Курьер из Страны Советов

восьмидесятые

Больше всего на свете Гиви Гамдлишвили ценил свободу и праздность. Он не любил вспоминать то время, когда под напором отчима поступил в машиностроительный техникум, который позже стал носить гордое название колледж. Мать, конечно, настаивала на вузе, однако после нескольких хулиганских выходок Гиви, пары приводов в милицию и с трудом выпрошенных троек в четверти смирилась с решением мужа.

– В техникуме контроль за дисциплиной строже, – объяснил свое решение отчим. – Упустим парня сейчас – и твой сынок дальнейшее образование не в вузе, а в тюряге будет получать. Захочет дальше учиться – кто ему запретит? Для начала пускай хотя бы техникум закончит.

Учиться Гиви было невыносимо скучно. Парни в группе попались серьезные, интересовались техникой, запросто сдавали лабораторки, увлеченно рисовали схемы механизмов, разбирались в устройстве станков. Вся эта бесполезная суета вызывала у Гиви зевоту и желание поскорее вырваться из стен скучного заведения на волю, чтобы наконец заняться настоящим делом.

Настоящим делом для Гиви было то, что приносило деньги, а деньги он любил даже больше девушек и шумных компаний, в которых преобладала кавказская молодежь. «кидавшая понты».

Гиви рано понял, что в новых условиях вузовский диплом, деньги и статус – вещи отнюдь не взаимосвязанные. Потребуются для работы «корочки» – тогда и купит диплом. С недавних пор это не проблема, вон объявления на всех столбах висят. Горбатиться за копейки на заводе или даже зарабатывать приличные деньги в автомастерских, как его однокашники, Гиви не собирался. Он давно сообразил: заработать в столице деньги можно другими, не столь скучными и «потными» способами. Еще в школе он мыл машины и собирал пустые бутылки на остановках. Став старше, раздавал флаеры у метро. В четырнадцать Гиви познакомился с владельцем пяти палаток Георгием по кличке «Рояль» (в честь появившегося тогда в палатках паленого спирта) и вскоре стал для торговца незаменимым мальчиком на побегушках. Хозяину и продавцам нравился шустрый парнишка, безотказно таскавший ящики с паленой водкой и с тем же сомнительным спиртом. Паренек умел держать язык за зубами, появлялся, когда был нужен, и исчезал, когда мешал взрослым разговорам и коммерческим разборкам.

– Сядь, пацан, отдохни с нами по-взрослому, – однажды предложил ему продавец Колян. Гиви нравилась обстоятельность Коляна, его знание жизни и татуировки на крепких руках «коллеги». Колян выставил в окно табличку «Обед» и раскинул карты. Прежде Гиви никогда не играл в «очко», но быстро разобрался с правилами. Через несколько минут он почувствовал сильный озноб. Так Гиви узнал, что чрезвычайно азартен и что игра – главное, ради чего он пришел в этот мир. Мозг паренька отказывался воспринимать неинтересное ему устройство машин и механизмов, зато прекрасно просчитывал игру на несколько ходов вперед. Во время игры голова подсобного рабочего начинала работать, как компьютер. В тот раз, к всеобщему удивлению, Гиви выиграл больше, чем заработал за весь день на рынке. Вот тебе и «подай-принеси»! Так недавний учащийся колледжа стал профессиональным игроком.

Гиви Гамдлишвили был молод, красив и удачлив. Он рано заметил, что глаза женщин, на которых он пристально смотрит, начинают блестеть, а голоса внезапно становятся низкими и обретают волнующие бархатные нотки. Однако игра была для Гиви важнее женщин. Эмоции, которые он испытывал за рулеткой или за карточным столом, оказались не сравнимы ни с чем другим. Они были сильнее секса, даже мощнее той легкости и веселья, которые Гиви испытал, впервые в жизни покурив травку.

Когда у Гиви появились первые настоящие деньги, он перестал появляться в классе. Вскоре, махнув рукой на учебу, купил диплом техникума и начал совсем другую жизнь, полную драйва, адреналина, побед, поражений и соблазнов.

Новой страстью игрока Гамдлишвили стали орловские рысаки. Он принялся играть на бегах и потихоньку научился разбираться в тонкостях волнующего, криминального и очень закрытого мира. Мозг игрока, мгновенно просчитывавший варианты, подсказывал единственно правильное решение: на какого рысака надо делать ставку в этом забеге. Через несколько лет Гиви стал своим на Центральном московском ипподроме и сам начал диктовать наездникам условия – какого рысака придержать, а какого, напротив, сделать «темной лошадкой», чтобы «жучки», получившие призовые в кассе, сунули ему в газетке денежки – весьма серьезный процент «за консультацию». В начале девяностых цены на породистых лошадей упали, и Гиви приобрел пару орловских рысаков. Вскоре он стал ездить с ними в те города, где проводились бега с хорошими призами.

Возле Центрального московского ипподрома постоянно крутились темные личности, и Гиви довольно быстро понял: без надежной «крыши» его удача будет недолгой. Впрочем, где искать эту «крышу» парень понятия не имел. На помощь пришел случай.

Гиви решил отметить крупный выигрыш буквально в двух шагах от ипподрома – в ресторане гостиницы «Советская». Когда-то там находился знаменитый «Яр» и пели известные на всю Москву цыганки Ляля и Варя. Теперь все было, конечно, пожиже, но по-прежнему в историческом зале пировали сомнительные личности, прожигавшие в «Советской» жизнь совсем не по-советски.

В тот день внимание Гиви привлекла красивая ухоженная женщина лет тридцати пяти. Она сидела за соседним столиком с мужчинами чуть постарше ее и заразительно смеялась. В товарищах дамы угадывалась офицерская выправка и умение много пить, не теряя при этом ни голову, ни равновесие. Мужчины шутили и постоянно чокались с незнакомкой. Она была оживлена, удачно парировала их «приколы», но никого из компании не выделяла. Гиви вскоре стало ясно, что эта ухоженная особа не принадлежит никому из мужчин. Он взглянул на незнакомку тем особенным долгим взглядом, от которого женщины всех возрастов и национальностей теряли голову. Дама милостиво улыбнулась симпатичному грузину. Маленький чернявый тенор запел на эстраде «Эти глаза напротив». Гиви подозвал официанта и попросил его передать соседнему столу бутылку шампанского.

– Скажите, что я хочу угостить их приятную компанию, – попросил он.

Мужчины оживились и замахали руками, приглашая щедрого кавказца за свой стол. Гиви степенно подошел, выпил с компанией за знакомство и попросил разрешения пригласить даму на танец. Мужчины захохотали и сказали, что пусть дама сама решает, хочет она танцевать или нет. Грузин по-хозяйски подошел к эстраде, пошептался с вокалистом, и оркестр грянул «Очарована, околдована». Гиви поклонился, и незнакомка, милостиво улыбнувшись, подала ему руку и отправилась с новым знакомым на пятачок перед сценой. «Медляк» они танцевали вдвоем. Посетители ресторана смотрели на красивую, ритмично двигавшуюся пару, и не решались выйти на танцпол, чтобы не испортить впечатление.

– Ирина, – представилась дама.

– Так звали мою маму- соврал Гиви, сам не зная почему. – Я так люблю это имя. Он сжал в руке слегка вспотевшую ладонь новой знакомой, поднес пальцы к губам и поцеловал.

– К сожалению, у нас в роду никого не звали Гиви, – улыбнулась Ирина. – И таких красивых глаз тоже ни у кого не было.

– Кто-то мудрый сказал, что для глаз существует только два истинных наслаждения. Это красивые женщины и породистые лошади. Лошадей я вижу ежедневно, а такую удивительную женщину, как вы, встретил впервые. Я просто обязан объединить эти два чуда и познакомить вас с моими рысаками.

– Обожаю лошадей, – живо откликнулась дама, – я ведь родом из Краснодара, где популярны и бега, и скачки. С удовольствием угощу яблочками и сахарком ваших красавцев. Ипподром ведь, кажется, в двух шагах отсюда?

Через два дня Гиви привел Ирину в конюшню на Центральном ипподроме, где в полумраке денников жевали овес красавцы рысаки. И мужчина, и женщина поняли: судьба подает им знак. Они должны быть вместе.

наши дни

Федор Круглов был из породы хипстеров. Это модное словечко прилетело к нам с Запада не так давно. Вот как характеризует их интернет: «Хипстеры – обеспеченная городская молодежь, интересующаяся элитарной зарубежной культурой и искусством, модой, альтернативной музыкой и артхаусным кино». Короче, что-то среднее между богемой и хиппи. Федя терпеть не мог сидение в офисе, обожал путешествия, кино не для всех, а также разнообразные фестивали: джазовые, книжные, театральные – в общем, лишь бы не массовое искусство. Он никогда не носил костюмы и тем более галстуки. Федя предпочитал короткие джинсы, из-под которых даже в мороз сверкали голые лодыжки, а ноги без носков были упакованы в модные кроссовки. На верхнюю часть туловища Федора обычно была надета футболка с какой-нибудь прикольной надписью. В прохладное время года на футболку накидывалась удобная толстовка или куртка. В свободное время Федор читал Пелевина. Сорокина и либеральную прессу, слушал «Свободу» и смотрел американские сериалы на платформе «Netflix». Одним словом, парень нашел свою нишу и уютно там себя чувствовал. Однако свободолюбие и бунтарский дух не спрячешь под толстовкой, и Федя, скопив денег, набил на руках две крутые татухи. На одной красовался Салтыков-Щедрин, а на другой – Че Гевара. Главный редактор газеты Василий Аккуратов и не такое видал, потому от живописи на Федином теле особо не впечатлился. Только спросил:

– А если ты, Круглов, к примеру, женишься? Деньги на семью потребуются, и, представь себе, у тебя появятся мысли из журналистики в пресс-секретари податься. Или вдруг поступит приглашение пойти в муниципальные чиновники – допустим, от департамента СМИ. Туда могут с татухами и не взять! В руководящих структурах ценится консервативный внешний вид. Че Гевара из-под рубашки с короткими рукавами вряд ли кому из чиновников понравится, потому как революцией попахивает.

Федя в ответ расхохотался:

– Василь Васильич, вы это серьезно? Вот уж куда я точно не пойду, так это на холуйскую должность пресс-секретаря. Уж лучше в дворники. В пресс-службах шаг вправо, шаг влево – и все, ты уволен. Мне, свободной птице, золотая клетка без надобности. Жениться я тем более не собираюсь. Это еще менее вероятно, чем в пресс-секретари податься.

Федор Круглов терпеть не мог чиновников, а также депутатов всех мастей. Однако его небогатый журналистский опыт подсказывал, что любое расследование все же надо начинать «сверху». Вначале следует узнать, что думает о теме журналистского расследования руководство, и лишь потом встречаться с рядовыми сотрудниками. Завершающий этап – проверка добытой разными хитрыми путями информации, желательно, подкрепленной документами. Федя краем уха слышал, что матерые журналисты-расследователи с утра до вечера изучают разоблачительные сайты и выуживают оттуда нужную информацию. Федя в подобные методы не слишком верил. Он считал, что информацию желательно получать из первых рук – у компетентных людей, владеющих темой. В общем, Круглов решил «пойти с козырей». Дело было за малым: заполучить письмо от редакции за подписью Главного.

Секретарша Ксюша в ответ на его поползновения проникнуть в кабинет главреда возмущенно заверещала. Не обращая внимания на ее протесты, Федор просто поднял и переставил миниатюрную девушку подальше от двери, освободив себе путь В кабинете никого не оказалось, и Круглов, постучавшись, вошел в комнату отдыха. Люди, сидевшие напротив Василь Васильича, были в штатском, однако в них угадывалась офицерская выправка. Перед главредом и посетителями стояли кофейные чашки, коньячные рюмки и бутылка «Хенесси». В коробке лежали несколько шоколадных конфет, видимо, играя жалкую роль закуски.

– Что-то по номеру? Говори быстрее, мне некогда, – потребовал шеф.

– Василь Васильич, у меня личный вопрос, не терпящий отлагательств

– Тогда исчезни на час. Неужели не видишь: важный разговор. Подождет твой личный вопрос.

Главред взглянул на Федю так, словно хотел прожечь взглядом насквозь.

– Кто у него? – спросил Федор Ксению, вернувшись в приемную.

– Я тебе не обязана отвечать, это редакционная тайна, – важно заявила секретарша. Однако новость буквально распирала Ксюшу, и она шепотом сообщила:

– Из прокуратуры пришли. Человеческим языком ведь тебе сказала: шеф занят. Думаю, разговор в час не уложится. Знаешь, если бы Вась Вась попросил сварить кофе, тогда формальными расспросами все бы и ограничилось. Однако у них дело до коньяка дошло, да еще из «спецфонда», для особо важных гостей. Короче, спорим: разговор быстро не закончится. Шеф с утра сказал, что в связи с убийством Макса ждет полицейское начальство. Думаю, менты будут наезжать, а Василь Васильичу отбиваться придется.

Промаявшись час в буфете, Федор вернулся в приемную. Посетители уже ушли, и подобревший от коньяка Василь Васильич принял его вполне доброжелательно.

– Думаете, менты найдут того, кто заказал Макса? – спросил Федор.

– Вряд ли, – вздохнул шеф, – хотя, конечно, обещали сделать все, что в их силах.

– Аккредитуйте меня, пожалуйста от газеты в Государственную Думу! – выпалил Федор без всяких предисловий.

– Вот не пойму тебя, Федя, – Аккуратов воззрился на подчиненного с искренним изумлением. – То ты всем, чем мог, отбрыкивался, чтобы тебя не сделали «паркетным» журналистом, кричал, что умрешь от скуки, что писать отчеты из Госдумы можно только в пенсионном возрасте, что брать у депутатов интервью бессмысленно, все равно наврут с три короба. Забыл? А я помню. Какой медведь в лесу сдох? Почему ты теперь так рвешься на Охотный ряд?

– Решил сменить специализацию, хочу попробовать что-то новенькое, – туманно заявил Федор, – до меня вдруг дошло, что все эти депутаты и главы комитетов высасывают из пальца разные глупые законы, которые нам потом мешают жить. Вот я и решил туда, так сказать, внедриться и под журналистским прикрытие изучить работу нижней, извиняюсь за выражение, палаты номер шесть изнутри.

– Ох, что-то ты темнишь, Федя…

Аккуратов уставился на сотрудника маленькими проницательными глазками, под которыми набухли отеки от обильных возлияний последних дней. На лбу у Василь Васильича блестели капельки пота, а губы изогнулись в саркастической улыбке.

Федя поежился. Похоже, шеф видел его насквозь.

– Давай допьем «Хенесси», – предложил Василь Васильич и, не дожидаясь ответа, достал из шкафчика чистую рюмку и разлил остатки коньяка.

– Следователи прокуратуры, которых ты видел здесь час назад, в немалых чинах, между прочим. Явились вскоре после звонка, сорвав все мои планы на сегодня. Подробно про Макса расспрашивали, намекали, что это очередной «глухарь». Мне показалось, они не хотят глубоко в это дело вникать. Думаю, ни убийцу, ни заказчика в итоге так и не найдут. Сам знаешь, у нас годами преступников ищут, если найти не хотят, в особенности если точно знают, где они прячутся, и кто их прикрывает.

Федя, скажи честно, какого лешего тебе сдалась эта Госдума? Я бы еще понял, если бы ты в президентский пул рвался, чтобы карьеру сделать. Например, мечтал попасть в пресс-службу председателя правительства. А корреспондентом в Думу… Не маленький, должен понимать: как прикажут сверху, так они и проголосуют. У нас в Отечестве испокон веков вертикаль. В общем, не нам с тобой, Фед, эту систему менять и уж, тем более, разоблачать. Секрет невеликий, и так все это знают.

Вот скажи, Федя, зачем тебе на рожон лезть? Если ты задумал пойти по следам Макса, то уже проиграл, не начав расследования. Макс всегда начинал работу с архивов и с документов. Сидел на специальных сайтах, скрупулезно собирал там информацию, а потом ее тщательно проверял. И чему только вас на этих журфаках учат? Уж точно не профессиональной работе. Не придешь же ты к какому-нибудь крупному чиновнику или депутату с вопросом: «А не вы ли убили моего друга Макса Крохотова?». Как там, у Достоевского: «Вы и убили-с, Родион Романович».

– Не могу пока сформулировать, просто чувствую, что мне позарез надо в эту чертову Думу.

Федор положил перед шефом письмо с просьбой аккредитовать в Государственную Думу корреспондента Круглова Ф.Г. для освещения заседаний нижней палаты и подготовки интервью с депутатами. Аккуратов пробежал бумагу глазами, глубоко вздохнул, но письмо все же подписал.

– Ладно, действуй, если так приспичило… Но учти, с тебя теперь каждую неделю колонка «Вести из Госдумы». Иди, Круглов, работай и не мешай ни мне, ни людям.

начало девяностых

Ирина Петрова была женщиной не просто красивой, но умевшей себя эффектно подать. Родной Краснодар приучил ее ярко и нарядно одеваться, говорить громко, обращать на себя внимание в любой компании. О, женщины Кубани! У них совсем другой тип внешности и поведения, чем у москвичек. Если сравнить кубанских красавиц с северянками, в особенности, с петербурженками, сразу станет заметна еще большая разница. От вечно озабоченных проблемами москвичек Ирина Петрова отличалась каким-то особым жизнелюбием и оптимизмом, а также ярким южным типом внешности. Юность осталась далеко позади, однако Ирина по-прежнему привлекала внимание мужчин точеной фигурой, горячими карими глазами под черными бровями вразлет и победной уверенностью в себе. Впрочем, ей было чем гордиться и чему радоваться.

Карьера Петровой в столице сложилась на редкость удачно, хоть она и не была коренной москвичкой со связями и с друзьями, которые москвичей появляются чуть ли не с детского сада, не говоря уже про школу и институт. В конце прошлого столетия на работу в любую организацию столицы брали только с московской пропиской. Неудивительно, что на приезжих москвичи поглядывали со снисходительным превосходством. Муж Ирины, кадровый военный Николай Петров, получил назначение в Москву и в итоге обеспечил им с женой и прописку, и жилье в столице. Ирина подключила связи родителей, не последних людей на Кубани, и вскоре ее приняли на работу в издание ЦК КПСС, расположенное в паре километров от Кремля – в журнал «Страна Советов». Ирину назначили помощником главного редактора журнала Николая Груздачева, и она сразу же оказалась в гуще редакционных дел, сплетен и интриг. Вскоре референт Главного Ирина Петрова сделалась незаменимой и для начальства, и для рядовых сотрудников редакции. Она все про всех знала, все помнила, легко разруливала любые склоки и конфликты, неизбежные в любом коллективе и, в особенности, в творческой среде. На службу она являлась скромно, но элегантно одетой, с искусно нанесенным макияжем, и неизменно притягивала взгляды тех, кто проходил мимо ее стола. Ирина обычно пребывала на работе в хорошем настроении, держалась с коллегами доброжелательно, пусть и с чувством легкого превосходства. Никто не поверил бы, что у эффектной дамы с характером и внешностью Афины-воительницы несчастливая личная жизнь. Муж Ирины Николай, как многие военные, пристрастился к выпивке. Не удивительно, что денег домой он приносил все меньше, интереса к жене почти не проявлял, зато претензий предъявлял все больше. Ирина не слишком скрывала от супруга свои короткие увлечения, впрочем, он и не претендовал на ее исключительное внимание, считая, что жена никуда не денется в чужом городе, без поддержки многочисленных краснодарских родственников.