А ночь была как музыка, как милость

Сентиментальное настроение

Проснулась ночью.

Ты дышал так ровно.

В ногах дремала кошка,

В кухне – мышь…

Калачиком свернувшись спал малыш… 

Алина Семерякова 

– Какое странное состояние: словно отделили от мира, отгородили странной прозрачной стеной, сквозь которую можно обонять, видеть и слышать, но невозможно чувствовать присутствие, чего-то, очень нужного: тёплого и родного. Странное, гнетущее состояние одиночества. С чего бы это?

Прижатый к холодному стеклу лоб приятно остужал мысли. Ведь нет иного повода для грусти, кроме затяжной осени. Так ведь она случается каждый год.

Оттого, что наступает сезон дождей, темнеет небо и опадают листья, жизнь не прекращается. Возможно замирает на время, засыпает, но оставляет обещание вернуться весной.

– Что со мной происходит? Дети, две маленькие копии меня, уже спят. Как же я их люблю: милую шалунью Лизоньку и Кирилла с его возрастными проблемами. Откуда и почему появляется ощущение одиночества, внутри счастливой семьи, что со мной не так?

Деревья раскачивает, круто гнёт до самой земли порывами ветра, порхают отяжелевшие от влаги листья, почти последние, чудом закрепившиеся на безжизненных ветвях. Свет уличного фонаря мерцает, то удлиняя, то укорачивая тени.

Звук ветра, рыскающего по пустынному заснувшему городу, унынием и безысходностью  заползает прямиком в душу, выворачивает наизнанку смутно мелькающие мысли о чём-то щемящем, неприятном.

– Странно, очень странно. Отчего меня знобит, ведь отопление уже включили: детей вон приходится то и дело накрывать. Надо же – на небе звёзды, много звёзд. Порывы ветра и чистое небо. Удивительное несоответствие. Десять часов. Может быть, включить телевизор? Нет, опять покажут какую-нибудь гадость, будут стрелять. Не то настроение. Лучше завернусь в плед, посижу в тишине. Успею выспаться. Ужин на столе, в доме порядок, дети спят. Так хорошо сжаться в комочек, подоткнуть под себя ноги, помечтать.

Очередным порывом ветра сорвало рекламный баннер, на котором изображена семья из четырёх человек и слоган “Семья бесценна, когда полноценна!”

– Хорошо, что ночью. Могло бы кого-то ранить. У меня ведь полноценная семья. Папа, мама, сын и дочь… папа выпить был не прочь. Что-то всякая дребедень в голову лезет. Эти глупые навязчивые слоганы везде и всюду. Крошка сын к отцу пришёл, и сказала кроха: вместе с папой хорошо, а без папы плохо! Как медленно тянется время. Сколько же сегодня деревьев поломает за ночь?

К подъезду подъехала скорая помощь. Двое в развевающихся белых халатах зашли в подъезд.

– Кому-то ещё лихо, не только мне. Говорят, что осенью люди переоценивают ценности. Всё, что прежде казалось важным, теряет смысл. Почему? Неужели оттого, что вспоминают про неизбежное разрушение всего и вся? Эти часы, ну чего они так громко тинькают? Нужно купить электронные. Да-да, те будут моргать. Дело не в часах, а во мне, в глупом, ни на чём не основанном унынии. Нужно собраться, подумать о чём-то хорошем. Например, о семейном отдыхе на море.

Размышления прервал резко прозвучавший звонок телефона.

– Как вы там, соскучились?

– Скверное настроение. Ты же знаешь, без тебя не могу лечь спать. Опять задерживаешься на работе, что-то срочное?

– Как всегда. Нагло используют как тягловую лошадь. Шеф скандалит, требует срочно доработать проект, будто кроме меня некому. Ничего, в воскресенье обещаю день семейного отдыха. Аквапарк, кино, кафе и прочее.

– Только обещаешь. Потом позвонит Полина Георгиевна или генеральный, ты опять сорвёшься и полетишь создавать ценности непонятно для кого.

– Ну что ты, для нас, конечно для нас. Кстати, как там с деньгами? Может, перевести на карту? Не хочу, чтобы моя семья в чём-то нуждалась.

– Мы много не тратим. Я же готовлю. Лучше откладывай деньги на отдых. Вспомнилось море, как мы чудесно провели время всей семьёй.

– Не грусти. Если хочешь, можем на недельку слетать куда-нибудь в Турцию.

– С детьми?

– Конечно, нет. Детей к твоим родителям.

– Они будут скучать.

– Ничего страшного. Родителям тоже нужно от них отдохнуть. Как они там?

– Спят. Кирилл тройку по русскому языку схватил. Обещал исправить. Мы сегодня занимались усиленно по той теме. Он справится. А Лиза, смех, да и только, где только нахваталась: про секс спрашивала. Чем они в детском саду занимаются, не отведёшь её завтра?

– Не могу обещать. Лучше не рассчитывай. В парк ходили?

– Да, вечером погода была хорошая. Успели на аттракционах покататься, мороженое ели. Ты скоро?

– Не жди. Столько всего навалилось. Ложись и спи.

– Не, не могу без тебя. Если усну – разбуди. Накормлю. Сегодня свиные отбивные, такие сочные получились, как ты любишь. И целая кастрюля ароматного какао. Я жду.

– Не выдумывай. Надо заботиться о здоровье.

– А тебе! Работаешь на износ. И не отговаривай – буду ждать. Целую, люблю!

– А как я тебя. До встречи.

Верочка положила телефон на тумбочку, повертелась перед зеркальным трюмо, нашла себя свежей и очаровательной.

Ватным тампоном женщина стёрла макияж. Расстегнула верхние пуговицы прозрачного пеньюара.

– Как неожиданно накрывает возраст. Тридцать пять лет, столько забот. Но я всё еще хороша.

Вера с удовлетворением потрогала тугую грудь, выпрямила спинку, потянулась, поправила причёску, улыбнулась прелестному отражению.

– Девочка моя, ты с кем там беседовала, опять твой олень о любви пел? Уходи от него.

– Не могу, Лёшенька. У нас дети, а им, сам понимаешь, отец нужен.

– А я! Сладенькая моя, иди же скорей ко мне. У нас с тобой срочный проект, а времени в обрез. Не представляешь, как меня душит ощущение тихого семейного счастья. Ночью активность должна проявляться в постели, сладенькая моя.

– Не тебе одному жизнь не в радость, Мальцев. Ты к жене придёшь – к стенке отвернёшься, а мне Генку ублажать.

– Ты это… соври что-нибудь: голова там… или по-женски. Хватит уже болтать, я так соскучился!

Преодолеть страх

Перемешать бы звёзды и ноты,

Шорохи, запахи,  полночь и нас -

Мёд золотистый, чай с бергамотом,

Яблочный привкус неска'занных фраз…

Ариша Сергеева

Витька всегда был особенным, странным, словно состоял из нескольких совершенно разных личностей, но об этом знали лишь родители.

Романтизм, чувствительность, сострадание, неуверенность и сентиментальность сочетались в нём со странной отвагой и немыслимым безрассудством в особые моменты.

Ему ничего не стоило залезть, например, на верхушку сосны, чтобы посмотреть в дупло, где прячутся малюсенькие бельчата, пройти по карнизу плоской крыши пятиэтажки или ради спора спрыгнуть с балкона третьего этажа.

Это не значит, что он ничего не боялся, или был глуп: инстинкт самосохранения и воля к жизни были в нём необычайно сильны.

Конечно же, Виктору было страшно, но внизу  с обожанием и завистью на него смотрели друзья. Больше увечий и смерти он страшился показать свою слабость.

Как правило, товарищи были на три-четыре года младше Витьки. Так получалось совсем не случайно, но это он понял позже, когда стал старше.

Откуда и почему у него появилась настолько сильная неуверенность в себе, юноша не знал. Ему казалось, что смятение, беспомощность и робость, сковывающие мышцы и мысли, была с ним всегда.

Для того, чтобы внутри всё сжалось и кровь стала холодной, иногда не нужно было даже причин. Неуверенность, боязнь что-либо предпринять сидели внутри, и нагружали мозг, выдавая сотни вариантов самых худших стечений обстоятельств.

Чем сильнее Витька старался избавиться от страха неизвестности, тем настойчивее её избегал, иногда настолько глубоко погружаясь в переживания, что надолго терял связь с реальностью.

Но это происходило лишь тогда, когда на него никто не смотрел.

Маленькие мальчишки своим восхищением заставляли Виктора делать то, на что он не решился бы, не будь они свидетелями его “подвигов”.

Выдать страх было намного мучительнее.

Спросить у прохожего время, например, заставить себя Витька был не в силах: ведь на него никто не смотрел с надеждой увидеть бесшабашность и удаль.

У него сбивалось дыхание, начинали дрожать колени, появлялась сухость во рту. Он чувствовал, как что-то, живущее внутри, парализует волю, душит.

Простой вопрос так никогда и не был задан, даже если необходимость узнать что-то была предельная. Юноша готов был сделать что угодно, лишь бы избежать общения с этим тягостным состоянием.

Сколько раз он не спал ночами, обливаясь потом в мечтах о том, как завтра будет всем и каждому с лёгкостью задавать вопросы. Любые, всякие. Просто подойдёт и спокойным голосом, ведь ему это ничего не стоит сделать, узнает, где находится, например школа номер семь, или детская библиотека.

Во сне у него это иногда получалось.

С трудом.

Внутреннее сопротивление до конца не отпускало даже в грёзах, а в реальности превращало в комок нервов.

Если что-то очень нужно было узнать, Витька посылал это сделать своих верных оруженосцев, делая вид, что испытывает их преданность и верность.

Среди младших мальчишек он был непререкаемым авторитетом. Если было нужно, публично, когда вокруг восторженные зрители, мог защитить любого из них.

Сколько раз приходилось ему драться один на один, иногда с группой подростков, чтобы доказать – он вожак стаи.

Кровь нередко проливалась. Зато все знали, что с Витькой и его друзьями шутить опасно.

Был случай, когда десятиклассник, Витька тогда учился в шестом, избил его друзей лишь за то, что те не дали денег на сигареты. Вовка Михайлов считал, что раз он в школе самый сильный, значит, все ему должны.

Витьке тогда было двенадцать лет. И дело даже не в возрасте: Вовка весил вдвое больше и имел преимущество в росте сантиметров тридцать. Справиться с ним для мальчишки было нереально.

Витька схватил отрезок свинцового кабеля, им и наказал наглеца на глазах у восторженных мальчишек.

Обидчик потом долго прыгал на одной ноге и выл. Естественно, расплата вскоре случилась. Один на один он отделал Витьку, как бог черепаху. Но у этого сражения не было зрителей, поэтому победил страх.

Прошло время. Мальчишки выросли. Но Витькин страх не исчез.

Ребята его возраста влюблялись, ухаживали за девочками. Лишь у Витьки не было подружки.

Конечно, ему нравились девочки. Даже очень. Но подойти к ним и заговорить, он не смел.

Чего именно парень боялся – неизвестно.

При малейшей попытке подойти к девушке, заговорить с ней, отказывались двигаться ноги, немел язык, начиналась паника, настолько сильная, что можно было подумать, будто речь идёт об угрозе жизни.

Чувства тем временем бурлили, переполняли впечатлениями, нагретыми до точки кипения фантазиями, порой вырывались наружу отчаянием и слезами. Ведь Витька был мечтателем, романтиком и поэтом.

Эмоции подхлестывало дополнительно к стихам, которые он сочинял бессонными ночами, чтение книг о любви и приключениях.

Сладостные мечты о счастье с любимой девушкой переполняли его существо, давили на физиологию, заставляли страдать.

В десятом класс он был обречённо влюблён в Люсеньку, миниатюрную хрупкую девочку с волосами цвета гречишного мёда, вьющимися, как шерсть у ягнёнка и серыми оленьими глазами огромного размера.

Она была нежна и прелестна. На её лицо можно было смотреть часами, но мешало одно бы: он не смел это желание осуществить.

Наблюдая за девочкой украдкой, Витька млел от неразделённого чувства.

Как Люсенька могла ответить взаимностью, если ничего не знала о его страданиях?

На уроках они сидели в разных рядах. Виктор – на две парты дальше.

Видеть и слышать учителя, когда девочка находилась рядом, было попросту невозможно.

Люсенька мерещилась юноше сказочным видением.

Девочка была невероятно, просто сказочно прекрасна. Лучшую подружку придумать было невозможно.

Её мелодичный голосок звучал тихим шёпотом ручейка на каменистом перекате в тенистом лесу. Маленькие ручки, сложенные на парте, вызывали восхищённый интерес.

Как же хотелось до них дотронуться, хотя бы одним пальчиком.

Витьке мерещилось, как он провожает Люсеньку, держась за миниатюрную ладошку, как они весело и беззаботно болтают обо всём на свете.

Юноша словно наяву чувствовал биение сердца, тепло руки, нежность кожи.

Лицо девочки казалось ему изысканным и безупречным.

Если бы он был художником…

Не бывает чего-то более совершенного и изящного, – думал он.

Казалось, что Люсенька только что вернулась с пробежки, настолько ярко и привлекательно выглядела её бархатистая кожа.

Лёгкий румянец на её щеках, подёрнутых детским пушком, если случайно встречался взглядом, вызывал у Витьки чувство вины и внутреннего осуждения, потому, что казалось, его поймали на месте преступления.

Обворожительная улыбка, если она была обращена не к нему, навевала тоску и уныние, рождала готовность разреветься.

До такого совершенства нельзя дотрагиваться, можно лишь восторгаться и украдкой разглядывать, предполагал Витька.

Увы, его взгляды не разделяли мальчишки, которые могли запросто обнять девушку, погладить её по волосам, взять руками за талию.

Витька смотрел с обожанием на пухленькие губки цвета спелой вишни, обычно слегка влажные. Она так любила облизывать их, слегка высовывая язычок.

Люсенькин вздёрнутый носик, настолько аккуратный, что хотелось чмокнуть в него, как обычно это делают с грудными малышами, вызывал безотчётный восторг.

Хотя Витька изучил тайком мельчайшие подробности облика девушки, описать её внешность словами он не смог бы, потому что воспринимал не телесно: это была зачарованность, воплощённая мечта, романтический идеал, сладостная, но недосягаемая тайна.

Ничего важнее Люсеньки не существовало для него на всём белом свете.

Провожать и встречать девушку тайком от неё, дожидаться внезапного появления в кустах у подъезда, наблюдать, как ходит, разговаривает, читает, мечтать о свиданиях и беседах стало единственным моим занятием вплоть до окончания школы.

На выпускном балу все девочки были очаровательны: им хотелось запомнить этот день навсегда, поэтому они и готовились преподнести юную женственность в самом выгодном свете.

Даже на фоне такого скопления нарядных прелестниц Люсенька выглядела богиней.

Витька чувствовал, знал, что влюбился в самую красивую девушку планеты, завидовал сам себе.

Но так и не подошёл к прелестнице.

Юноша был расстроен, раздосадован, бледен. Его душа рвалась в бой.

Страх оказался сильнее.

Люсенька была намного решительнее.

Она приблизилась к Витьке лёгкой походкой, сделала изящный книксен и пригласила на белый танец.

Юноша был настолько ошарашен неожиданно свалившимся счастьем, что не сумел ничего даже проблеять.

Ноги как обычно свело судорогой, непослушный язык застрял во рту. Выпучив глаза, Витька смотрел влюблёнными глазами на предмет обожания, и ничего не ответил.

Люсенька пожала плечами, и пританцовывая подошла к другому юноше. Она была весела и беззаботна.

Витька с досадой глядел как Люсенька легко и изящно кружится в танце, как цветастыми бабочками порхает подол её платья, как Серёжка Полянский держит девушку за нежную ладошку, а другой обнимает за талию, как смотрел на неё восторженно и игриво.

Партнёры по танцу летали по всему залу, пока быструю мелодию вальса не сменил медленный модный шлягер.

Тогда Сергей прижал девочку к себе, другую руку положил на её плечо. Люсенька  склонила к нему на грудь голову, а юноша что-то шептал.

Следующий танец девушка тоже подарила Сергею, и ещё, и ещё…

Мальчишка целовал Люсенькину шею, а Витька стоял у стенки, обмирал от тоски и плакал, не замечая ничего вокруг.

– Почему, ну, почему жизнь так несправедлива, – досадовал он, – ведь я её так люблю.

Болел и страдал Витька очень долго, пока однажды с ним не поговорила мама.

Она вызвала сына на откровенность. Совсем непонятно, как ей это удалось.

Мама внимательно выслушала Витьку, ни разу не перебив, и сказала, – если очень долго смотреть на любимую, можно увидеть, как она выходит замуж. Другого результата таким образом добиться невозможно.

– Но ведь именно об этом я и мечтаю.

– Только не за тебя, сынок. В материальном мире в зачёт не идут мечты и переживания. Откуда Люсеньке знать, что любишь её, если ей об этом не обмолвился, даже танцевать отказался. Представляешь, как ей было неловко?

– Я хотел, очень хотел, мечтал. Знаешь, мама, если бы друзья взяли меня “на слабо”, и наблюдали, как знакомлюсь, я бы сделал это, во что бы то ни стало. Люсенька – моя тайна. Я даже себе не мог признаться в том, что люблю её.

– У тебя ещё случится серьёзное чувство, и не раз, но если девочка не будет знать о твоих намерениях, если не найдёшь в себе смелость признаться в романтических чувствах, результат будет тот же. Кто-то другой, но не ты, будет целовать, обнимать, шептать с замиранием сердца слова любви.

Витька долго думал, переживал, страдал и понял, что вожаком можно стать, даже не имея стаи. Можно просто представить себе, что она есть, и прыгнуть.

Точно так же, как с балкона третьего этажа.

И тогда, собравшись с духом, он попробовал это сделать, преодолев сомнения и страхи, которые оказались напрасными.

Теперь Люсенька – его жена.

А ночь была как музыка, как милость

А мы купались… И вода светилась…

И вспыхивало пламя под ногой…

А ночь была как музыка, как милость

торжественной, сияющей, нагой.

Вероника Тушнова

Время летело, странно пульсируя: иногда тянулось, а то вдруг начинало перемещаться скачками.

Выходишь в понедельник на работу, а уже пятница. Впереди два бесконечно длинных томительных дня, когда нет ничего, кроме тоскливого одиночества.

Несмотря на это никого не хочется видеть.

Совсем никого.

София, не Софья, а именно София, внешность имела миловидную, привлекательную, но относилась к ней равнодушно.

Женщина не пользовалась парфюмерией и косметикой, предпочитала для украшения лица пощёчины, вызывающие пылающий румянец, и укусы для наполнения кровью и усиления цвета для губ.

Глаза и волосы у неё были яркие от природы.

Преимуществами фигуры София тоже не пользовалась: носила объёмные свитера и блузки, просторные брюки с высоким поясом и вытачками, туфли без каблука.

Ей интересовались мужчины, даже весьма активно. София периодически предпринимала попытки с кем-либо познакомиться.

Романтические эксперименты обычно ни к чему серьёзному не приводили: не было в отношениях с ними того, что однажды, восемь лет назад с ней происходило.

Тогда, в девятнадцать лет, её рассудок был взбудоражен мальчишкой, который учился в том же институте, что и она.

Некая колдовская сила заставила Софию сконцентрировать внимание на Северьяне без остатка. Чем именно привлёк девушку этот парень, она не понимала. Он в один миг стал для неё всем.

Девочка почти полгода бредила любовью, чуть не вылетела из-за избытка эмоций с курса.

Сева был обходителен и ласков. От его прикосновений София едва не падала в обмороки. То же самое происходило с девушкой ночами, стоило только представить встречу с любимым.

Мальчишка имел у девочек успех, но любить не был способен.

Северьян грубо порвал связь с Софией, как только добился её интимной благосклонности.

Было больно. Девочка долго находилась в депрессии, много раз замышляла уход из жизни, даже писала прощальные письма для родителей.

Если бы не Ромка Шершнёв, друг детства, спасший Софию от рокового шага, возможно, её уже вспоминали бы только в дни рождения и смерти.

Ромка был настоящим другом.

С тех пор как её предали, отношения с мужчинами не складывались. А Ромка…

Ромка, это Ромка, этим всё сказано.

С ним можно говорить обо всём, даже о том, о чём нельзя ни с кем другим.

С ним всегда замечательно, но у него была девушка, Катя Рохлина. В их отношения София не лезла, никогда не расспрашивала, а Сева не любил распространяться на интимные темы.

Она часто всматривалась в лицо его подружки, пыталась прочесть, как та к нему относится, даже немного ревновала.

Единственное, что София знала точно, что любовь у этой парочки было непростой. Месяцы пылких чувств, эмоциональных подъёмов перемежались неделями конфликтов и ссор, изматывающими расставаниями, азартными телефонными баталиями.

Несмотря на сложности отношений, это была настоящая любовь, иначе, почему бы сражение или романтический поединок длился уже больше пяти лет.

Роман сильно страдал оттого, что не мог отыскать точку равновесия.

Последнее время София была предельно одинока. Ромка не приходил, не звонил, не давал о себе знать. Похоже, между влюблёнными опять происходило что-то неприглядное.

Женщине было ужасно жалко друга. Она много думала об их отношениях, таких искренних и близких, но отстранённых и далёких одновременно.

София не могла понять свои чувства. Всех мужчин она сравнивала с Романом. У каждого находила массу изъянов и несоответствий.

Что-то в их дружбе было не так.

Но что?

Женщина невыносимо нуждалась в любви, мечтала о ласке, грезила взаимными чувствами, но особенными, такими, когда можно быть уверенной на все сто процентов и даже больше.

Такого человека она знала только одного – Романа.

Но он друг.

Да, бывали и у них моменты близости. София много раз позволяла Ромке обнимать себя, утешать, даже поцелуи случались, но добродетельные, отеческие.

В них не было страсти.

Роман видно просто не знал другого способа успокоить женщину, передать ей свою уверенность и сочувствие.

Софии казалось, что он делает это с определённым безразличием, бесполо.

Друг никогда в такие моменты не переступал черту, не давал повода почувствовать своё мужское начало.

Он утешал её как ребёнка.

София понимала, знала, что молодой мужчина всегда в отношениях с женщинами подчиняется инстинкту самца, более сильному, чем глубокие чувства, желает иметь с ними секс, но ничего подобного, никакой страсти в отношении себя от Ромки не видела, не чувствовала.

Казалось, он был холоден даже тогда, когда целовал в губы.

Он ни разу не дотронулся похотливо до её груди, не дрожал, проводя ладонями по её лицу, не прижимал с вожделением.

София не могла воспринимать его нежность как интимную ласку.

Роман не такой.

А какой он, какой? Почему мысли о нём занимают так много сил и энергии? Ведь он друг. Просто друг.

Ромка не был стеснительным, запросто мог намекнуть, что не прочь переспать с ней. Но делал это деликатно и так тонко, что это можно было принять за шутку.

Когда между Ромкой и Катей проскакивали искры раздора,  София в свою очередь начинала реанимировать его искалеченную душу, тоже сближением тел и душ.

Иногда в такие минуты они лежали на кровати, тесно прижавшись, передавая взаимное тепло, искреннее участие и нежность, способную исцелять.

Роман гладил Софию по голове, перебирал её локоны, уткнувшись в шею. Иногда они вместе плакали.

Было приятно, уютно, их тела обволакивало истомой и нежностью.

Ромка несколько раз предлагал начать интимные отношения, ласково заглядывал в глаза. Словно проверял реакцию.

София считала, что уступать, потакать его слабости не нужно: это может разрушить самое главное – дружбу.

И вот ей уже двадцать семь, а любви всё нет и нет. Теперь и Ромка исчез.

Зато мысли о нём и чувства всегда были с ней, точнее в ней.

София всё чаще думала о Ромке, представляла, как они лежат, обнявшись, как он…