Знаменитые самозванцы

«Как часто вид средств совершить дурные поступки побуждает к совершению дурных поступков».

Истинный или естественный преступник по сути своей оппортунист. Намерение преступления, даже если это всего лишь желание следовать по линии наименьшего сопротивления, является постоянным фактором в таких жизнях, но направление, механизм и масштаб преступления в значительной степени являются результатом возможностей, которые открываются и развиваются из предопределенного состояния вещей.

Вот тогда и открылся тот выход, который представился в конце восемнадцатого века. Франция находилась в состоянии социального хаоса. Фонтаны глубин были взбудоражены, и ни один человеческий разум не мог сделать больше, чем догадываться о том, что может произойти из любого индивидуального усилия по самосовершенствованию. Общественное сознание было развращено, и для всех практических целей цель оправдывала средства. Это был век отчаянных авантюр, безрассудных предприятий, беспринципных методов. Королевская власть Франции была свергнута – в бездействии по крайней мере до того времени, пока какой-нибудь Колосс мозгов, энергии или удачи не восстановит ее снова. Надежды великой нации на возвращение к устоявшемуся порядку вещей через конституционные и исторические каналы были сосредоточены на наследовании короны. И через насилие переворота любой исход был возможен. Положение дел непосредственно перед смертью Людовика XVII давало шанс на успех любому отчаянному обману. Старый король был мертв, новый король был ребенком и находился в руках своих злейших врагов. Даже если бы кто-то и позаботился о том, чтобы отстоять свои права, в настоящее время, казалось, не было способа достичь этой цели. Для любого безрассудного и беспринципного авантюриста это был уникальный шанс. Здесь уходила королевская власть: смелая рука могла схватить корону, которая покоилась таким опасным образом на голове младенца. Более того, события последних пятнадцати лет века не только породили отвагу, которая зависела от быстроты, но и научили и взрастили отчаяние. Для нас, оглядывающихся на то время сквозь дающий безопасность туман столетия, удивительно не то, что была какая-либо попытка заполучить корону, пусть даже и путем воровства, а то, что не было сделано сотни попыток на каждую, зафиксированную историей.

На самом деле было предпринято семь попыток выдать себя за умершего дофина, сына Людовика XVI, того «сына Людовика Святого», который, повинуясь указанию аббата Эджворта «вознестись на небеса», отправился куда-то, куда трудно – или, может быть, нецелесообразно – следовать за ним.

Первым претендентом, по-видимому, был некто Жан Мари Эрваго, сын портного. Его квалификация для притворства, по-видимому, была лишь слабой, поскольку он родился в 1781 году, всего за три года до дофина. Это, само по себе, казалось бы, было лишь слабым оснащением для такого преступления; но в сравнении с некоторыми из более поздних претендентов это было не без причины приблизительной вероятности, что касается даты. Это была не первая попытка этого преступника самозванства, поскольку он уже притворялся сыном ла Восель из Лонгвилля и герцога д'Юрсефа. Будучи арестованным в Отто как бродяга, он был доставлен в Шербург, где его объявил своим отцом. Когда он утверждал, что он, как и старик в неподражаемом Гекльберри Финне Марка Твена, «покойный дофин», его история состояла в том, что в детстве его вынесли из тюрьмы Тампль в корзине с бельем. В 1799 году он был заключен в тюрьму в Шалон-сюр-Марн на месяц. Однако ему настолько удалось выдавать себя за Людовика XVII, что после некоторых приключений он действительно обрел немало сторонников – в основном из землевладельцев и духовенства.

Его приговорили к двум годам тюремного заключения в Витри, а затем к сроку вдвое большему, во время которого он умер в 1812 году.

Второй и третий претенденты на честь вакантной короны были неприметными личностями, не обладавшими ни личной квалификацией, ни явными претензиями любого рода, кроме желания приобретения. Один был Персат, старый солдат; другой, Фонтолив, каменщик. Притворство любого из этих людей было бы совершенно нелепым, если бы не его совершенно трагические последствия. Неудачливому самозванцу королевской власти не прощают ничего – даже в эпоху колебаний между мятежом и анархией.

Четвертый претендент был, по крайней мере, лучшим мастером на преступления, чем его предшественники. Это был Матюрен Брюнно – якобы сапожник, но на самом деле бродячий крестьянин из Везена, в департаменте Мэн и Луара. Он был прирожденным преступником, как показало его раннее досье. Когда ему было всего одиннадцать лет, он утверждал, что является сыном лорда деревни, барона де Везена. Он получил сочувствие графини де Турпен де Крисс, которая, казалось, сострадала мальчику. Даже когда обман его родителей был обнаружен, она забрала его обратно в свой дом – но среди слуг. После этого его жизнь стала полна приключений. Когда ему было пятнадцать, он совершил поездку по Франции. В 1803 году его поместили в исправительный дом в Сен-Дени. В 1805 году он поступил на службу артиллеристом. В 1815 году он снова появился с американским паспортом на имя Шарля де Наваррского. Его более амбициозная попытка персонификации в 1817 году в конечном итоге не увенчалась успехом. Он заявил о своих правах, как «дофин» Бурбон при Людовике XVIII, был арестован в Сен-Мало и заключен в Бисетре. Он собрал вокруг себя банду людей дурной жизни, как показывают их различные записи. Один был лжесвященником, другой – заключенным за растрату, третий – бывшим судебным приставом, который также был фальшивомонетчиком, третий – дезертиром; с обычными преступными сопутствующими женщинами, обесчещенным духовенством и тому подобным. В Руане он был приговорен к уплате штрафа в три тысячи франков в дополнение к тюремному заключению на семь лет. Он умер в тюрьме.

Обман в отношении дофина был подобен факельному забегу – как только зажженный факел выпадал из руки одного бегуна, его поднимал тот, кто бежал следом. Брюнно, исчезнувший в тюрьме в Руане, был преемником Анри Гербера, который драматически появился в Австрии в 1818 году. При дворе в Мантоне, на месте своего появления, он назвался Луи Шарлем де Бурбон, герцогом Нормандским. Его рассказ о себе, изложенный в его книге, опубликованной в 1831 году и переизданной – с дополнениями – шевалье дель Корсо в 1850 году, не вызывает никакого уважения к доверчивости его читателей.

История повествует о том, как предполагаемый врач, отвечающий на не распространенное имя Дженаис-Охар-диас, незадолго до смерти дофина сделал игрушечную лошадь достаточного размера, чтобы вместить младенца-короля, отверстие во внутреннюю часть которой было скрыто чепраком. Жена тюремщика Симона помогала в заговоре, осуществление которого было предпринято в начале 1794 года. Другой ребенок примерно такого же размера, как дофин, умирающий или отмеченный смертью от смертельной болезни, был одурманен и спрятан внутри. Когда игрушечную лошадь поместили в камеру дофина, детей обменяли, и маленького короля также одурманили для этой цели. Кажется, что рассказчик здесь либо потерял голову, либо был охвачен сильным cacoethes scrihendi, поскольку он совершенно напрасно снова втягивает в эпизод, адаптированный из троянской истории. Достойный врач с двойным именем изготовил еще одну лошадь, на этот раз в натуральную величину. В предполагаемых внутренностях этого животного, запряженного тремя настоящими лошадьми в качестве одной из четырех упряжек, был спрятан дофин, снова одурманенный. Его перевезли в убежище в Бельгии, где он был помещен под защиту принца Конде. Этот покровитель, согласно его рассказу, отправил его к генералу Клеберу, который отвез его в Египет как своего племянника под именем месье Луи. После битвы при Маренго в 1800 году он вернулся во Францию, где доверил свою тайну Люсьену Бонапарту и Фуше (министру полиции), который познакомил его с императрицей Жозефиной, которая узнала его по шраму над правым глазом. В 1804 году (все еще согласно его рассказу) он отплыл в Америку и отправился на берега Амазонки, где среди знойных пустынь (как он выразился) у него были приключения, способные поглотить зависть менее известных романтиков. Некоторые из этих приключений происходили среди племени под названием «мамлюки» – название которого, по крайней мере, напоминало о его предполагаемых египетских приключениях. Из знойных пустынь на берегах Амазонки он добрался до Бразилии, где некий «Дон Хуан», позднее португальский, а в то время регент Бразилии, предоставил ему убежище.

Покинув гостеприимный дом дона Хуана, он вернулся в Париж в 1815 году. Здесь Конде познакомил его с герцогиней Ангулемской (его сестрой!), и, согласно его собственному наивному утверждению, «принцесса была весьма удивлена», как она, собственно, и могла быть – так же, как ведьма из Эндора была удивлена появлением Самуила. Испытав отвращение к своей (предполагаемой) сестре, предполагаемый король совершил небольшую экскурсию, охватив в своем извилистом пути Родос, Англию, Африку, Египет, Малую Азию, Грецию и Италию. Когда он был в Австрии, он встретил Сильвио Пеллико в тюрьме. Проведя несколько лет в тюрьме в той же стране, он отправился в Швейцарию. Покинув Женеву в 1826 году, он прибыл во Францию под именем Герберта. В следующем году он был в Париже под именем «полковника Гюстава» и тут же возродил свой обман, называя себя «покойным дофином». В 1828 году он обратился в Палату пэров. На это обращение он, по-видимому, не получил прямого ответа; но по поводу этого барон Мунье сделал Палате предложение, что в будущем ни одно подобное заявление не должно приниматься без надлежащего подписания, удостоверения и представления членом Палаты. Он собрал вокруг себя несколько простаков, которые поверили ему. Им он рассказал ряд странных небылиц, основанных на какой-то форме извращенной правды, но всегда заботясь о том, чтобы те, о ком он говорил, были уже мертвы. Среди них была жена Симона, умершая в 1819 году. Дезо, хирург, лечивший Людовика XVII и умерший в 1795 году, бывшая императрица Жозефина, умершая в 1814 году, генерал Пишегрю, умерший в 1804 году, и герцог де Бурбон (принц де Конде), умерший в 1818 году. Приводя вышеприведенные имена, он вносит хаос в общепринятую историю – Дезо, по его словам, не умер естественной смертью, а был отравлен. Жозефина умерла просто потому, что знала секрет побега молодого короля. Пишегрю умер по схожей причине, а не от самоубийства. Фуалдес был убит, но это произошло потому, что он знал роковую тайну. Что касается одного из его мертвых свидетелей, которого звали Томас-Игнас-Мартен де Галлардон, то здесь есть вздор, который не был бы принят в детской лечебнице для идиотов. Здесь присутствует смесь языческой мифологии и христианской агиологии, которую осудил бы сам Анания. В одном отрывке он говорит о том, что внезапно увидел перед собой – он не мог сказать (достаточно естественно), откуда он пришел – некоего ангела с крыльями, в длинном пальто и высокой шляпе. Эта сверхъестественная личность приказала рассказчику сказать королю, что он в опасности, и единственный способ избежать ее – иметь хорошую полицию и соблюдать субботу. Передав свое сообщение, посетитель поднялся в воздух и исчез. Позже предполагаемый ангел сказал ему связаться с герцогом Деказом. Герцог, естественно, и достаточно мудро, передал доверчивого крестьянина на попечение врача. Сам Мартин умер, предположительно, от убийства, в 1834 году.

Революция 1830 года пробудила претензии Герберта, который теперь выступал как барон де Ричмон, и написал герцогине Ангулемской, своей (предполагаемой) сестре, возложив на нее вину за все свои беды. Но последствия этих усилий были для него катастрофическими. Он был арестован в августе 1833 года. После заслушивания многих свидетелей суд приговорил его к тюремному заключению сроком на двенадцать лет. Он был привлечен к суду под именем «Этельберт Луи-Гектор-Альфред», называя себя «бароном де Ричмон». Он бежал из Клерво, куда его перевели из Сен-Пелажи, в 1835 году. В 1843 и 1846 годах он опубликовал свои мемуары – расширенные, но опустившие некоторые из его ранних утверждений, которые были опровергнуты. Он вернулся во Францию после амнистии 1840 года. В 1848 году он обратился – не услышав – к Национальному собранию. Он умер в 1855 году в Глейзе.

Шестым «поздним дофином» был польский еврей по имени Наундорф – наглый самозванец, даже не казавшийся достаточно подготовленным временем для той роли, которую он добровольно взял на себя, родившись в 1775 году и, таким образом, будучи таким же старым при рождении дофина, каким был последний, когда он умер. Этот человек появился в Берлине в 1810 году и женился в Шпандау восемь лет спустя. Он был наказан за поджог в 1824 году, а позже получил три года тюремного заключения в Бранденбурге за фальшивомонетничество. Его можно считать довольно хорошим всесторонним – хотя и неудачливым – преступником. В Англии он был заключен в тюрьму за долги. Он умер в Делфте в 1845 году.

Последняя попытка выдать себя за Людовика XVII, седьмого, дала то, что на театральном языке можно было бы назвать «комическим облегчением» всей серии, как в отношении средств, так и результатов. На этот раз претендентом на королевский сан Франции был не кто иной, как полукровный ирокез, некто по имени Элеазар, который, по-видимому, был девятым сыном Томаса Уильямса, иначе Торакванекена, и индианки Мэри Энн Конватевентала. Эта дама, говорившая только на ирокезском, в подходящий момент заявила, что она не мать Лазаря (ирокезское имя Элеазар). Она оставила свой след, поскольку не умела писать.

Элеазар был почти идиотом до тринадцати лет; но, получив удар по голове камнем, восстановил свою память и интеллект. Он сказал, что помнит, как сидел на коленях у прекрасной дамы, которая носила богатое платье со шлейфом. Он также помнил, как в детстве видел ужасного человека; увидев изображение Симона, он с ужасом узнал его. Он выучил английский, но несовершенно, стал протестантом и миссионером и женился. Его профиль был чем-то похож на профиль типичного Бурбона. В 1841 году принц де Жуанвиль, увидев его во время своих путешествий по Соединенным Штатам, сказал ему (согласно рассказу Элеазара), что он сын короля, и заставил его подписать и запечатать уже подготовленный пергамент, который был торжественным отречением от короны Франции в пользу Луи-Филиппа, сделанным Шарлем Людовиком, сыном Людовика XVI, также титулованным Людовиком XVII, королем Франции и Наварры. Использованная печать была печатью Франции, той, что использовалась старой монархией. «Бедный индеец с необразованным умом» с очаровательной робостью сделал спасительную оговорку относительно печати, – «если я не ошибаюсь». Конечно, в отречении был пункт относительно выплаты суммы денег, «которая позволила бы мне жить в большой роскоши в этой стране или во Франции, по моему выбору». Преподобный Элеазар, несмотря на свои естественные недостатки и трудности, был более удачлив, чем его собратья-претенденты, поскольку время его обмана было более благоприятным. Луи-Филипп, который всегда стремился уменьшить опасность для своего шатающегося трона, сделал на него урегулирование из своего гражданского листа, и «последующее разбирательство его больше не интересовало».

В целом мошенничества в стиле Людовика XVII продолжались около шестидесяти лет, начиная с притворства Эрвого вскоре после смерти дофина и заканчивая в Глейзе смертью Анри Эрбера, предполагаемого барона де Ришмона, который выступал в качестве предполагаемого герцога Нормандского.

История миссис Олив Серрес, как ее создала природа, была одной; она была совсем другой, когда она создала ее для себя. Результат, прежде чем история была полностью рассказана, был третьим; и, по сравнению с другим, одним из трансцендентных по важности. В целом ее усилия, какими бы они ни были и как бы эффективно они ни увенчались, показали триумф своего рода тауматургического искусства лжи; но, как и все строения, построенные на песке, они в конце концов рухнули. В простой версии – версии природы – факты были просто следующими. Она и ее брат, не имеющий значения, были детьми маляра, жившего в Уорике, некоего Роберта Уилмота, и Анны Марии, его жены. Родившись в 1772 году, она была несовершеннолетней, когда в 1791 году вышла замуж, поэтому церемония требовала лицензии, подтвержденной залогом и аффидевитом. Ее мужем был Джон Томас Серрес, который десять лет спустя был назначен маринистом короля Георга III. Г-н и г-жа Серрес расстались в 1804 году после рождения двух дочерей, старшая из которых, родившаяся в 1797 году, в 1822 году стала женой Энтони Томаса Ривса, художника-портретиста, с которым она развелась в 1847 году. Г-жа А. Т. Ривс двенадцать лет спустя подала прошение, в котором просила, чтобы брак ее матери, заключенный в 1791 году, был признан действительным, а она сама – законным ребенком от этого брака. Дело слушалось в 1861 году, г-жа Ривс вела его лично. Предоставив достаточные доказательства брака и рождения, и не встретив возражений, суд почти как само собой разумеющееся вынес запрошенное постановление. В этом деле не были затронуты никакие осложнения, связанные с рождением или замужеством г-жи Серрес.

У Роберта Уилмота, маляра, был старший брат Джеймс, который стал членом Тринити-колледжа в Оксфорде и ушел в церковь, получив степень доктора богословия. Благодаря своему колледжу он был представлен в 1781 году прихожанам Бартон-он-зе-Хит, Уорикшир. Устав его колледжа содержал запрет на брак во время членства. Джеймс Уилмот, доктор богословия, умер в 1807 году, оставив свое имущество двум детям Роберта после пожизненного пользования его братом. У Джеймса и Роберта Уилмота была сестра Олив, которая родилась в 1728 году и вышла замуж в 1754 году за Уильяма Пейна, у них родилась дочь Оливия, родившаяся в 1759 году. Роберт Уилмот умер в 1812 году.

Из этих грубых материалов г-жа Олив Серрес в свое время поставила себе задачу построить и осуществить, как только позволяли время и возможности, и как только представлялись и развивались случаи, мошеннический роман в реальной жизни и действии. Она была, однако, очень умной женщиной и в определенных отношениях – как впоследствии было доказано ее литературной и художественной работой – хорошо наделенной природой для задачи – хотя она и была кривая – которую она перед собой поставила. Ее способности проявлялись не только в том, что она могла сделать и делала в этот период своей жизни, но и в том, как она развивала свои природные дарования с течением времени. В сумме своей трудовой жизни, в которой перспектива дней сливается с перспективой лет, она коснулась многих тем, не всегда обычного рода, которые часто показывали, что она обладала выдающимися способностями, добившись успеха в нескольких областях искусства. Она была достаточно заслуженной художницей, чтобы выставить свои работы в Королевской академии в 1794 году и быть назначенной пейзажистом принца Уэльского в 1806 году. Она была романисткой, журналисткой, иногда поэтессой и во многих отношениях обладательницей легкого пера. Она была искусна в некоторых формах оккультизма и могла составлять гороскопы; она написала, в дополнение к памфлету на ту же тему, книгу о трудах Джуниуса, утверждая, что открыла личность автора – не кто иной, как Джеймс Уилмот ДД. Она писала со знанием дела, замаскированным почерком. Фактически она коснулась многих фаз литературного труда, которые входят в сферу тех, кто живет работой своего мозга. Возможно, действительно, именно ее способность как писателя помогла ей сбиться с пути; поскольку в ее практическом черчении и в ее мозгу, кишащем романтическими идеями, она нашла способ воспользоваться возможностями, предложенными ее безрассудным честолюбием. Несомненно, тесная и непоэтичная жизнь ее скромного положения в доме маляра в Уорике заставляла ее нервничать и раздражаться из-за своих естественных ограничений. Но когда она увидела свой путь к эффективной схеме увеличения своей собственной важности, она действовала с необычайной смелостью и находчивостью. Как это обычно бывает с такими натурами, когда моральные ограничения были отброшены, маятник качнулся в противоположную сторону. Поскольку она была скромной, она решила быть гордой; и, сосредоточившись на своей цели, начала разрабатывать последовательную схему, используя факты своего собственного окружения как основу своего обмана. Она, вероятно, рано поняла, что где-то должна быть основа, и поэтому приступила к изготовлению или организации для себя новой личности, в которую могли бы быть вплетены очевидные факты ее реальной жизни. В то же время она явно осознавала, что подобным образом факт и намерение должны быть переплетены во всем ее задуманном творении. Соответственно, она создала для себя новую среду, которую поддерживала поддельными документами столь искусного тщеславия и столь превосходной работы, что они вводили в заблуждение всех, кто их исследовал, пока не попали в сферу деятельности великих юристов того времени, чьи знания, логическая сила, мастерство и решимость были настроены против нее. С помощью своего рода интеллектуального метаболизма она изменила личности и условия своих собственных отношений, о которых я упоминал, всегда заботясь о том, чтобы ее история держалась вместе в существенных возможностях, и используя ненормальности тех, чьи прототипы она вводила в вымышленную жизнь.

Изменения, произошедшие в ее мире новых условий, были в основном следующими: ее дядя, преподобный Джеймс, который как человек ученый и достойный привык к высшему обществу, и как проповедник выдающихся заслуг, время от времени контактировавший с короной и двором, стал ее отцом; а она сама была ребенком от тайного брака с знатной дамой, чье личное положение и положение отразили бы важность ее дочери. Но были бы необходимы доказательства или предполагаемые доказательства какого-либо рода, и в настоящее время было слишком много людей, чьи показания были бы доступны для ее уничтожения. Поэтому ее дядя Джеймс сменил свое место и стал ее дедушкой. Обстоятельства его ранней жизни придавали этому правдоподобие двумя способами: во-первых, потому что они допускали возможность его тайного брака, поскольку ему было запрещено жениться уставами его колледжа, и, во-вторых, потому что они давали разумное оправдание для сокрытия его брака и рождения ребенка, публичность которого стоила бы ему средств к существованию.

В этот момент история начала логически развиваться, а вся схема – последовательно расширяться. Ее гений как писателя художественной литературы был доказан; и с укреплением интеллектуальной натуры наступила атрофия моральной. Она начала смотреть выше; и семена воображения пустили корни в ее тщеславии, пока безумие, скрытое в ее натуре, не превратило желания в убеждения, а убеждения в факты. Поскольку она воображала для себя, почему бы не вообразить с пользой? Все это заняло время, так что когда она была хорошо подготовлена к своему предприятию, дела в стране и мире, а также в ее вымышленном романе, продвинулись. Очевидно, она не могла начать свое предприятие, пока не исчезла возможность того, что свидетели из внутреннего круга ее собственной семьи будут привлечены против нее; так что она не могла безопасно начать махинации в течение некоторого времени. Однако она решила быть готовой, когда представится случай. Тем временем ей пришлось вести две жизни. Внешне она была Олив Серрес, дочерью Роберта Уилмота, родившейся в 1772 году и вышедшей замуж в 1791 году, и матерью двух дочерей. Внутренне она была той же женщиной с тем же рождением, браком и материнством, но другого происхождения, будучи (воображаемо) внучкой своего (реального) дяди преподобного Джеймса Уилмота ДД. Пробелы в воображаемом происхождении были таким образом заполнены, как сделано и предусмотрено в ее собственном уме, она чувствовала себя в большей безопасности. Ее дядя – так гласила ее выдумка – в начале своей студенческой жизни познакомился и подружился с графом Станиславом Понятовским, который позже стал по выборам королем Польши. У графа Понятовского была сестра – которую изобретательная Олив окрестила «принцессой Польши», – которая стала женой ее дяди

(теперь ее дедушка) Джеймс. У них родилась в 1750 году дочь Олив, брак держался в тайне по семейным причинам, и ребенок по той же причине был выдан за отпрыска Роберта-маляра. Этот ребенок Олив, согласно вымыслу, встретил Его Королевское Высочество Генри Фредерика, герцога Камберлендского, брата короля Георга III. Они влюбились друг в друга и тайно поженились – преподобным Джеймсом Уилмотом DD – 4 марта 1767 года. У них была одна дочь, Олив, родившаяся в Уорике 3 апреля 1772 года. Прожив с ней четыре года, герцог Камберлендский бросил свою жену, которая тогда была беременна, и в 1771 году женился – как утверждалось, двоеженцем – на леди Энн Хортон, сестре полковника Латтрелла, дочери лорда Ирнлиама и вдове Эндрю Хортона из Кэттона, Дербишир. (Предполагаемая) королевская герцогиня умерла во Франции в 1774 году, а герцог – в 1790 году.

Таким образом, факт и вымысел были сложены вместе очень хитрым образом. Рождение Олив Уилмот (впоследствии Серрес) в 1772 году было подтверждено подлинной регистрацией. То же самое было и с ее дочерью миссис Райвс. Во всем остальном свидетельства были поддельными. Более того, было доказательство существования другой Олив Уилмот, чье существование, подтвержденное подлинной регистрацией, могло бы отвести подозрения; поскольку было бы трудно доказать по прошествии времени, что Олив Уилмот, родившаяся в Уорике в 1772 году, дочь Роберта (маляра), не была внучкой Джеймса (доктора богословия). В случае необходимости реальная дата (1759) рождения Олив Уилмот, сестры преподобного Джеймса, могла быть легко изменена на фиктивную дату рождения «принцессы» Олив, родившейся в 1750 году.