Любовь – игра, в которой всё серьёзно
- -
- 100%
- +
Петька возбудился не в меру, принялся раздевать её дрожащими руками, накручивая неуёмное желание, от которого горело и сладко ныло внутри.
Под задранной до самого бюстгальтера тканью платья вибрировал в такт дыханию соблазнительный животик. Нежная упругая кожа, которую Петька начал исследовать губами и гладковыбритой щекой, пахла желанием и страстью.
Осторожно приподняв пальцами резинку трусиков, лейтенант заглянул в запретную зону, где кучерявилась причёска интимного рая, вход в который был практически свободен. Разве может эта пигалица оказать серьёзное сопротивление?
Медленно, словно тайком лезет в чей-то карман, Пётр приспустил трикотажную ткань, обнажившую треугольник вожделения, принюхался к благоуханию непорочного интимного благовония, отчего у него закружилась голова, и вырвался стон влечения.
Илона повернулась набок, подтянула к животу колени, почмокала губами и улыбнулась.
Пётр сходил с ума от подступившего к самому горлу желания, но решиться на большее не мог.
Укусив до крови ладонь, сжав до скрежета челюсти, чуть не перемолов в песок зубы мужчина убрал от желанного тела руки, подтянул трусики и одёрнул подол, не в силах восстановить сбившееся дыхание и унять биение сердца.
С досадой посмотрев на спящую, ничего не подозревающую девочку, он безжалостно врезал себе по скуле.
– Идиот. Она же девственница, она доверилась тебе. Так нельзя, нельзя!
Пётр взял бумагу, ручку, накарябал вибрирующей рукой несколько кривых строк, чтобы ждала. Разговор, мол, есть и вообще. Положил сверху записки несколько денежных купюр, чтобы хватило его дождаться, и ушёл.
На выходе из комнаты вернулся, вытер со лба пот, перекрестился, хотя давно ни во что не верил, и поцеловал девочку в губы. Нежно, еле дотронулся, чтобы не почувствовала, не проснулась, но изысканный вкус успел почувствовать.
– Сладкая, желанная, – успокаивал и уговаривал Петька себя, – иди, иди уже скорее, не буди лихо. Торопись, пока силы есть не совершать непоправимое.
Петруха опрометью выбежал из дома, даже с хозяевами не попрощался, хотя видел Яночку краем глаза.
– Совсем чокнулся. Надо же, придурок какой. Девочка! Да и хрен бы с ним. Мало я девочек бабами сделал? Между прочим, не всегда по их желанию. Была бы ещё бы одна до кучи.
Для того их и рожают, чтобы нас ублажали. Бабы только ноги расставлять годятся, да и тому учить нужно. Какой от неё прок, от её целомудренности?
Из Илонки неплохая боевая подруга вышла бы. Любо-дорого. Может быть того, вернуться? Чего из себя мальчика-одуванчика строить? Сделал дело – гуляй смело. Бабы тащатся от тех, кто совратил.
Ладно, пусть пока дитём поживёт. Думать нужно, как дальше поступить. Окрутила зараза. Тьфу на неё! Сниму сейчас шмару посимпотнее: чтобы сиськи как резиновые мячики, талия осиная, задница как орех и пулемётной очередью до самых кишок расстреливать буду, пока дух не выпущу. Пусть сука старается, пусть лечит советского офицера от любовного недуга. Идиот, ну, брат и идиот же ты!
Если одной тёлки не хватит, другую возьму. Мне не откажут. Это надо же, до чего деревенская дурочка бравого лейтенанта перед боевым вылетом довела? Куда годится? Нет, нужно сразу двух давалок брать. Пусть работают. Трясёт всего.
Если живой вернусь, оттрахаю эту Илону как последнюю, как…
Да нет же. Чего, правда, ****ей не хватает? Ну, одолею её, силу покажу, дальше что? А если руки на себя наложит срама спасаясь? Бабы – они же дуры набитые. Чуть что – изнасиловали, чести лишили. Тьфу! Радоваться нужно, что настоящий мужик грёбаной щелью не побрезговал, а они… Дуры!
Нет, Илона не такая. Она чистая, солнечная. От неё материнским молоком и спелыми фруктами пахнет. А не похотью, как от всех этих…
Господи, какого чёрта я за неё судьбу определяю. Разве нельзя по уму жить, чтобы всем хорошо было? Да она сама в меня втюрится, дурень, если с подходцем, ласково. Насильно потом не оторвёшь от настоящего секса. С моими-то эротическими способностями.
А вон и девки. Боже, какие же они в сравнении с Илонкой убогие. Да нахер они мне нужны? Я что, конь в охоте или свирепый кролик? Девчонка улыбаеьтся, доверилась, а я… Осёл ушастый. Самый настоящий осёл у которого мужское достоинство больше, чем мозг.
Хотя, вон та, Маринка, ничего вроде бабёшка, в теле, старается угодить, подмахивает. И эта, Леночка, тоже классно ноги задирает.
Чего это я вдруг копаться начал? Девки как девки. Как батя говорил, – с лица воду не пить. Между ног у всех одинаково. Лишь бы в охоте были и здоровые.
Рассуждая, Петька резвым шагом направился к жрицам любви, вызвав в их рядах неожиданный переполох. Девочки начали оправляться, демонстративно вытащили расчёски и помаду, начали стрелять глазками, оглаживать бёдра и груди.
– Петруха, товарищ лейтенант, к нам подруливайте. На любой вкус девочки.
– Некогда мне с вами, – неожиданно даже для себя заявил Петька, – ночью боевой вылет, выспаться нужно.
– Как знаете, лейтенант Полуянов. Завтра для вас может не случиться.
– Ты что сейчас шалава сказала? Зашибу суку! Красотка, бля! Зубы сперва вставь. Сиськи до пупа висят, ноги кривые, рожа страшная, а туда же…
– Ты чего, Петь! Вчера нравилась, всю ночь не слезал, в любви признавался.
– На безрыбье и рак рыба. Мы же воблу под пиво хвалим, вот и я… того… И вообще, взяли моду, офицера обсуждать, мать вашу! Справки у вас есть о состоянии здоровья? Развели тут бордель! Шалавы. Чтоб больше вас здесь не видел!
– Какая муха тебя укусила? Мы же тебе почти родными стали. Можно сказать, боевые подруги. В огонь и в воду, как декабристки. Я у вас, Петенька, каждый прищик на жопе изучила.
– Декабристки хреновы, задаром сиську ущипнуть не дадите.
– Девки, да он влюбился, зуб даю. Витька Трошин, сколько нас пользовал, а как жениться решил, мы все для него разом оказались ****ями. На свадьбу-то позовешь?
– Да пошли вы! У вас каждый день свадьба, да не одна.
– Ну, девки, что я вам говорила? Иди уже, девственник хренов, свистульку не забудь продезинфицировать, а то сделаешь невесте свадебный подарочек. Она очень обрадуется.
– Цыц, свиристелки!
Петька шёл и злился. На себя, на девок, на Илонку, будь она неладна.
– Ну чего у неё такого, чего у других девчонок нет? Всё на тех же местах. Ни одной лишней детали, ничего выдающегося, кроме целки, да и та под вопросом. Чем она меня загарпунила? Чем, спрашиваю? Гипноз, приворот?
Ага! Вот прямо специально охотилась, делать ей больше нечего. Всю Киргизию пешком обошла, а на меня глаз положила.
Держи карман шире. Сам за ней набегаешься.
А с чего, собственно, бегать за ней? Эка цаца!. Нет, Петруха, с этой игрой надо заканчивать. Может сразу в дурку сдаться? Только туда мне и дорога. Девка-то так себе, второй сорт: ни кожи, ни рожи. Одни глаза…
Зато, какие глаза! Чудо из чудес. Глядит – словно губами ласкает. От одного взгляда всё нахрен встаёт. На неё только смотреть и можно. Чертовщина право-слово.
Сладкая, зараза, желанная. Но девки на проходной дешевле обойдутся. Зачем я их только послал?
Ну и хрен с ними. Больно мне эти мокрощёлки нужны. Многостаночницы. Сегодня здесь, завтра – там. Лечись потом.
Илоночка. Имя-то, какое. Как колокольчик. Звучит, переливается. И-ло-ноч-ка…
Ночка, бля! Ага, без сна да с больными яйцами, а утром в бой. Башка дурная, хрен болит, руки как у алкаша трячсутся. Моджахеды трах-бах из зенитки и в куски. Она что ли мои останки оплакивать будет? Больно ей надо.
С чего бы ей страдать? Я для неё кто? Она меня знать не знает. Разок поцеловал и размяк? Так она том факте ни сном, ни духом. Ромео! Побереги себя, брат, для других побед. Летай, Петруха, во славу Родины, пока летается. И трахай всё, что шевелится. Жизнь коротка.
Широко расставляя ноги, с идиотским выражением на лице Петька побрёл в казарму. Заснуть не удалось. Даже ужинать не стал – аппетит испарился.
Мозги постепенно превращались в кисель, проворачивая каждую мысль всё с большим усилием. Зверёк между ног ни на мгновение не давал покоя. Пришлось посреди ночи идти под холодный душ, чтобы успокоить любовный зуд.
Продрогший, измученный и злой Петька снова попытался заснуть. В этот момент включили свет и объявили боевую тревогу.
Как назло, когда уже отбомбился, на развороте борт зацепило снарядом. Реакции на опасную пробоину не последовало, в голове вместо обычно чётких мыслей и автоматически выполняемого алгоритма действий, в пустоте плавала мутная жижа безразличия.
Нужно бы катапультироваться, но Петька о таком варианте спасения просто забыл. Попытался планировать, кое-как встал на крыло, пошёл на медленное снижение. Что и как происходило дальше, убей – не помнит. Грубо, едва избежав взрыва сел на пузо, почти удачно.
Машину приземлилась на минном поле, на территории, контролируемой нашими войсками. Позже за проявленную доблесть, за героизм и спасение боевой машины ему присвоили внеочередное звание, вручили орден.
Всю дорогу до базы в мозгу вертелась единственная мысль, – хоть бы Илонка дождалась.
Облик девочки стоял перед глазами.
– Какой же я идиот. Яркие девки с проходной в подмётки ей не годятся. Просто Илонкина красота не каждому видна. Я рассмотрел.
На его счастье, дуракам всегда везёт, не получил парень ни одного серьёзного повреждения.
В казарме Петька проспал до самого обеда. Проснувшись, отпросился в увольнение и отправился к Илонке.
Бежал всю дорогу, не замечая окружающего, с одной единственной мыслью, – если бы не эта милая девочка, меня бы уже не было. Я ведь почему машину посадил? Про Илону думал, ни о чём больше мыслить не мог.
Илонка с Яной сидели в саду.
Девушка вскочила и иноходью понеслась к Петьке. Немного не добежав встала как вкопанная, опустила глаза в пол.
– Здравствуйте, Петя!
– Илонка, миленькая, как же я рад тебя видеть. Выходи за меня замуж.
– Без любви? Мы же ничего друг о друге не знаем. Не знакомились, не гуляли, в любви не клялись. Так не бывает. Это неправильно.
– Скажи, что я, по-твоему, сейчас делаю?
– Не могу я за тебя замуж.
– Это ещё почему?
– Потому, что я тебе не верю.
– Когда же я успел тебя обмануть, что-то не припомню.
– Обниматься без спроса лез, раздевал тайком, целовал в губы. Мало, да!
– Ты же спала, откуда такие подробности знаешь?
– У меня сердце замирало, до того страшно было, что ты со мной можешь сделать
– Я тебя тоже жуть как боялся.
– Мне так не показалось, хозяйничал под одеждой уверенно. Почём зря тебя ругала. Как же ты додумался замуж меня позвать? Теперь уже не страшно?
– Я бы так не сказал.
– Ты же боевой офицер, лётчик. Смелее Петя, не думала, что мужчина может быть застенчивым романтиком. Чем же я тебе понравилась?
– Всем, Илоночка. Ты самая… Я тебя… Короче… Я вино принесу или как?
– Слова не мальчика, но мужа. И все про любовь. Или я ошиблась?
– Нет, то есть да… Конечно про любовь. А ты?
– Что я?
– Ты меня любишь, Илона?
– А ты меня, Петя, любишь?
– Ну, если замуж зову… могла бы сама догадаться, что люблю.
– Честно, откровенно, чувственно. Ты мне, Петенька, сразу приглянулся, особенно эти замечательные уши.
Петька засмущался, раскрасил свои выдающиеся локаторы малиновым цветом и потупил взор, словно красна-девица на выданье.
– Полюбил я тебя, Илонка, сам не знаю за что. Всю жизнь мне перевернула, зараза такая.
– Оригинальное, изысканное, нежное признание. Я тоже не знаю, за что ты меня полюбил. Наверно потому, что я красивая?
– Ну да! Красивая.
– Нежная, добрая, скромная, милая, так?
– Вот именно. Короче договорились. Целоваться уже можно?
– А давай поцелуемся. Давно пора. Нерешительный ты Петенька, слишком скромный. С таким характером можно до старости бобылём остаться. Я согласна.
– Правда! Илонка, радость моя, я всю жизнь тебя искал. Сам себе не верю.
– Я о семье и свадьбе всю жизнь мечтала. Не обманешь?
– Провалиться мне на этом месте, если… Илонка. Моя Илонка!
– Ну, уж нет, Петенька, пока ещё не твоя.
– Не понял. Ты же сказала, что согласна стать моей женой.
– Моя фамилия Кирпикова, а твоя – Полуянов. Торопишься, милый Петенька. Нам с тобой ещё познакомиться нужно.
Всё могло быть иначе Часть 1
Как оставить без ответа
Фразу, брошенную залпом:
"Ты пошла бы на край света,
Если б я тебя позвал бы?!"
Как же объяснить, мой милый,
Чтобы не смотрел нахмурясь?
Я туда уже ходила -
Постояла и вернулась.
Елена Исаева
Ласковое, но холодное осеннее солнце создавало странную иллюзию тепла, заставляло щуриться, подставлять лицо приятно щекочущим кожу лучикам, хотя температура на улице была совсем не комфортная, и одеться пришлось в довольно тёплые вещи.
Ещё вчера, не переставая, моросил промозглый дождь, навевающий тоску и грусть, которую даже хорошая погода и бутылка вина не сумела окончательно развеять.
Коротенькую осеннюю аномалию отчего-то называют бабье лето, намекая на то, что радость и блаженство состояния хрупкие и быстротечные.
Задумываться над тем, почему женское счастье такое непродолжительное совсем не хотелось, но уныние и меланхолия прочно поселились где-то внутри тела, навевая сентиментальные мысли, выдавливающие слезу.
Под настроение, словно провидение умеет читать мысли, подвернулся сборник стихов с таким же настроением. Девушка прочитала несколько строк.
“Утомлённые мысли бестелесно упали в прах минувшей печали…” вещала поэтесса, усиливая щемящий душу эффект, отчего солёная капелька стекла по щеке прямо на книжный лист.
Марина закрыла книжку, залпом выпила бокал вина, нервно швырнула его в стену и зарыдала.
Находиться в замкнутом пространстве квартиры стало совсем невыносимо, нечем стало дышать.
Девушка умылась, на скорую руку привела в относительный порядок лицо, выбежала на улицу, и направилась по волглой, разъезжающейся лесной дорожке, лишь бы двигаться.
Марина Леонидовна, ей всего-то двадцать три года, но положение и статус вынуждают представляться именно так, изо всех сил пыталась развеять туман не совсем приятных воспоминаний. Увы, тщетно.
Ей становилось всё хуже и хуже.
Выглядела девушка довольно странно: полностью расстёгнутое дорогое пальто, болтающееся до самой земли вечернее платье с грязным уже подолом, модельные туфли, на которые налипли килограммы глины.
На стройной шее болтается шикарное колье с бриллиантами, на тонких запястьях массивные, ажурной выделки браслеты, усыпанные драгоценными камнями в несколько рядов, в руках дизайнерская кожаная сумочка, из которой торчало горлышко от винной бутылки.
Её лицо было похоже на маску печального мима с нарисованными разноцветными слезами, которые размазаны вместе с краской.
Марина Леонидовна еле волочила шикарные ножки в прозрачных колготках телесного цвета, которые мужу привезли то ли из Лондона, то ли из Парижа, с пудовыми гирями из дорожной грязи.
Ей всё равно куда идти. Жизнь, ещё сегодня ночью казавшаяся раем, открыла внезапно потайную дверь, показав изнанку высокого социального статуса.
Средь шумного бала, когда веселье было в самом разгаре, когда музыка и танцы развернули душевные струны, подарили ощущение эйфории, когда жизнь фонтанировала лучшими проявлениями, когда всё складывалось лучше некуда…
Да-да, на самом пике блаженства, от избытка впечатлений, чувств и усталости Марине Леонидовне захотелось несколько минут тишины.
Счастья стало так много, что она не могла с ним справиться. Несколько минут, всего несколько минут посидеть с закрытыми глазами, переварить избыточные эмоции, плещущие через край, этого достаточно.
Мариночка, женщина впечатлительная.
Жила себе, жила обыкновенная девушка, не хуже и не лучше других: симпатичная, невесомая, нежная, как и все представительницы её поколения, вступившие в пору чувственности.
Разве можно не быть соблазнительной, обворожительной и кокетливо-привлекательной, когда тебе слегка за двадцать и созревшее тело требует романтических ощущений?
Любовь, во всяком случае, грёзы о ней, стучали в висках, излучая вокруг импульсы восторженного желания. В пору цветения любая жизнь благоухает и источает красоту, призывая наслаждаться.
Мариночка не была исключением из правил.
Ещё в школе между девочками все разговоры были в основном о мальчишках, о любви и свадьбах. Маленькие шалуньи загодя примеряли в мечтах подвенечные платья, учились флиртовать и предъявлять свои зреющие прелести.
Тогда ещё и смотреть-то было особенно не на что: плоские грудки, узкие бёдра, тоненькие, как спички ножки с узловатыми коленками, сбитыми в кровь в процессе девичьих игр, обгрызенные ногти.
Ну и что? Зато совсем скоро им будут завидовать те, кто на несколько лет младше.
Мариночка превратилась из серой уточки в белую лебедь немного раньше, чем одноклассницы. Спелые округлости появились в четырнадцать, а в пятнадцать, чтобы её провожать и поднести портфель, нужно было занимать очередь.
Королевой она не была, но привлекательность и свежесть делали своё дело, обеспечивая девочке бесперебойно обойму поклонников. Ей было из чего выбирать, и она это делала как истинная принцесса, не обращая внимания на всех подряд.
Мариночка искала своего, лучшего, и он не замедлил появиться. Правда, немного позднее, когда ей исполнилось двадцать. Она сохранила для него целомудренность и свежесть.
Антон Фёдорович ухаживал талантливо, красиво, блистал умом и галантностью, был нежен и добр.
Как в такого кавалера не влюбиться?
Конфетно-букетный период растянулся почти на год. Марина не спешила с выбором, не подгоняла романтические чувства. Она хотела разобраться в себе и любимом.
Тогда он был просто Антошенька: милый забавный паренёк с горящим взором и душой поэта. Ему легко удавалось всё, начиная от учёбы и заканчивая танцами.
Двигался мальчишка виртуозно, водя Мариночку по танцевальной площадке, словно делая предложение. Впрочем, так оно и было.
Но в любви Антон признался несколько позднее, когда расписались и сыграли свадьбу, видно считал этот факт очевидным.
Антон замечательно пел, аккомпанируя сам себе на гитаре, рисовал, сочинял стихи, пусть не вполне талантливые, но чувственные, с искрой. Его музой непременно была Мариночка. Он её боготворил, в буквальном смысле носил на руках, которые её хрупкое тельце прижимали к широкой груди.
В объятиях любимого девочка была уверена, что и парень от неё без ума, чувствовала себя защищённой и нужной. Это было видно по всему.
Юноша млел, дотрагиваясь до любимой, особенно, когда один за другим целовал миниатюрные пальчики с детскими ноготками.
Как чувственно он держал её ладони, сколько любви и нежности светилось в пронзительном взгляде.
От его присутствия Мариночка цепенела, дыхание её становилось горячим, сердечко заходилось от трепета, лицо и шея покрывались румянцем, на лбу выступала испарина.
Но было и нечто ужасное – её трусики отчего-то становились мокрыми.
Из-за этого девочка считала себя безнравственной и распущенной. Разве можно так реагировать на друга? Он ведь ещё даже не жених. Как ни пыталась Мариночка отогнать видения, в которых милый обнимал её и целовал, совсем не ладони, стыдно сказать куда – в губы.
Сны и видения появлялись всё чаще, пробуждая небывалую чувственность. Мариночку накрывало пеленой блаженства, грудки томительно ныли от предчувствия сладостных ощущений, сосочки буквально распирало, заставляя к ним прикасаться.
Девочка просыпалась в поту, потрясённая переживаниями. Каждая клеточка тела стонала от удовольствия, эмоции переполняли, унося в некое подобие путешествий, но не в пространстве, а внутри своего тела, даря неведомые впечатления, которые хотелось повторять вновь и вновь.
Позже эти видения воплотились в реальность, только были гораздо ярче.
Первые месяцы совместной жизни буквально впечатались в память, как самые счастливые мгновения жизни. Их отношения были похожи на медленный танец, эмоции и переживания зашкаливали, заставляя сгорать заживо в огне страстей.
Что же они тогда вытворяли, уму непостижимо, но ей совсем не было стыдно. Напротив, каждое движение казалось чистым и непорочным, не смотря на то, что совершались по её мнению развратные действия, причем теми местами, которые даже упоминать считается неприличным, которые принято скрывать от постороннего глаза, даже не называть по возможности.
Какие глупости, разве можно считать пошлым то, что заложено природой, как акт любви? И что теперь? Как жить с тем, что Марина увидела и почувствовала сегодня?
А увидела она те же самые действия и движения, но вульгарные, безнравственные, пошлые.
Праздновали юбилей какого-то местного чиновника довольно крупного ранга. Всё было красиво и пристойно. Марина Леонидовна немножко устала, у неё закружилась голова, гудели ноги от высоченных каблуков, к которым она никак не могла привыкнуть.
Все кабинеты на первом этаже были закрыты, в вестибюле и коридорах обнимались и разговаривали парочки.
Девушка, не задумываясь, пошла в кабинет мужа, который точно был открыт, ведь там они разделись.
То, что она увидела, не просто смутило или выбило из колеи, уничтожило, вывернуло мозг наизнанку.
Когда же это началось? Когда!
В слезах прибежав домой, Марина Леонидовна достала из бара бутылку вина, кажется французского, очень дорогого, из какой-то коллекции, отхлебнула. Кислятина. Крымские вина ей нравились больше.
Впрочем, какая разница, чем напиться, чтобы потерять сознание и не помнить, что увидела?
Муж Марины Леонидовны – крупный чиновник в областном железнодорожном ведомстве. На вечеринках Марина не однажды слышала, как за глаза Антона Федоровича называли парашютистом. Говорили, что такие должности просто так не дают.
Собственно, какое это имеет значение? Просто её муж особенный. У него талант. Человек умеет ладить, умеет руководить. Он всё может и не абы как – лучше всех. Значит, должность досталась ему по праву.
Когда они поженились, Антон тогда только закончил учиться, его сразу поставили начальником участка. Он справился. Естественно, его начали продвигать. Кого же ещё?
Они уже тогда жили неплохо, в расходах особенно не стеснялись.
А однажды сияющий Антошка пришёл, подхватил Мариночку на руки, закружил, покрыл лицо и шею поцелуями. Его распирало от радости и гордости.
Ну и пусть. Он же не для себя одного старается.
– Мариночка, радость моя, с сегодняшнего дня ты Марина Леонидовна и никак иначе. Если кто-то посмеет обратиться к тебе без отчества, откажи ему от дома и задави презрением.
И меня не смей называть иначе, чем Антон Фёдорович, даже дома. Наедине тем более, чтобы не унизить меня нечаянно перед холопами. Я теперь ого-го как взлетел. Даже боюсь вслух произнести название должности.
Как мы с тобой заживём, любимая, тебе и присниться не может. Одеваться теперь будешь только в фирму, есть и пить одни деликатесы. Ты теперь по местной табели о рангах – графиня. В золоте и бриллиантах купаться будешь. Вот так!
Однако с того дня всё пошло совсем не так. Не пошлО, а пОшло, вульгарно.
Называли, правда, Марину по имени с отчеством, ручку целовали и заискивали, но это скорее бесило и расстраивало, чем радовало.
Долго не могла Марина Леонидовна привыкнуть к таким церемониям, не по себе было.
Позже привыкла, приспособилась, хоть и не испытывала приятных чувств: надо так надо. Статус требует. Нельзя подводить мужа.
Не так много времени прошло, как Антон Фёдорович окончательно застолбил себе место на чиновничьем Олимпе, почувствовал, что ему теперь дозволено всё.
Приходит со службы важный, медлительный, надменный, начинает брюзжать и приказывать.
– Не прислоняйся, костюм помнёшь. Ты что, не мылась сегодня? Чего от тебя бабой воняет? Духи французские для чего тебе покупаю? Девочка должна цветами и фруктами пахнуть.