сделаться охотником, и, как человек опытный, говорю вам: через три дня вы сами будете смеяться, думая о всех этих пугалах; смеяться, как студент над фарсом.

Сказав это, Макферлен вышел из здания и быстро уехал в своем гиге, желая добраться домой до зари. Феттс остался наедине со своими тяжелыми мыслями. Он видел ужасное положение, в которое попал. С невыразимым отчаянием молодой ассистент сознавал, что его слабости нет границ, что, переходя от одной уступки к другой, он из распорядителя судеб Макферлена дошел до положения его беспомощного, получающего плату сообщника. Он отдал бы все в мире, чтобы за несколько минут перед тем оказаться мужественнее, но ему и в голову не приходило, что он мог бы еще быть отважен. Тайна трупа Джен Гальбрет и эта проклятая запись в отчетной книге сковывали ему язык.

Прошло несколько часов. Стали собираться студенты. Куски тела несчастного Грея раздавались то одному, то другому; их принимали без всяких замечаний. Ричардсон был счастлив, получив голову; и раньше чем пробил час отдыха, Феттс с дрожью ликования увидел, насколько разрезанное на куски тело изменилось и стало безопаснее.

В течение двух дней он с все возраставшей радостью наблюдал за ужасным процессом изменения внешнего вида трупа.

На третий день появился Макферлен. По его словам, он был болен; теперь Уольф нагонял потерянное время, с необыкновенной энергией наблюдая за работой студентов. Особенно ценную помощь оказывал он Ричардсону, то и дело давая ему советы. Ободренного похвалами демонстратора-студента охватили горячие честолюбивые надежды, и ему представлялось, что медаль уже у него в руках.

Не прошло и недели, как предсказание Макферлена сбылось. Феттс отделался от ужаса и позабыл о своей низости. Он уже начал хвалить себя за смелость и мысленно придал такую окраску всему случившемуся, что смотрел на недавние события с нездоровой гордостью. Своего сообщника он видел редко. Понятно, они встречались во время классных занятий и одновременно выслушивали приказания К. Иногда они перебрасывались двумя-тремя словами. Макферлен был постоянно весел и обращался с Феттсом очень ласково. Однако он, очевидно, избегал упоминаний о их общей тайне; даже когда Феттс шепнул ему, что он выбрал судьбу львов и отрекся от доли ягнят, Уольф только с улыбкой знаком велел ему молчать.

Наконец один случай снова тесно связал этих двух людей. У мистера К. опять не хватило материала; студенты жаждали дела; их учитель любил иметь под рукой все необходимое. В это время они получили сведения о похоронах на сельском кладбище Бленкорс. Время мало изменило это место. Как теперь, так и тогда оно лежало близ проселочной дороги, вдали от человеческих жилищ, и листва шести кедров скрывала его. Блеяние овец на соседних горах, пение ручейков, одного – громко журчащего по камешкам, другого – украдкой скользившего от одного пруда к другому, шелест ветра среди старых горных каштанов да раз в неделю голос колокола и старинный напев псаломщика нарушали тишину окрестностей сельской церкви. Однако «воскресителя» (употребляя тогдашнее прозвище) не пугала святость места, не останавливали благочестивые соображения. Ради своего ремесла он нарушал покой старинных могил, украшенных венками и цветами, мир тропинок, проложенных ногами почитателей, друзей и родных умерших, оскорблял приношения и надписи, говорившие о любви и утрате. Чувство уважения не отдаляло похитителя трупов от сельских окрестностей, где любовь особенно живуча, где узы кровного родства или товарищества связывают между собой всех прихожан одной церкви; напротив: удобство и безнаказанность влекли туда Макферлена. К мертвым телам, положенным в землю с радостной надеждой на пробуждение, являлась лопата, мерцающий фонарь, и они поднимались из могил, совсем не так, как предполагали схоронившие их. Гроб ломался, погребальные покрывала разрывались, и печальные останки, обернутые в грубый мешочный холст, сначала несколько часов везли в тряском экипаже, а потом отдавали в руки юношей.

Точно два коршуна, кружащиеся над умирающим ягненком, Феттс и Макферлен стремились к этому свежему, полному тишины месту упокоения. Жене одного фермера, прожившей шестьдесят лет и известной только тем, что она продавала отличное масло и вела благочестивые разговоры, предстояло попасть в их руки; они собирались в полночь вырыть ее из могилы и отвезти лишенное погребальных уборов мертвое тело в тот далекий город, в который она, бывало, приезжала в самых своих лучших воскресных нарядах. Ее могиле, помещавшейся рядом с могилами ее родных, было суждено остаться пустой до дня воскресения, а ее невинным, почти священным останкам сделаться предметом любопытства анатома.

Однажды под вечер двое похитителей двинулись в путь, захватив с собой большую бутыль. Шел непрерывный дождь, холодный, частый, бичующий дождь. Время от времени налетали порывы ветра, но затихали, остановленные пеленой падавшей воды. Несмотря на бутылку, это была невеселая, молчаливая поездка. Молодым людям предстояло добраться до Пеникуика, где они предполагали провести вечер. Раз они остановились, чтобы спрятать свои инструменты в чаще густого куста недалеко от кладбища, другой раз в Фишер-Тристе, чтобы поджарить в масле хлеб на кухонном очаге и заменить виски пивом. Когда путники достигли конца своего путешествия, гиг был поставлен в сарай, лошадь убрана и накормлена, а два молодых медика уселись за стол, и им подали самый лучший обед и самые лучшие вина, которые только нашлись в гостинице. Свет, топящийся камин, дождь, барабанящий в окно, холод и работа, ожидавшая их, – все вместе придавало особенную остроту их наслаждению обедом. С каждым новым стаканом сердечность их отношений увеличивалась. Скоро Макферлен передал своему товарищу пригоршню золотых монет.

– Вот, – сказал он. – Друзья должны оказывать друг другу эти маленькие услуги!

Феттс спрятал деньги в карман и как эхо отозвался:

– Вы философ. До знакомства с вами я был сущим ослом. Клянусь святым Георгием, вы с К. сделаете из меня настоящего человека!

– Конечно, – одобрил его Макферлен. – Настоящего человека! Говорю вам, нужно было быть не ребенком, чтобы поддерживать меня, помните, в то утро. Многие рослые, хвастливые сорокалетние трусы потерялись бы при виде проклятой вещи. А вы ничего! Не потеряли головы! Я наблюдал за вами.

– А почему бы мне не сохранить присутствие духа? – хвастливо заметил Феттс. – В одном случае я навлек бы на себя множество хлопот и неприятностей, в другом – мог рассчитывать на вашу благодарность.

И он ударил рукой по карману, в котором зазвенели золотые монеты.

Эти неприятные слова немного встревожили Макферлена. Уольф пожалел, что понятия, которые он внушал своему молодому товарищу, так хорошо привились к нему; но у него не было времени возражать, потому что, в припадке хвастливого настроения, Феттс шумно продолжал:

– Самое важное – не бояться. Ну, скажу откровенно, я совсем не желаю попасть на виселицу; это пренеприятная вещь, но я рожден с презрением ко всякого рода ханжеству. Ад, Бог, дьявол, хорошее, дурное, грех, преступление и весь этот музей редкостей может пугать мальчиков, но люди вроде вас и меня презирают их. Пью в память Грея!

Было довольно поздно. Согласно заранее данному приказанию, к крыльцу подали гиг с ярко горевшими фонарями. Молодым людям осталось только заплатить по счету и пуститься в путь. Они объявили, что едут в Пибльс; действительно, повернули в сторону этого местечка и не останавливались, пока не оставили позади себя последних домов города. Наконец, потушив экипажные фонари, поехали обратно и по проселочной дороге двинулись к Бленкорсу. Не слышалось других звуков, кроме грохота колес экипажа да непрерывного резкого шума дождя. Стояла черная тьма; временами белые ворота или белый камень в стене являлись их руководителями, но бо́льшую часть дороги они шагом, чуть не ощупью, продвигались среди гулкой темноты к торжественной и уединенной цели своих странствий. В лесу, который пересекает местность около кладбища, исчезло последнее мерцание света, и молодым людям пришлось зажечь спичку и засветить один из фонарей гига. Так, под деревьями, роняющими капли дождя, окруженные громадными колеблющимися тенями, два сообщника доехали до места своих кощунственных деяний.

Они оба были опытны в этом отношении и хорошо действовали лопатами. И вот после двадцатиминутной работы похитители были вознаграждены: их заступы с глухим стуком ударились о крышку гроба. В то же время Макферлен ушиб руку о булыжник, поднял его и небрежно перебросил через голову. Могила, в которой они стояли, погрузившись по плечи, находилась на самом краю возвышенной площадки кладбища. Они прислонили к дереву, росшему над крутым откосом, который спускался к реке, зажженный фонарь от гига, и он светил им во время работы. Случайность верно направила камень. Раздался звон разбитого стекла; молодых людей окутала ночь; звуки, то глухие, то звонкие, говорили им, что фонарь, прыгая, катился с откоса, временами наталкиваясь на деревья. Два-три камня, смещенные этим валуном, застучали вслед за ним, уносясь в глубину лощины; потом тишина снова установилась. Теперь, как ни напрягали свой слух молодые люди, они не могли слышать ничего, кроме звука дождя, то колеблемого ветром, то спокойно и мерно лившего на многие мили открытой равнины.

Их ужасная задача уже настолько продвинулась, что они сочли за лучшее закончить ее в темноте. Гроб откопали, разломали; труп положили в промокший мешок. Похитители вдвоем отнесли его в гиг; один сел в экипаж, чтобы держать этот страшный груз, другой взял лошадь под уздцы и повел ее, ощупывая рукой стены ограды и кусты; так двигались они, пока не очутились на более широкой дороге близ Фишер-Триста. Тут молодые люди заметили на небе слабое, рассеянное сияние света и приветствовали зарю. Они пустили лошадь хорошей рысью, и колеса их экипажа весело загромыхали по направлению к городу.

Оба медика насквозь промокли во время своей работы. Теперь, когда гиг запрыгал по глубоким выбоинам, страшная вещь, стоявшая между ними, стала падать то на одного из них, то на другого. И при каждом ее новом прикосновении оба инстинктивно торопливо отталкивали ее. Как бы ни было естественно это качание трупа, оно начало действовать на нервы двух товарищей. Макферлен бросил какую-то неуместную, недобрую шутку о жене фермера, но она прозвучала глухо и замерла среди молчания. А страшная поклажа по-прежнему качалась из стороны в сторону; то мертвая голова, как бы с доверием, склонялась к плечу одного или другого, то сырой, холодный как лед холст бил их по лицам. Ползучий холод леденил душу Феттса. Он посмотрел на мешок, и ему показалось, что страшный предмет стал больше прежнего. Повсюду в окрестностях, вдали и вблизи, выли собаки, провожая гиг жалобными трагическими звуками. И в уме Феттса вырастала мысль о каком-то страшном чуде, о какой-то непостижимой замене. Ему чудилось, что собаки воют от страха, чувствуя присутствие их кощунственной поклажи.

– Ради Бога, – с невероятным усилием выговорил он, – ради Бога, зажжем фонарь.

По-видимому, и Макферлен испытывал что-то подобное; хотя он не произнес ни слова, но остановил лошадь, передал вожжи товарищу и стал зажигать уцелевший фонарь. Они уже были на перекрестке, от которого дорога ведет к местечку Оученклиннай. Дождь все еще лил с такой силой, что казалось, начинался второй потоп, и в море сырости и тьмы зажечь фонарь было очень нелегко. Но вот мерцающее голубое пламя перешло на светильню фонаря, стало разрастаться и наконец бросило около гига широкий круг туманного света. Молодые люди увидели друг друга и то, что было с ними. Намокший холст плотно облегал мертвое тело; голова трупа явственно обрисовывалась; плечи хорошо были видны; призрачный и вместе с тем вполне реальный образ, явившийся перед молодыми людьми, заставил медиков пристально вглядеться в их страшного спутника. Некоторое время Макферлен неподвижно стоял, подняв фонарь. Неопределенным, непонятным ужасом веяло от мертвого тела, закрытого холстом; леденящий страх, как мокрый саван, обнимал молодых людей; белая кожа на лице Феттса натянулась; бессмысленный страх при мысли о том, чего быть не могло, заполнял его мозг. Еще секунда, и он заговорил бы, но его опередил Макферлен.

– Это не женщина, – понизив голос, сказал Уольф.

– Тело женщины положили мы в мешок, – прошептал Феттс.

– Подержите фонарь, – произнес его товарищ. – Я должен видеть ее лицо.

Феттс взял фонарь, его спутник развязал мешок и поднял холст, закрывавший голову трупа. Яркий свет упал на смуглые резкие черты, на выбритые щеки лица, слишком хорошо знакомого молодым людям и которое часто являлось им в грезах. Дикий вопль прозвучал в темноте; похитители трупа бросились в разные стороны. Фонарь упал, разбился, потух. Лошадь, испуганная необычным волнением, прыгнула вперед и понеслась к Эдинбургу, увлекая за собой единственного седока, оставшегося в гиге, – труп мертвого и давно изрезанного на куски Грея.